«Невеста с Рейвенхолла»

---

Глава 1. Наследник

Рейвенхолл стоял на самом краю Корнуолла уже третье столетие — серый камень, обглоданный ветрами, узкие окна-бойницы, смотрящие прямо в Атлантику. В шторм казалось, что море хочет забрать его обратно. В штиль — что дом сам хочет уйти в море, лишь бы не смотреть на пустошь вереска, что окружала его со всех сторон.

В Лондоне говорили, что Рейвенхолл — место ссылки. Сюда отправляли младших сыновей, вдов и тех, у кого не хватало денег, чтобы жить в Бате. И в октябре 1814 года сюда прибыл Николас Тремейн.

Ему было двадцать восемь лет. Высокий, темноволосый, с тем небрежным изяществом, которое дается только хорошим портным и плохими привычками. В Лондоне он был известен как человек, который никогда не отказывался от пари, от бокала и от чужой жены. Младший сын младшего сына, он не должен был унаследовать ничего, кроме долгов своего отца.

Но старый лорд Рейвенхолл, его двоюродный дед, рассудил иначе. Старик был из того поколения, что верило в майорат крепче, чем в Бога. В своем завещании, составленном в 1809 году и скрепленном печатью в Труро, он написал ясно:

_«Поместье Рейвенхолл, с землями, угодьями, деревней Пенрин и всеми рентами, переходит по мужской линии как неделимый майорат и не может быть ни продано, ни заложено, ни проиграно. Свободный же доход и наличные средства...»_

Свободные средства Николас и промотал. За три сезона в Лондоне он спустил все, что старик копил сорок лет — материнское наследство, проценты с аренды, деньги, отложенные на ремонт крыши. Спустил на «Крокфордс», на лошадей, которые падали на скачках, и на женщин, которые смеялись, когда он уходил.

Когда поверенный мистер Григгс из конторы «Григгс и сын» в Труро прислал ему письмо, в котором учтиво сообщал, что кредиторы подали в суд и что в Лондоне ему лучше не появляться до уплаты хотя бы половины, Николас понял — пора ехать в ссылку.

Карета его прибыла в Рейвенхолл в сумерках. Дворецкий умер еще два года назад, и встретила его миссис Ходж — экономка, служившая здесь сорок лет, с лицом, выдубленным ветрами, как и сам камень Рейвенхолла.

— Мистер Николас, — сказала она без особой радости. — Комнаты протоплены. Только в северной башне холодно. Там теперь...

— Что там теперь? — спросил он, снимая перчатки. Перчатки были из тонкой французской кожи, уже потертые.

— Там теперь мисс Эштон, сэр.

— Какая еще мисс Эштон?

Миссис Ходж поджала губы. Так поджимают губы женщины, когда считают, что джентльмен ведет себя неприлично, но сказать прямо не могут.

— По завещанию покойного лорда, сэр. Дальняя родственница. Сирота. Из пансиона Святой Маргариты в Бате. Покойный лорд приказал дать ей кров до замужества и тридцать фунтов в год из доходов. Если вы ее прогоните, мистер Григгс сказал, завещание можно будет оспорить. Уж простите, что говорю.

Николас усмехнулся. Старик был хитер даже из могилы.

— И где она? Эта мисс Эштон?

— В башне, сэр. Читает. Она всегда читает.

В тот же вечер он увидел ее. Он шел в библиотеку за бренди — в Рейвенхолле не было нормального погреба, только то, что осталось от старика. На узкой винтовой лестнице, что вела в северную башню, показался свет свечи.

Она спускалась. Тонкая фигура в старом синем платье, которое явно перешивали не раз. Темные волосы заплетены в простую косу, на плечах — шаль, связанная, кажется, ею самой. В руках — свеча и книга.

Увидев его, она остановилась. Свет упал на ее лицо. Ей было не больше двадцати. Бледная, с большими серыми глазами, которые смотрели прямо и немного испуганно.

— Боже, — сказал Николас, и в голосе его была усталость после дороги и легкая насмешка, к которой он привык в Лондоне. — Так вы и есть привидение северной башни? А я думал, у нас водятся только мыши.

