ЧАО ЛЕ. Дети моря

– Спасибо вам! Рама девятый – хороший правитель, он поможет, он великий. Мы очень благодарны. И постараемся сделать вашу жизнь здесь удобной и незабываемой.

– Уж постарайтесь, – хохотнул Стеф, хлопнув Мона по плечу, – с нами фотограф мирового уровня, – Стеф подмигнул мне. – Я наобещал ему всё самое лучшее!

– Так и будет. Всё так и сделаем, – кивнул мне Мон, глядя через зеркало заднего вида.

Я дружески улыбнулся Мону в ответ и перевёл своё внимание к проносящемуся за окном.

Удивляло меня здесь всё. Я немало путешествовал по долгу службы, многое повидал. Но Азия мало меня привлекала. В ней не было гламура, не было эстетичной роскоши, сдержанности, что было главной отличительной чертой моих работ. Я запечатлел практически всех мною уважаемых звёзд Голливуда, в планах оставался лишь Сэр Филип Энтони Хопкинс.

Шик, роскошь и элегантная сдержанность были моим кредо.

Заслуженно или нет, но я слыл в профессиональных кругах одним из важнейших мастеров модной фотографии. Работая с Vogue, Vanity Fair и GQ3, я чувствовал обожание меня и стиля, в котором я творил. С лёгкостью управляя общественным мнением, я навязывал вкусы, определял стандарты и по праву считался докой в своём деле. И я знал это.

На этой неделе я стал лауреатом самой престижной фотопремии «35PHOTOAwards». Но подобное достижение уже не радовало и не щипало внутренним восторгом, как это было прежде.

Поэтому в этой части земного шара я был впервые. И это вовсе не огорчало меня.

Полуразваленные хибарки мелькали вдоль узкой дороги, по которой встречное движение, казалось, было невозможным, но, не сбрасывая скорости, машины всё же пересекались, и им каким-то чудом удавалось избежать столкновений. На совсем не широкой дороге процветало движение под лозунгом: «ЕКХ4!!!»

Встречные велосипеды с прикреплённым к боку сооружением в виде беседки ехали исключительно «навстречу». И в самый крайний момент, не сбавляя скорости, умудрялись нас объехать.

Деревянные и железные «беседки» были прилажены практически ко всему, что имело колёса и ехало. Будь то байк, или мопед, или старинный мотоцикл дедовских времён. Мало того что беседки были битком набиты людьми, так что при желании их было бы невозможно даже сосчитать, они как обезьянки свисали по разным сторонам кибитки.

Вдоль дороги пышно раскинулась растительность всевозможных видов и цветов, но зелёный неоспоримо побеждал.

Также вдоль дороги, которую я с трудом называл «дорогой», тянулись совершенно жуткие километры проводов всяческой толщины и ширины. Вместе они создавали электрическую вакханалию, чёрный, резиновый бардак, остро режущий глаз, на фоне природных, буйственно цветущих красок.

Также резко контрастировали и выбивались из всеобщей нищеты и неопрятности дорогие блестящие авто.

У провалившегося домика с облупившейся и выцветшей на нещадном солнце краской тут же, под лучами того же солнца, сверкали, как правило, новенькие пикапы Ford или Toyota, которых в нашей стране почти не было.

Такой контраст меня озадачил и поразил: «Не в машинах же они живут?»

Позже я поделился своей наблюдательностью с Моном и получил странный, но удовлетворительный ответ.

Как оказалось, подобное существование – это философия и образ жизни местных жителей, сформировавшийся от их верований и их религии.

Буддизм несёт нам одну простую истину, как объяснил мне Мон. Нужно выбирать верный путь. «Средний путь» – путь знания, мудрости, разумного ограничения, отказ от земных желаний, просветление. Конечной целью этого пути является Нирвана – высшая благодать.

При этом, как я понял, буддизм не был одинокой религией в Тае. С ним мирно сосуществовали и другие: мусульмане, христиане и даже последователи Конфуция тоже имели место быть.

А что касательно мокенов, то они вообще исповедуют спиритуализм, мистические идеалисты… Они верят, что каждый объект во вселенной имеет душу и она прекрасна.

Но, на самом деле, прекрасны они сами, верующие в существование души у неодушевлённого, чудаки, сказочные существа далёкого королевства Сиам.

На сегодняшний день королевство Сиам уже давно переименовано: «Мыан Тхай», по- европейски – Таиланд. Но для меня оно навсегда останется королевством Сиам, королевством моей юной принцессы, моей гордой мокен – Лии.

Тем более я наконец-таки понял, откуда появились эти злобные, вечно недовольные создания – сиамские кошки.

Странные животные. И вообще, я всегда больше любил собак.

У меня была лайка по кличке Шарик. До сих пор помню его хвост фонтаном. Хороший был пёс.

