- -
- 100%
- +
«Перверсивную (извращенную) личность не заботит правда или ложь; для неё имеет значение лишь эффективность; кому какое дело, является ли то, что он говорит, в действительности фактом или вымыслом, покуда оно правдоподобно»
Поль-Клод Рекамье
Все события и персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.
Глава 1
– Мама, мама, посмотри, как я могу!
– Саша, не убегай далеко, – голос женщины гулко тонул в тумане.
В парке было пустынно. В межсезонье по набережной и аллеям почти никто не гулял. Влажный воздух цеплялся за деревья, скамейки и редких прохожих.
Ворона перелетела с ветки на ветку, выбирая место поудобнее, откуда можно было бы разглядеть людей. Ей нравилось наблюдать за ними: суетливыми, спешащими, вечно чем‑то занятыми.
Ворона повернула голову. Её внимание привлекла одинокая троица: красивая женщина с грустной, отстранённой улыбкой, мужчина в инвалидной коляске – ухоженный, но с пустым взглядом, и мальчик, который то отбегал, то снова возвращался к женщине.
Женщина шла медленно, осторожно, будто боялась потревожить тишину, и подошла к замершему на дорожке мальчику.
– Она следит за нами… – прошептал он.
Мужчина тоже посмотрел на ворону. Их взгляды встретились, и ворона громко каркнула, будто прогоняя незваных гостей. Все трое вздрогнули.
Женщина ускорила шаг, подтолкнув коляску, словно стараясь уйти от настойчивого, всё видящего взгляда.
Мужчина прикрыл глаза. На лице его отразилась гримаса, он попытался что‑то сказать, но вместо этого вырвалось неопределённое мычание.
– Не волнуйся, это не по твою душу, – сквозь зубы, едва слышно произнесла женщина и поправила плед, сползший от неуклюжего движения.
Ворона. Павел, так звали мужчину в коляске, помнил её. Да, он помнил этот взгляд. Когда‑то, много лет назад, на кладбище… Тогда тоже было сыро и холодно, и чёрная птица раскачивалась на ветке, наблюдая за ним.
Сколько времени прошло? Пятнадцать лет? Или вечность? Он не любил вспоминать тот день. Но память упрямо возвращала его туда – к похоронам, к дрожащим рукам, к чувству вины, которое не отпускало до сих пор. Он попытался отогнать воспоминания, но они, как всегда, оказались сильнее.
– Я знаю, – тихо сказала женщина, не глядя на него. – Воспоминания – это твоя роскошь. Тут я бессильна.
В этот момент из‑за кустов вышла трёхцветная кошка и подошла к ним, потеревшись о ноги женщины.
– Мама, а трёхцветная кошка – это к счастью? – неуверенно произнёс мальчик, словно опасаясь, что его могут поругать.
– Да, милый. Но не для всех и не всегда, – ответила она и на секунду встретилась взглядом с мужчиной в коляске.
Очень давно, когда этого мальчика ещё не было рядом, а мужчина в коляске был энергичным и полным сил, в их доме уже жила кошка.
В тот день, когда у них появился котёнок, утро было почти смешно идеальным. На столе – льняная скатерть, накрахмаленные тугие салфетки, фарфор, натёртые до блеска бокалы, приборы по линейке. Они завтракали под тихий Синатру, неспешно ели, пили ароматный кофе и делились планами на день: у неё – выставка и встречи с дизайнерами, у него – контракт и юристы.
Правила в этом доме устанавливал он, а она их принимала и выполняла.
Сейчас, вспоминая, она только грустно улыбнулась своим мыслям. Какой же дурой она тогда была, играя по установленным правилам и изображая из себя идеальную жену‑хозяйку.
В то утро она первой заметила за окном маленького взъерошенного котёнка, прижавшего нос к стеклу.
– Ой, смотри, кто к нам пожаловал! – женщина выскочила из‑за стола и выбежала на крыльцо. Она вернулась с мокрым, дрожащим комком шерсти, бережно прижимая его к себе.