Она не улыбнулась. Только крепче сжала свечу.

— Я Шарлотта Эштон, сэр. Полагаю, вы мистер Николас Тремейн, новый хозяин Рейвенхолла.

— Хозяин, — повторил он, подходя ближе. От нее пахло не духами, а старой бумагой и вереском. — Хозяин каменного мешка без денег и с протекающей крышей. А вы, стало быть, моя кузина по завещанию?

— Дальняя родственница, сэр.

— И что вы делаете в моем доме, дальняя родственница?

Вопрос прозвучал грубее, чем он хотел. Она подняла подбородок. Глаза ее блеснули.

— Живу, сэр. По тому же завещанию, по которому вы здесь хозяин. Тридцать фунтов в год и кров. Если вам угодно проверить, бумаги у мистера Григгса в Труро.

На секунду он растерялся. В Лондоне женщины отвечали на его грубость либо слезами, либо кокетством. Эта отвечала прямо.

— Дерзко, — сказал он, но уже без злости, с любопытством.

— Простите, сэр, — тихо сказала она и обошла его, спускаясь вниз, в кухню, где, как он слышал, у миссис Ходж был жар. — Мне нужно отнести суп миссис Ходж.

Она прошла мимо, оставив после себя запах вереска. А он остался стоять на лестнице, держась за холодный камень, и смотрел на свет ее свечи, пока он не исчез внизу. И впервые за три года дороги из Лондона в Корнуолл ему не было скучно.

Глава 2. Свечи

Шарлотта Эштон любила северную башню. Там было холодно — ветер дул сквозь щели в ставнях, и зимой на подоконнике появлялся иней изнутри. Но там был маленький камин, который можно было протопить одной охапкой дров, и стол у окна, откуда было видно море.

Тридцать фунтов в год — это было очень мало. В пансионе Святой Маргариты в Бате ее научили, что леди должна уметь вести счета. И она вела: десять фунтов — на платье, которое перешивала сама, пять — на башмаки, пять — на свечи и мыло, остальное — на книги и на то, чтобы иногда купить мяса вдове Пенроуз.

В тот вечер, после встречи на лестнице, она долго не могла уснуть. Хозяин оказался не таким, как она представляла. Она думала, что он будет старым, как покойный лорд. А он оказался молодым, высоким и с такими глазами, от которых в пансионе велели отводить взгляд.

На другой день она спустилась в столовую. Миссис Ходж лежала с жаром, и Шарлотта несла ей бульон. В столовой, где не топили уже месяц, сидел он. В утреннем халате, небритый, с бокалом бренди, хотя было всего одиннадцать утра.

— А, святая, — сказал он, увидев ее. — Все-таки спустились со своей башни. Я думал, вы питаетесь молитвами.

Она поставила миску на поднос и выпрямилась.

— Я несла бульон миссис Ходж, сэр.

— Миссис Ходж? — Он поморщился. — Вечно она болеет. Наверное, от скуки. Здесь все болеют от скуки.

— Здесь холодно, сэр. От холода тоже болеют.

— Вот как? — Он откинулся в кресле и смерил ее взглядом — тем самым лондонским взглядом, которым оценивали женщин в Воксхолле. — А я думал, вы, пансионские барышни, не замечаете холода. Вы же закаленные молитвами.

Она вспыхнула. Щеки ее порозовели, и это сделало ее вдруг очень хорошенькой.

— Я замечаю холод, сэр. Потому что живу в башне, где дует со всех щелей. И замечаю, что у нас нет денег на свечи, потому что вы, простите, промотали все свободные деньги в Лондоне, и теперь мистер Григгс не присылает даже на ремонт крыши.

Наступила тишина. Так с ним не разговаривала ни одна женщина в Рейвенхолле. Миссис Ходж только ворчала. Горничные хихикали.

Николас медленно поставил бокал на стол.

— Ого, — сказал он тихо. — У мышки есть зубы. Кто вам рассказал про мои дела, мисс Эштон? Григгс? Миссис Ходж?

