Горец. Заберу и присвою

глава 4

Щелчок замка в двери раздаётся громче всякого будильника. Я вздрагиваю, открываю глаза и первые секунды не понимаю, где я, пока память не восстанавливает вчерашний день во всех его мелочах. Сердце тут же начинает колотиться где-то в висках. Свет из окна режет глаза — уже утро.

В дверях стоит женщина. Не Лейла. Другая. Лет сорока, с лицом, словно высеченным из камня. Резкие, красивые, но совершенно лишённые мягкости черты. Волосы убраны под чёрный платок, на ней длинное свободное платье в пол тёмно-коричневого цвета, без украшений и без какого-либо орнамента. Она смотрит на меня тем же оценивающим взглядом, что и Аслан вчера в переговорной. Только в её взгляде нет расчёта. Там — пренебрежение. Чистое и незамутнённое.

Она проходит в комнату к шкафу и что-то говорит. Слова звучат гортанно, резко, непонятно. Ясно одно: сказано это в мой адрес и ничего хорошего не означает. Она специально говорит на своём, чтобы я поняла только одно — я здесь чужая.

— Я сестра Аслана. Асият, — объявляет она по-русски, но с сильным акцентом, её голос низкий, ровный, совершенно без тепла.

Асият ставит на пол большую кожаную сумку и начинает доставать оттуда одежду. Не складывая на полки, а сразу вешая на плечики: длинные платья тёмных тонов, широкие шаровары, тонкие шёлковые платки. Всё дорогое, качественное и абсолютно чужое. Она выбирает одно — платье цвета тёмной сливы, простого кроя, с длинными рукавами — и бросает его на покрывало рядом со мной.

— Сейчас надевай это. Завтракать пойдём.

Я отодвигаюсь от платья, будто оно может укусить. Сон как рукой сняло, на смену приходит знакомая, едкая смесь страха и злости.

— Мне нужно поговорить с Асланом. Сейчас же, — говорю я, стараясь вложить в голос всю твёрдость, на какую способна после вчерашнего провала.

Асият даже не смотрит на меня. Она продолжает развешивать одежду в пустом шкафу.

— Его нет. Будет не скоро. Говорить с ним будешь после обряда. Сейчас — завтрак. Потом со мной пойдёшь.

«После обряда». Эти слова звучат как приговор. Значит, неделя — не пустая угроза. Значит, эту неделю меня будут готовить, как скот на убой.

— Куда пойду? — вырывается у меня, голос срывается, выдавая растерянность и испуг.

— Молиться. В церковь, — она отвечает сухо, односложно, так, что совершенно не хочется задавать какие-либо ещё вопросы.

В голове сразу же проносится мысль: может, там, среди людей, будет шанс сбежать? Хоть какой-то? Но с другой стороны, куда я сбегу из чужих земель без денег и документов?

— Я не молюсь. Я атеистка, — говорю я быстро, почти выпаливая, это не вызов, это попытка отмежеваться, показать, что я не вписываюсь в их правила, что меня лучше отпустить.

И тут происходит странное. Лицо Асият меняется. Не смягчается. Но напряжённые уголки губ чуть разглаживаются, брови слегка приподнимаются, взгляд становится хитрее, и в тёмных, холодных глазах вспыхивает искорка облегчения. Или одобрения?

— Так даже лучше, — произносит она, и в её голосе впервые слышится что-то, кроме льда, что-то вроде деловой удовлетворённости. — Проблем меньше. Значит, сегодня со мной в аул поедешь. Знакомиться с будущими родственниками.

Знакомиться. С родственниками. Слова падают, как камни, в пустоту моего сознания. Это уже не подготовка к спектаклю. Это втягивание в самую гущу его жизни. В его клан.

— Я не хочу ни с кем знакомиться, — шепчу я, отступая к изголовью кровати, это детский протест, и я сама это понимаю. — Я не буду этого делать. Вы не понимаете, меня обманули, я не та, за кого вы меня принимаете…

Асият, наконец, оборачивается ко мне лицом. Её взгляд теперь полон того самого презрения, которое я угадала вначале. Но теперь в нём ещё и усталое раздражение.

— Не смей так говорить, — говорит она тихо, но так, что по коже бегут мурашки. — Будешь делать то, что я говорю. Иначе тебе Аслана не видать. Вообще.

В её тоне нет угрозы. Есть простая констатация ещё одного правила этого мира. Непослушание = исчезновение из поля зрения хозяина. А значит, исчезновение любого шанса что-либо изменить.

— Отпустите меня, — звучит моя мольба жалко и глухо. — Мне не нужен ваш брат. Я хочу домой. В Москву.

Асият смотрит на меня долго. Её взгляд скользит по моему лицу, по спутанным от сна волосам, по моей мятой блузке. И в её глазах нет ни капли сочувствия. Есть лишь глубокая, бездонная уверенность в том, что я говорю полную ерунду. Что моё «хочу» здесь ничего не стоит. Она вздыхает, как взрослый, уставший от капризов ребёнка.