– Он же грязный, неизвестно откуда. Может, больной какой‑нибудь, – поморщился мужчина.
– Ничего, отмоем и вылечим, если надо. И это – она, а не он, – поправила женщина. – Давай её оставим, раз уж сама пришла, пожалуйста. Ну не случайно же появилась! У тебя была кошка в детстве, и у меня была кошка, мы с ними дружили… Видишь, как всё совпало, – продолжала она. – Твою звали Муркой, и мою тоже Муркой. И эту назовём Муркой!
Тогда она и подумать не могла, что именно Мурка станет тем ключиком, который приоткроет их общий ящик Пандоры.
Интересно, если бы мы тогда не взяли котёнка, всё было бы иначе? – мелькнуло у неё.
Вслух же она сказала:
– У твоего папы в детстве была кошка Мурка. Правда, дорогой? – обратилась она к мужчине и, не дожидаясь его кивка, продолжила: – К животным, как и к людям, мы привязываемся. И когда теряем – бывает очень больно.
Она вдруг рассмеялась громко, почти хрипло:
– Хотя иногда – совсем нет. Правда, Павел? Ты это лучше всех знаешь.
Мужчина знал, о чём она говорит.
Да, он помнил: у него, когда‑то была маленькая кошечка Мурка. Свою Мурку он любил. Она всегда была рядом, когда он был ребёнком. Запрыгивала ему на колени, мягко перебирала лапами и урчала, как маленький мотор.
Мать раскладывала по комнате разные куски материи, доставала яркие журналы. Объясняла, какие ткани сочетаются, а какие нет, чем отличается твид от букле, шёлк от крепдешина. Ему нравились эти занятия – и нравилось, что Мурка всегда рядом. Кошка внимательно наблюдала за яркими тряпками и упорно усаживалась ровно на тот кусок ткани, который именно в этот момент был нужен. Они с матерью смеялись. Им было хорошо.
Всё закончилось в один момент: отец с силой отшвырнул кошку ногой. Мурка зашлась в крик, заползла под стол, и они с ним – мальчик и кошка – долго сидели там, боясь выйти. А потом она просто исчезла.
Так же, как и его Мила.
Слеза выступила в уголке его глаза.
Женщина, словно почувствовав, наклонилась к нему и вытерла лицо.
– Память и слёзы – это то, что я не могу у тебя забрать, – прошептала она.
Женщина уже собиралась свернуть с аллеи, когда позади раздались шаги. Она обернулась – к ним приближался мужчина средних лет. Он остановился на почтительном расстоянии, чуть склонив голову.
– Простите, я могу вам чем‑то помочь? – спросил он, глядя на женщину, затем на мальчика и на мужчину в коляске.
Женщина настороженно посмотрела на незнакомца. Она уже привыкла к взглядам – на коляску, на мальчика, на неё. Но в этом внимании было что‑то другое: не жалость и не простое любопытство.
– Спасибо, мы справимся, – ответила она, чуть крепче сжав руку мальчика.
Саша спрятался за её спину, бросив быстрый взгляд на мужчину.
Незнакомец не настаивал, но задержался рядом, словно что‑то в этой троице не давало ему уйти. Он ещё раз улыбнулся, кивнул и медленно пошёл дальше по аллее, время от времени оборачиваясь, будто не хотел терять их из виду.
Женщина проводила его взглядом, потом, не отпуская мальчика и подтолкнув коляску, двинулась дальше по парку.
Ворона, наблюдавшая за ними с ветки, громко каркнула, словно предупреждая: чужой. Женщина снова обернулась и смотрела ему вслед, пока фигура незнакомца не растворилась в туманной аллее.
Мысль о том, что у него приятная внешность, скользнула, как тень, и спряталась где‑то глубоко.
Глава 2
Иван Сергеевич Белов – так он обычно представлялся при новых знакомствах, а для друзей оставался просто Вано – остановился, дойдя до конца аллеи.