— Никто, сэр. Я умею читать счета. На кухне лежит книга расходов. Там написано, что в прошлом месяце доход с аренды был семьдесят фунтов, а из них пятьдесят ушло на проценты по вашим векселям в Лондоне. Остальное — на еду и на дрова. На свечи не хватило.

Он смотрел на нее во все глаза. Она стояла перед ним в своем старом синем платье, с подносом в руках, и отчитывала его, как нашкодившего мальчишку. И делала это без страха.

— Вы правы, — сказал он вдруг, и в голосе его не было насмешки. Была усталость. — Денег нет. Майорат есть, а денег нет. Стены есть, а крыши, считай, нет. Я хозяин каменного мешка. И вы — моя нахлебница по завещанию, которую я не могу выгнать, даже если захочу. Потому что тогда Григгс меня засудит.

— Я не нахлебница, сэр, — тихо сказала она. — Я живу здесь по закону. Как и вы. И если вы нарушите условие завещания, вы лишитесь всего. Так что нам обоим лучше беречь то, что есть. И свечи тоже.

Она взяла поднос и пошла к двери. У самой двери обернулась:

— Бульон остынет, сэр. Если хотите, я могу принести и вам. Только без бренди.

И вышла, оставив его сидеть с открытым ртом и с бокалом в руке.

Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как в груди поднимается что-то странное — не злость, а смех. Тихий, удивленный смех.

— Тридцать фунтов в год, — пробормотал он. — За такие деньги она еще и отчитывает меня.

И допил бренди одним глотком.

Глава 3. Гости

Они приехали в пятницу к обеду — трое джентльменов в измятых сюртуках, на усталых лошадях, с чемоданами, в которых звякали бутылки. Те, кого в Лондоне называли «младшими сыновьями» — без майората, без надежд, с одними долгами.

Капитан Томас Хартли, тридцати лет, с лицом, обветренным в Испании, где он продал свой патент, чтобы заплатить за карточный долг. Мистер Перегрин Фокс, двадцати пяти лет, тонкий, язвительный, сочинивший в Лондоне столько фривольных куплетов, что его перестали пускать в приличные дома. И лорд Эдмунд Бэссет, младший сын маркиза Бэссета, двадцати семи лет, красивый, как Аполлон, и промотавший уже два состояния — свое и чужое.

— Ник! Старина! — закричал Бэссет, вваливаясь в холл Рейвенхолла. — Мы услышали, что ты теперь лорд! Приехали поздравить и помочь тебе потратить твое наследство!

— Наследство уже потрачено, — сухо сказал Николас, но обнял их. Впервые за месяц в доме было шумно.

Миссис Ходж, еще слабая после жара, бегала по кухне, причитая:

— Шампанского нет, сэр! Мистер Григгс не прислал денег! Есть только сидр и бренди покойного лорда!

— Сойдет и бренди! — крикнул Хартли.

Шарлотта в это время была в Пенрине. Она ходила туда каждый день — учила детей вдовы Пенроуз читать, помогала викарию Тревеллиану разбирать церковные книги. Возвращалась она к двум часам, с корзиной, где лежало два яйца — подарок вдовы.

Она вошла в столовую, не зная, что в доме гости, и застыла на пороге.

Три пары глаз — хмельных, любопытных, оценивающих — уставились на нее.

Подол ее платья был забрызган грязью, коса растрепалась от ветра, щеки горели. Но глаза были ясные и спокойные.

— Помилуй бог, Ник! — воскликнул лорд Бэссет, вставая и едва не опрокинув стул. — Ты говорил, у тебя в башне поселилась полевая мышка! Это же... это же Диана! Нет, нимфа!

Николас сидел во главе стола, в расстегнутом жилете, с бокалом в руке. На лице его была та самая небрежная, лондонская улыбка, от которой Шарлотта уже научилась отводить глаза.

— Моя кузина, мисс Эштон, — произнес он, растягивая слова. — Из пансиона. Живет здесь по завещанию старика. Весьма набожная особа, господа. Прошу быть деликатнее. Мисс Эштон падает в обморок от слова «жеребец». Вчера уже падала.

Это было подло. Он выдал ее вчерашнюю отповедь про свечи за анекдот, чтобы потешить друзей. И смотрел — что она сделает.