— Иди. Умойся и переоденься. У тебя пятнадцать минут.

Она указывает подбородком в сторону ванной, примыкающей к спальне, и возвращается к разбору сумки, демонстративно выключая меня из своего внимания. Разговор окончен. Мой бунт, мои мольбы — всего лишь шум, который мешает ей выполнять поручение брата.

Я сижу на кровати, сжимая в кулаках шёлк покрывала. Асият не злая. Она просто выполняет свою роль. Ту, что ей поручили. Проводник законов этого места. И её реакция показала мне главное: мои московские понятия о личности, свободе, выборе здесь — пустой звук. Здесь ценятся другие вещи. И моё «атеистка» оказалось для неё более значимой информацией, чем все мои крики о помощи.

Я поднимаюсь с кровати, беру чужое платье и иду в ванную, чувствуя на спине её тяжёлый, оценивающий взгляд.

глава 5

Дверь в ванную запирается с тихим щелчком. Я прислоняюсь спиной к холодному дереву и закрываю глаза. Тишина. Наконец-то тишина, не давящая, а укрывающая. Здесь только я и моё прерывистое дыхание.

Подхожу к раковине, поворачиваю кран. Вода шумно бьёт по фарфору. Я смотрю в зеркало. На меня смотрит не моё отражение, это какая-то незнакомка: бледная, с тёмными кругами под глазами, с макияжем, размазанным вчерашними слезами и сном. Волосы растрёпанные, как птичье гнездо. В глазах животный, немой страх.

Смотрю. Минуту. Ещё… И я позволяю себе. Позволяю этой незнакомке в зеркале сломаться.

Глубокий вдох. Протяжный выдох. И глухой, сдавленный звук вырывается из горла, слёзы текут ручьём. Не тихие, а громкие, удушающие, с хлюпающим носом и судорожными вздохами. Я плачу навзрыд, как в детстве, уткнувшись лицом в сложенные на краю раковины ладони. Плачу от ужаса, от унижения, от полного, абсолютного бессилия. Тело трясёт. Сердце бьётся в горле, отдавая прострелами в рёбра. Я выплакиваю всё, что накопилось во мне за эти почти сутки. Даю боли выйти — это непросто, горько, мерзко, но я иду до конца. До того момента, когда в глазах больше не остаётся слёз, а голос сипнет, не в силах произнести ни звука.

Сколько длится моя истерика, я не знаю. Минуты? Полчаса? Никто не стучит в дверь. Никто не зовёт. В этом доме даже на истерику есть своё расписание, и моё время, видимо, ещё не вышло.

Слёзы постепенно иссякают, оставляя после себя пустоту и жгучую боль в опухших веках. Я поднимаю голову, гляжу на своё заплаканное, красное, жалкое отражение.

Дура. Мысль проносится ясная и чёткая, как удар ножом. Полная, бестолковая дура. Сидела бы в своей Москве, планировала бы отель где-нибудь в Подмосковье, у тихой речки. Нет же, романтика, «Эльбрус.Нить», величие, горы. Влезла в чужие дебри с распахнутыми глазами и пустой головой. Доверилась Борису, этому продажному ублюдку, который даже глазом не моргнул. Согласилась на «спектакль», не вникнув в правила. Сама, своими руками, заперла себя в этой каменной коробке. Из-за чего? Из-за картинки в компьютере. Из-за воздушного замка.

Я резко открываю кран с холодной водой, набираю полные ладони и с силой шлёпаю себе в лицо. Лёд! Больно! Ещё! Я умываюсь, смывая липкие следы слёз, размазанную тушь и помаду. Вода стекает чёрными, грязными потоками. Я тру кожу, пока щёки не начинают гореть.

В зеркале теперь другое лицо. Чистое, беззащитное, но уже не плачущее. Красные глаза смотрят на меня с немым вопросом: «И что теперь?»

Я медленно расплетаю пальцами колтуны в волосах, беру расчёску с полки — новую, чужую — и начинаю приглаживать непослушные пряди. Движения механические. Раз, два, три. Плету тугую косу, как делала когда-то в школе на физкультуре. Волосы послушно ложатся, перехватываю их резинкой, которая всегда лежит в кармане юбки. Это хоть какое-то подобие контроля.

Потом я снимаю свою несвежую одежду. Помятую, пропахшую страхом блузку. Юбку, в которой делала презентацию. Они лежат на полу комом, похожие на сброшенную старую кожу. Я поднимаю платье, которое бросила Асият. Ткань тяжёлая, мягкая, тёмно-фиолетовая, почти чёрная. Оно простое. Никаких вырезов, никаких украшений. Платье-футляр. Платье-тюрьма.

Я надеваю его. Ткань холодно скользит по коже, утяжеляя плечи. Оно сидит безупречно, как будто сшито по мерке. Его мерке. Я не смотрю в зеркало. Не хочу видеть, как я в этом выгляжу.