Ему показалось, что прохладный воздух ещё хранил запах духов женщины, скрывшейся в тумане. Давно никакая встречная не оставляла после себя следа даже в его памяти, не то что в воздухе.
Он вдохнул глубже, словно пытаясь удержать аромат, и пошёл дальше, стараясь не думать о странном ощущении, которое оставила эта встреча. Но перед глазами всё равно всплывали детали: грустная улыбка женщины, мальчик с настороженным взглядом, мужчина в коляске. Все трое казались чужими в тиши старого парка.
Вано невольно вспомнил собственное одиночество. Он давно привык быть наблюдателем, не вмешиваться в чужие жизни, но сегодня что‑то зацепило. Может, этот женский взгляд – глубокий и усталый. Или мальчик, который держался за неё так крепко, будто боялся исчезнуть.
У выхода из парка он остановился, оглянулся ещё раз и, не увидев никого, энергично зашагал дальше, привычно отмеряя дневную норму шагов.
Мысль крутилась настойчиво: почему его не отпускает эта троица? И почему кажется, что он уже видел эту женщину раньше?
Он попытался отогнать ощущение дежавю, но оно только усиливалось. Память у него была отличная – на лица, голоса, мелочи. Возможно, это просто игра воображения, а возможно, память подсовывает обрывки давно забытых лиц и историй.
Он шёл по пустынной улице, прислушиваясь к собственным шагам, и вдруг поймал себя на том, что невольно улыбается. Встреча с незнакомкой и её странной семьёй будто выдернула его из привычной рутины и на секунду заставила почувствовать себя живым.
Вано достал телефон, взглянул на экран – ни одного нового сообщения.
В офисе уже привыкли: в отпуске его не трогают. У него было две недели времени, которое принадлежало только ему.
Он убрал телефон в карман и ускорил шаг, решив, что завтра обязательно вернётся в парк.
Едва он вошёл в холл ресторана отеля, к нему сразу подошла управляющая.
– Вы не будете возражать, если мы к вам за столик подсадим девушку? Я помню, вы просили приватности, но свободных мест не осталось.
Вано было сложно отказывать женщинам, когда те так мило складывали руки на груди.
– Я подумаю, – улыбнулся он, направляясь к своему столику.
– Добрый день, извините, что нарушаю ваше уединение, – произнесла девушка приятным голосом. – Меня зовут Людмила.
Она была хрупкой, с прямой спиной и внимательным, цепким взглядом. Иван отметил, как её глаза будто изучают его, и это слегка насторожило. Но он решил не придавать значения – всё‑таки отпуск.
– Иван, – он протянул руку. – Присаживайтесь. Вы на сколько здесь, на неделю или две?
– Две.
– Значит, две недели мы с вами будем завтракать вместе, – улыбнулся он.
– Я постараюсь не докучать вам болтовнёй. Меня предупредили, что вы любите покой и тишину.
– Персонал тут работает хорошо, – он кивнул. – Я действительно просил столик на одного. В отпуске хочется тишины. Но я не против поговорить о том, что происходит вокруг.
Он постарался быть дружелюбным, хотя внутри ощутил лёгкую досаду: его просьбу не выполнили, да ещё и вслух объяснили причину. Вано не любил, когда кто‑то вторгался в его личное пространство. Но, живя в социуме, приходится следовать его законам. Поэтому он ещё раз вежливо улыбнулся новой знакомой и направился к шведскому столу.
«Надеюсь, она всё‑таки не будет меня доставать пустой болтовнёй», – подумал он, бросив взгляд на девушку.
С другого конца зала она уже не казалась такой молодой, как показалась в первый миг. Неопределённый возраст – как говорится, маленькая собачка до старости щенок. Но женщина была действительно миловидной, даже необычной.
«Она как чистое полотно, на котором можно нарисовать всё что угодно», – отметил Иван. Редко встретишь человека с таким лицом: почти прозрачная кожа, как у альбиносов, и в её случае это было не изъян, а достоинство.