Шарлотта побледнела. Пальцы ее крепче сжали ручку корзины. Но она не убежала. Поставила корзину на буфет и сделала легкий реверанс.

— Добрый день, джентльмены.

После обеда, который состоял из холодной баранины и сидра, перешли в маленькую гостиную, где был камин. Ее пригласили из вежливости — чтобы не оставлять одну.

— Сыграем в пикет? — предложил Хартли. — Мисс Эштон, вы играете?

— Нет, сэр. В пансионе не учили.

— И правильно! — засмеялся Фокс. — В пансионе учат только молиться и краснеть!

Лорд Бэссет подсел к ней ближе. От него пахло дорогим одеколоном и вином. Он взял ее руку — холодную, с царапиной от вереска, с обломанным ногтем.

— Мисс Эштон, вы так бледны, — начал он вкрадчиво, тем голосом, каким говорил с актрисами в Лондоне. — Такая красота пропадает в этой глуши. Вам бы пошли рубины. Или бархат. Хотите, я пришлю вам из Лондона? Стоит только сказать слово. Ваш кузен, — он кивнул на Николаса, — все равно не может вам этого дать. У него, как я слышал, майорат есть, а денег нет. А у меня есть.

Его пальцы сжали ее ладонь. На столе блестели соверены, которые он выложил для игры.

Шарлотта посмотрела на его пальцы, потом — на Николаса. Тот сидел в кресле, крутил в руках бокал и наблюдал. Не вмешивался. Испытывал. Проверял, клюнет ли она на блеск.

Она осторожно, но твердо высвободила руку.

— Покорнейше благодарю, милорд, — сказала она ровным, тихим голосом, от которого в комнате вдруг стало тише. — Но рубины не спасут от сквозняка в северной башне. А бархат не согреет зимой. У нас майорат, как вы верно изволили заметить. Доход идет на крышу и на проценты кредиторам мистера Тремейна. Мистер Григгс из Труро строго за этим следит.

Она говорила спокойно, но каждое слово било в цель. Николас вспыхнул — она попала в самое больное место. Он действительно не мог купить ей даже ленты.

— Если же вы хотите употребить деньги с пользой, — продолжила Шарлотта, глядя прямо на Бэссета, — в деревне Пенрин у вдовы Пенроуз трое малолетних детей спят на голой соломе. Их отец погиб в море в прошлом году. Одеяло было бы для них куда нужнее, нежели рубины для меня. Оно стоит всего пять шиллингов.

Бэссет смешался. Он ожидал кокетства, слез, maybe даже пощечины. Но не такого спокойного, разумного ответа. Так с ним не разговаривала ни одна женщина в Лондоне.

Капитан Хартли, сидевший рядом, кашлянул и с невольным, грубоватым почтением посмотрел на нее:

— Кхм. А у пташки-то есть коготки, Бэссет. Слышал? Пять шиллингов. А ты ей рубины сулишь.

К вечеру они изрядно выпили. Мистер Фокс, разгоряченный бренди, изволил читать свои куплеты — столь срамные, что миссис Ходж, перекрестившись, вышла вон, бормоча молитву.

— А вот это, господа, про пастушку и пастуха! — крикнул Фокс, вскакивая на стул. — Послушайте, мисс Эштон! Вам, как невинной деве, должно быть страшно такое слышать? Прикажете прочесть что-нибудь поприличнее? О пастушках, что стерегут овечек?

Все засмеялись. Николас — тоже, но глаза его были прикованы к ней. Он ждал — убежит ли.

Шарлотта стояла у камина, в том же синем платье. Свет от огня падал на ее лицо. Она не убежала. Не покраснела.

— Извольте, мистер Фокс, — сказала она, когда он закончил, и голос ее был спокоен, как у учительницы в пансионе. — Только сперва растолкуйте мне одну вещь, коли вы такой знаток пастушек. Если пастушка в куплете вашем столь охотно отдается пастуху на сене, отчего же после пастух сетует в третьем куплете, что она холодна и неласкова? У вас неувязка, сэр. Или сено было сырое, оттого она и продрогла, или пастух — никудышный рассказчик, коли не сумел согреть девицу.