Я делаю глубокий вдох. Выдох. Внутри нет жалости к себе. Есть только тяжёлый, раскалённый шар злости. На Борю. На Аслана. На эту холодную крепость. На себя, такую доверчивую и глупую. Эта злость — лучше, чем слёзы. Она хоть как-то греет.

Открываю дверь.

Асият сидит в кресле напротив — видимо, она никуда не уходила и всё прекрасно слышала. Она смотрит на меня тем же невозмутимым взглядом, скользит глазами от моей заплетённой косы к платью, к моим босым ногам. Её взгляд задерживается на моём лице — чистом, без макияжа, с ещё заметной краснотой у глаз.

— Московская неженка, — произносит она беззлобно, как констатируя погоду. — Ничего. Здесь вы другими становитесь. Не первая уже.

Эти слова падают в тишину комнаты с леденящей душу простотой. «Не первая». Значит, был у неё опыт? Кого она ещё так «переделывала» под правила своего брата? Мысль отвратительна и пугает ещё больше, чем прямая угроза. Это система. Конвейер.

Но внутри меня злость вздымается, перехлёстывая через край страха. Я поднимаю подбородок, встречаю её взгляд.

— Да, я из Москвы. Но не думайте, что вам так просто получится сломать меня под свои правила.

Асият хмыкает. Коротко, почти неслышно. В этом звуке — не насмешка, а что-то вроде профессионального интереса. Как будто я сказала что-то очевидное и наивное, что только подтверждает её правоту.

— Правила тут не мои. Они как горы. Не обойдёшь. Пошли завтракать. Времени потеряли предостаточно.

Она встаёт, движением руки указывает на стоящие возле кровати туфли без каблука и выходит в коридор, не оглядываясь. Я стою на пороге, ощущая тяжесть чужой ткани на плечах и тяжесть её слов в голове.

«Как горы. Не обойдёшь».

Я вставляю ступни в мягкие лодочки из бархатистой чёрной кожи, делаю шаг вперёд. Навстречу завтраку. Навстречу аулу. Навстречу новому дню в своей новой, купленной жизни, сжимая внутри тот самый шар злости. Пока он есть — я ещё не сломлена.

глава 6

Столовая огромная. Длинный стол из тёмного дерева, накрытый белой скатертью, ломится от еды. Запахи острые, пряные, чужие. Сыр, зелень, лепёшки, мясо в какой-то густой подливке, мёд, орехи. Богато. Щедро. Как на пиру.

Лейла двигается бесшумно, подкладывая в тарелки, доливая чай. Асият сидит во главе, как полноправная хозяйка. Она отдаёт тихие приказы, не глядя на Лейлу: «Подай тот сыр, что из аула. Нет, не этот. Кофе сделай крепче». Требовательно, уверенно. Это её территория. Я гость. Незваный.

Я сижу напротив, отодвинув от себя тарелку. Еда вызывает лёгкую тошноту. Я беру чашку с горьким, чёрным кофе — единственное, что кажется знакомым — и медленно пью, осматривая комнату. Грубая каменная кладка, дорогие ковры на стенах, оружие в инкрустированных ножнах. Всё дышит мужской, тяжёлой силой и древними традициями. Здесь каждая вещь — символ. И я — самый новый и непонятный символ в этой коллекции.

Водитель, Руслан, появляется в дверях беззвучно.

— Машина готова.

Асият кивает, отпивает последний глоток и встаёт, не обращая внимания, доела я или нет. Я следую за ней. Мы выходим не к чёрному «Бентли», а к высокому, грязному внедорожнику. На его боках присохшая, серая от пыли грязь. Это машина не для парадных выездов. Это машина для здешних дорог.

Дорога петляет вверх, серой лентой впиваясь в склон. Справа — каменная стена, слева — обрыв, в котором клубятся облака. Асият молча уткнулась в телефон, о чём-то говорит низким, быстрым голосом. Не по-русски. Мне не нужно понимать слова. По тону ясно: доклад. Отчёт о грузе.

Я смотрю в окно. Сжатая пружина внутри меня закручена до предела. Каждый виток — это унижение, страх, бессильная ярость. Они везут меня куда-то, чтобы что-то со мной сделать. Решить что-то за меня. Мне хочется крикнуть, вырвать руль, заставить остановиться. Но я сжимаю зубы так, что челюсти сводит. Если я взорвусь сейчас — проиграю. Они просто свяжут меня и довезут до места. Если сбегу — сдохну в этих горах. Замёрзну, сорвусь в пропасть, или меня найдут собаки. Нет. Нужно терпеть. Дождаться Москвы. Там — аэропорты, полиция, свои улицы. Там можно исчезнуть. Здесь — нет.

Час тряски по ухабам. И наконец, аул.

Он врос в склон, как грибы после дождя. Низкие, приземистые домики с плоскими крышами, стены белёные, но потрескавшиеся, въевшаяся в них пыль веков. Всё выглядит древним и незыблемым. Машина останавливается на крошечной площадке. Нас уже ждут.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.