Он быстро закончил завтрак и отправился в номер. Внутри зудело волнение, и он был уверен: причина не в соседке по столу. Мысли снова возвращались к утренней троице в парке. Его не покидало ощущение, что он уже где‑то встречал ту женщину, но в памяти не всплывало ни одного конкретного образа.
– Может, показалось, – пробормотал он, словно обращаясь к невидимому собеседнику.
Это была его многолетняя привычка: проговаривать вслух мысли, чтобы лучше оценить ситуацию и принять решение. Со временем этот приём стал частью его способа думать.
– Думаю, завтра я снова встречу их в парке, – сказал он вслух. – А пока этот день можно посвятить простому ничегонеделанию. Всё‑таки я только вчера приехал. Первый день пусть мозг отдохнёт и не ищет новых головоломок.
Он открыл окно, впуская в номер прохладный морской воздух. За стеклом лениво шумели волны. Он прислонился лбом к холодному стеклу и прикрыл глаза. В этот миг ему почудились крупные жемчужины, рассыпанные по полу. Он не стал прогонять видение, но и не попытался понять, откуда оно взялось.
– Не сегодня, – повторил он себе.
Он не заметил, как внизу, из парка, за ним наблюдала Людмила.
«Не похож на обычных отдыхающих, – подумала она. – С ним стоит познакомиться поближе».
Укутывая лицо большим шарфом, она направилась дальше.
– Саша, не беги быстро, – донёсся до неё женский голос. Туман был таким густым, что не было видно вытянутой руки. Всё вокруг казалось зловещим и чужим.
– Мама, а я умею быстро бегать и не падать, вот смотри! – по голосу было слышно, что мальчик отбежал от матери на несколько шагов.
– Саша, папа будет волноваться, не отходи далеко, – спокойно и мягко ответила женщина.
Голос отца так и не прозвучал в тумане. Деревья и сырой воздух скрывали эту маленькую семейную сцену.
«Хорошо, что это не жильцы отеля. От детей столько шума», – поморщилась Людмила. Она не любила детский гам.
Анна медленно катила коляску и крепко держала Сашу за руку.
Незнакомец в парке, плотный туман – всё казалось неуютным и тревожным. Ей было холодно; усталость накатывала, хотелось только поскорее вернуться домой и закрыть за собой дверь.
– Вы рано, Анна Андреевна, – встретила её помощница с улыбкой.
– Сегодня на улице слишком зябко, да и туман такой, что ничего не видно, – ответила Анна, снимая пальто и чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой волной.
– Всё в порядке? – спросила помощница.
– Да, просто немного устала. Всё хорошо. Наташа, всё как обычно: сначала переодень и покорми Сашу, потом займитесь им, – она равнодушно кивнула в сторону мужчины в коляске и прошла в свою комнату.
Глава 3
Голова болела ужасно. Врачи обещали, что к сорока мигрени прекратятся, советовали морской воздух и прогулки. Облегчение так и не приходило. Приступы подступали неожиданно и так же неожиданно отступали, давая передышку между хождением по разным мирам.
Анна зашла в свою комнату и прикрыла дверь. Зашторенные окна иногда пропускали дневной свет, но сегодня в комнате было темно.
Не снимая одежды, она легла на кровать. Таблетка ещё не подействовала, и у неё было минут пятнадцать забытья – когда границы стираются и неясно, где настоящее, а где начинаются видения. Пульсация в висках то усиливалась, то стихала. Сквозь закрытые веки проплывали пятна света, превращаясь в знакомые лица и силуэты. Иногда ей казалось, что за дверью кто‑то стоит и прислушивается к её дыханию. Сердце замирало, но она не открывала глаз – пусть этот мир подождёт.
Где‑то вдалеке послышался голос Наташи, потом – тихий смех Саши. Анна медленно вернулась в реальность, ощущая, как боль отступает, оставляя после себя усталость и лёгкую тревогу.