Наступила тишина. А затем капитан Хартли захохотал так громко, что пролил бренди на ковер.

— Браво! — заорал он, хлопая себя по коленям. — Фокс, тебя побила монашка! «Никудышный рассказчик»! Ой, не могу! Сено сырое!

Фокс сперва надулся, покраснел, а потом и сам расхохотался, кланяясь ей чуть ли не до полу:

— Признаю поражение, мисс! Вы опаснее всех цензоров в Лондоне! Беру свои слова обратно!

Николас не смеялся. Он глядел на нее во все глаза, и в глазах его было что-то новое — удивление пополам с уважением.

Она не прельстилась ни золотом, ни лестью. Не устрашилась срамных слов. Она стояла и отчитывала их, как нашкодивших школяров, спокойно и разумно, с той же грозой в серых глазах, что и в тот день, когда говорила про свечи.

И его друзья — люди циничные, прожженные, видавшие всяких женщин от Ковент-Гардена до Бата — перестали видеть в ней забаву. Они смотрели на нее с настоящим, мужским уважением.

— Черт возьми, Ник, — шепнул ему Бэссет, когда она вышла, сославшись на вечернее правило, — где ты отыскал такую? Она... она настоящая. Не жеманница.

Слово повисло в воздухе гостиной, где пахло бренди и табаком.

Настоящая.

В ту ночь приятели, хмельные, разбрелись по гостевым спальням, уводя с собой хихикающих горничных из деревни, которые прибежали в Рейвенхолл на шум. Николас же остался в гостиной один. На столе — пустые бутылки, карты, а в голове — ее голос: «Одеяло было бы куда нужнее».

Он хотел доказать себе, что она такая же, как все — падкая на блеск и на ласку. Что всех женщин можно купить. Тогда бы можно было забыть о свете в башне и спать спокойно.

Но испытание провалил не она, а он. Он натравил на нее трех самых прожженных повес Лондона, а они склонились перед ней.

И тогда в голове его, праздной и циничной голове Николаса Тремейна, впервые за много лет шевельнулась другая мысль, от которой бросило в жар.

А что, если ее лед можно растопить? Какая она станет, когда растает? Этот живой ум, этот дерзкий язык, эти глаза, что пылали, когда она сердилась? Что, если она посмотрит на него так, без укора, с теплом?

И еще более странная мысль: что, если путь к ее постели лежит не через постель вовсе? Что, если к ней нельзя подступиться ни рубинами, которых у него нет, ни наглостью, которая на нее не действует? Что, если ее можно взять только уважением?

Мысль была дикой для человека, который всю жизнь брал женщин подарками и лестью. Но она будоражила сильнее, чем все куплеты Фокса.

Чтобы добиться ее уважения, надо было разделить с ней хоть часть того, чем она живет. Ее деревню. Ее работу. Ее дурацкую, наивную возню с крышами и одеялами, которую он еще вчера считал утопией.

Глава 4. Доски

Поутру он проснулся рано — впервые за многие годы без головной боли, потому что почти не пил ночью. Приятели еще храпели в гостевых комнатах, обнимая пустые бутылки.

А он велел оседлать вороного жеребца и поехал не в Труро, где его ждали кредиторы, а в Пенрин.

В деревне его знали плохо. Знали старого лорда, знали миссис Ходж, а молодого Тремейна видели только мельком, когда он проезжал на охоту. Поэтому, когда он спешился у церкви Святого Михаила и крикнул викарию Тревеллиану, тот чуть не выронил молитвенник.

— Сколько надобно, дабы залатать сию прореху, святой отец? — спросил Николас, указывая на дыру в крыше ризницы, откуда капало прямо на церковные книги.

Викарий, маленький, суетливый человечек в потертом сюртуке, изумился:

— Мистер Тремейн? Вы... вы в храме? В будний день? Да еще...

— Я спрашиваю — сколько? — нетерпеливо повторил Николас. Он сам не понимал, зачем кричит. Ему было неловко стоять здесь, в церкви, где он не был десять лет.