Она провела ладонью по мягкому покрывалу, сжала его пальцами, словно кошка, и отпустила. Ах да, трёхцветная кошка сегодня терлась о коляску Павла на дорожке в парке. Мурка, их Мурка, которая когда‑то сама пришла в дом, как память из детства. Тогда она думала, что кошка к счастью. Оказалось – к тому, чтобы разрушить их хрупкую жизнь.
– Мурка, Мурка… в прошлой жизни ты явно была сыщиком. Нет, – Анна грустно усмехнулась, – ты была женщиной, которую постоянно обманывали. Поэтому даже в образе кошки ты знала всё о предательстве мужчин.
Она попыталась снова закрыть глаза, но наверх всплыло совсем другое – давнее.
…Как родители объяснялись перед знакомыми, почему она не замужем и у неё нет детей.
– А Анечка замуж не собирается? – спрашивала мамина приятельница. – И ни с кем не встречается?
Анечка не то что замуж не собиралась – она тогда вообще ни с кем не встречалась.
– Она у нас очень разборчивая, – прокомментировал отец.
От этих всплывших слов Анна, как в ту молодость, вдруг почувствовала себя снова виноватой. Виноватой в том, что не стала «хорошей дочерью» и не угодила отцу, не стала «хорошей женой» и не подчинилась мужу.
«Ну всё, хватит дурацких воспоминаний, что‑то ты, голубушка, разошлась», – подумала она.
Она была уверена, что уже утратила способность считать себя неудачницей. У неё же всё «в порядке». Большой дом в Москве, дом здесь, в Крыму. Она не одна – рядом Саша. А ещё у неё есть ответственность за кусок мяса в коляске, которого сейчас переодевает Наташа. Хотя почему «есть»? Это был её сознательный выбор – продлить его мучения, каждый день демонстрируя, что он ничего не может.
Анна нажала на кнопку вызова, и скоро в дверь постучали.
– Входи, Наташа.
– Анна Андреевна, ты меня звала?
– Да. Сделай мне крепкий чай и набери горячую ванну с травами.
– Голова болит?
– Да. Погода никак не нагуляется.
– Давно у тебя приступов не было.
– Да. Надеюсь, завтра будет солнечно, и мне станет легче. Дом сегодня на тебе. Как Саша, поел? Всё хорошо?
– Не волнуйся, всё хорошо. Знаешь, Саша сегодня какой‑то взволнованный. Рассказывал про ворону и мужчину в парке. Он даже испугался. Он у нас нежный мальчик, – в голосе Наташи прозвучали тёплые нотки.
– В парке туман был. Подошёл мужчина, предложил помощь. Я и сама не ожидала, даже растерялась. Привыкла к тишине и одиночеству.
– Да, сейчас людей почти нет. И Павел Петрович что‑то нервный сегодня, я как стала его обтирать, так кричать начал.
– А ты парик не забыла надеть?
– Ну что ты. Я всё делаю, как мы проговаривали, – Наташа чуть обиделась. – Всё чётко по указанию.
– Хорошо. Наташа, спасибо тебе. Ты мне очень помогаешь. Присмотри за мной, чтобы я не уснула в ванной случайно.
Анна с трудом дошла до ванной. Аромат лаванды и полыни успокаивал. Вода мягко обволакивала тело.
– Деточка, так долго нельзя, – раздался в голове голос матери. – Наглотаешься воды, превратишься в рыбку и будешь жить в ванной.
Сменился голос.
– Деточка, ванна – один из первых этапов удовольствия, которое узнаёт девушка, – в воспоминании рядом с ванной сидел отец на стульчике. – Сила женщины велика, и если умело ей пользоваться, можно покорить немало мужских сердец и выбрать себе достойного спутника.
– Вот послушай, что я тебе расскажу про знаменитую Клеопатру, которая правила Египтом ещё в первом веке до нашей эры…
Она хорошо помнила эти истории про египетскую царицу, владеющую искусством обольщения.
– Если хочешь, деточка, чтобы мужчины любили тебя, нужно в первую очередь самой себя полюбить. Беречь своё тело, ухаживать за ним. Это твоё сокровище, – продолжал звучать голос отца.
Да, Анна хорошо помнила, как отец рассказывал ей про удовольствия и женское тело.
Рука скользнула вниз по собственному телу. Теплая волна наслаждения накрыла её – тихого, чувственного. При всей заскорузлости жизни тело ещё помнило, что оно может хотеть удовольствия.
Анна поднялась из воды. Пена покрывала её наготу. Она переступила через край и остановилась напротив зеркала. Отражения не было видно – пар полностью закрыл стекло. Капли воды стекали по коже, но брать полотенце не хотелось. В ванной было жарко, и она всем телом прижалась к прохладной поверхности зеркала.
Постояв так несколько минут, она отступила, глядя на отпечатавшийся на зеркале контур. Потом протёрла круг и посмотрела себе в глаза. Рука снова скользнула ниже; сквозь полузакрытые ресницы она видела, как беззвучно открывается рот, как мощно содрогается тело. Взгляд застыл в одной точке. Всего несколько мгновений – и этот миг так сладок…
– Ты давно не заводила романы, подруга, – сказала Анна своему отражению.
Голова больше не болела.
Она соорудила на мокрых волосах чалму из полотенца, накинула махровый халат и вышла из ванной.
На столике стоял чай, приготовленный Наташей. Анна сделала глоток.
Наташа была с ней уже больше двух лет и фактически сняла с Анны все бытовые заботы. Когда‑то давно, в другом доме, у неё тоже была надёжная помощница, и Анна научилась держать прислугу рядом так, чтобы они полностью растворялись в жизни дома, но не чувствовали себя членами семьи, и при этом контролировать каждый шаг, который здесь делался.
Она отправилась по дому.
Как всегда, начала с дальней комнаты – с самой нежеланной части ритуала, то, что лучше сделать и забыть.
Комната была в старой части дома, которую Анна оставила как служебную пристройку. Она приоткрыла дверь.
Обстановка разительно отличалась от остального дома, словно здесь время остановилось в советской эпохе. Выцветшие обои, облезлый линолеум, сервант пятидесятых годов. Комната напоминала приют. В центре стояла коляска. Мужчина во сне улыбался.
«Похоже, Наташа опять не смогла уложить его в кровать. Видно, и правда шумел сильно. Надо увеличить дозу успокоительных», – подумала Анна.
– Павлуша, Павлуша, проснись, посмотри, какое платье я сегодня сшила, – голос матери нежно обволакивает.
– Павлуша, посмотри на меня. Как у меня получилось? Тебе нравится?
Мамины руки то взлетают, как у балерины, то поглаживают лиф нового платья. Его мама – чудо как хороша, самая красивая мама на свете. Сегодня она в приподнятом настроении, не такая, как в те дни, когда на неё накатывала вялость и апатия, и она могла часами сидеть на кровати, уставившись в стену немигающим взглядом, от которого становилось жутко.
Сегодня мама – принцесса, фея, волшебное создание. Пыльно‑розовое платье, яркий румянец на щеках, белый жемчуг на шее такой же белый, как её волосы.
Павлуша пытается протянуть к ней руки, но чудесное создание исчезает так же внезапно, как появляется, увлекая его в черноту пустых снов.
Анна ещё немного постояла в дверном проёме, глядя на спящего мужчину. Её лицо оставалось совершенно спокойным, без единой эмоции – словно она смотрела не на человека, а на предмет мебели: ненужный, забытый, давно ставший частью интерьера.
Она прикрыла дверь и вернулась в основную часть дома. Здесь она чувствовала себя настоящей хозяйкой.
Этот дом она создала сама, наполнив его уютом, красотой и покоем. Дом стоял в центре города, чуть в стороне от шумной дороги, и когда‑то принадлежал нескольким семьям. Он был в плачевном состоянии, и выкупить его у прежних владельцев оказалось несложно.