— Два фунта, сэр, — пролепетал викарий. — Два фунта на доски и гвозди. Да плотники...

— Будут, — бросил Николас. — Пришлю из Рейвенхолла. Из хозяйственных денег. Мистер Григгс пропустит — это ремонт церковного имущества, он обязан.

Через час в Пенрин прибыли два плотника из Рейвенхолла — старый Том и его сын — с досками, гвоздями и лестницами. А с ними — и он сам.

Без сюртука. В одной рубашке, рукава закатаны до локтей, жилет расстегнут и перепачкан в пыли. Волосы растрепаны ветром с моря. В руке — молоток, которым он орудовал весьма неловко, но с большим, мальчишеским упрямством.

— Да держи ты ровно, Том! — кричал он, стоя на шатких лесах. — Вижу, что криво! Я, по-твоему, слепой?

Старый Том кряхтел:

— Мистер Николас, вы бы слезли, а? Упадете, шею свернете, а мистер Григгс с меня спросит...

Именно в этот момент к церкви подошла Шарлотта.

Она шла с корзинкой — в ней лежали нитки, кусок полотна для вдовы Пенроуз и букварь для ее старшего мальчика. У церковной ограды стояли две лошади, и одну — вороного жеребца — она узнала сразу.

Она обошла церковь и остановилась, глядя наверх.

На крыше ризницы стучали плотники. А внизу, на лесах, балансируя и ругаясь сквозь зубы, стоял он.

— Мистер Тремейн...

Он обернулся на ее голос и едва не потерял равновесие. На лице его промелькнула досада — как у мальчишки, застигнутого за тем, чего он стеснялся.

— Мисс Эштон? — Он быстро отложил молоток, пытаясь принять свой обычный небрежный вид, но рубашка, прилипшая к спине от пота, выдавала его с головой. — Что вы здесь делаете?

— Я могла бы спросить то же самое у вас, сэр, — сказала она, подходя ближе. Щеки ее розовели от ветра, глаза блестели от удивления. — Вы... чините крышу?

— Я надзираю, — поправил он важно, хотя руки его были красные от работы, в пыли, с ссадиной на костяшках. — Это большая разница, мисс Эштон. Джентльмены не работают руками. Джентльмены надзирают. А то эти бездельники и гвоздя ровно не вобьют.

— Вам не идет, — тихо сказала она, глядя на него снизу вверх.

— Что именно?

— Когда вы притворяетесь, что вам все равно.

Он замолчал. Ветер трепал его волосы. Внизу, во дворе, старый Том делал вид, что очень занят доской.

— А вам не идет, — сказал Николас вдруг так же тихо, — когда вы делаете вид, что вам все равно, что я здесь.

Шарлотта вспыхнула до корней волос и отступила на шаг. К его насмешкам она привыкла — от них легко было защищаться. А от такой прямоты защищаться было нечем. И от этого снова заволновалась — не за него, а за себя, за то, как отзывается ее сердце на его близость, на его вид без сюртука, с молотком.

— Мне нужно идти, — быстро сказала она. — Меня ждет вдова Пенроуз.

— Постойте.

Он спрыгнул с лесов — легко, по-мальчишески, как прыгал в детстве с сеновала. Оказался совсем рядом. От него пахло деревом, потом и ветром с моря. Не бренди и не помадой, как от его приятелей.

— Я хотел спросить... — он вдруг замялся, что было на него совсем не похоже. — Те одеяла... ну, те, что миссис Ходж отправила вчера вдове Пенроуз... из хозяйственной экономии... Им... им хватило? Ну, детям? Миссис Ходж сказала, что отправила два, а там трое детей...

Шарлотта подняла на него изумленные глаза. И поняла.

— Так это были вы? — прошептала она. — Миссис Ходж сказала, это от экономии замка, что осталось...

— Миссис Ходж много болтает, — буркнул он, отворачиваясь и краснея ушами. — Так хватило?

— Да, — тихо ответила она. — Хватило. Младшие спят вместе, под одним. Вдова плакала, сэр. Сказала, впервые за зиму дети не кашляют ночью.