Кость от рыбы с мерзким названием сайда застряла в его горле, в трахее, и долго он боролся, и мы боролись за его жизнь: капельницы, уколы…

Мне было лет девять, может, десять… Я лежал в своей комнате и обливался горькими слезами под музыку Morricone, которая гремела на всю квартиру.

Отец врубил, чтобы заглушить визги бьющейся в агонии собаки.

В какой-то момент визг стал непереносимым, я, не выдержав, выбежал к своему Шарику. Мой пёс лежал на кухонном полу и, истошно воя и визжа, лез на стену. Глаза его налились кровью, и прежде блестящая шерсть стала коричнево-грязной от сочившихся сквозь кожу крови и гноя.

Мать сидела в углу кухни и, отвернувшись к окну, тихо плакала. Она ещё долго проклинала себя за этот кусок рыбы, что дала Шаруше.

Отец завернул его в одеяло и унёс. Вернулся уже один.

Позже, через года два, я услышал, как он рассказывал в сильном подпитии своему другу на той же кухне, что самое страшное, что он сделал в своей жизни, – это зарезал свою собаку, избавляя её от страшных мучений…

Отец рассказывал, что смотрел, как потухли глаза его животного, и, вернувшись домой, не мог посмотреть в мои глаза…

А кошка бы выжила.

Такие мысли застали меня посередине всевозможно-синего, широкого, как сама жизнь, Андаманского моря.

Ветер нещадно трепал мои волосы. Мой нос уже точно сгорел и светил ярко-красным.

Наша скоростная лодка быстро приближалась к берегу, легко скользя по лазурно-голубому шёлку моря.

Высокие скалистые горы окружали остров со всех сторон, как бы ограждая поселение от всего мира. Могучие стражи сделали проход в деревню по суше совершенно невозможным.

За моей спиной, безжалостно разрушая иллюзию призрачного рая, прозвучал крик Стефа:

– Никакого электричества и ограниченное водоснабжение, полная изоляция от мира.

Стеф ободряюще хлопнул меня по плечу и пошёл собираться на выход. Я приподнялся со своего места вслед за ним и, повторно окинув взором картину девственной природы, обомлел.

Быстроходный катер нёс меня поистине к «раю». Никогда прежде не видя такого белого песка, такой лазурной воды, такого голубого неба и убийственно яркого солнца, я готов был признать, что свои тридцать шесть лет прожил зря. Я не видел ничего прекраснее. Царящее волшебство дополняло то ли видение, то ли невероятная реальность…

Она стояла на краю выступа высокой скалы и тянула руки к солнцу. Казалось, её руки ласково гладят ветер, а он играет с её чёрными, как смоль, разбившимися в воздухе волосами.

Ничего поэтичнее невозможно было представить и придумать. Говорят, существует лишь одна мера для таланта – воображение. В момент лицезрения этого я почувствовал себя совершенно бесталанным и даже более того: абсолютно бездарным «нехудожником», не способным ни фантазировать, ни мечтать. Напрочь позабыв о своём фотоаппарате, я не допускал даже мысли о том, чтобы передать в снимке то, что жадно пытались ухватить мои глаза.

– Кто это? – сам себя спросил я и приложил руку козырьком, закрываясь от солнца. Оно мешало своим светом разглядеть сияние тёмной звезды, которая повелевала ветрами.

– Это Лии, – ответил мне оказавшийся рядом Мон.

– Лии… – заворожённо повторил я.

– Да. Она дочь шамана Мадаха. Как прибудем, сразу отправимся к нему. Салоне привыкли к тому, что время от времени их посещают туристы и учёные, потому они не обратят на нас никакого внимания. Без одобрения Мадаха с нами даже не заговорят, – продолжал Мон, но я его не слышал.

Моё прекрасное «виденье» спрыгнуло с утёса скалы и скрылось в густых изумрудных зарослях. И только тогда я перевёл взгляд на своего собеседника.

– Что ты сказал? Салоне? – переспросил я, словно очнувшись ото сна.

– Так бирманцы называют мокен, – пояснил Мон.

– Ясно… ясно… А на каком языке с ними говорить?

Загадочно улыбнувшись и устремив свой взгляд в том направлении, где я только что лицезрел Покахонтас, Мон многозначительно произнёс:

– На языке души и жестов…

– Я серьёзно, английский?

– Немного, только с Лии, но она знает и ваш язык.

Моему удивлению не было предела. И давно забытое щекочущее ощущение радости от предвкушения зародилось в моём сердце.

– Откуда? – только и смог вымолвить я с дурацкой улыбкой на губах.

– Она Хонгкван.

– Что это означает?

– Хонгкван переводится как «дар».

– Она полиглот?

– Что это означает? – теперь уже удивился Мон новому слову.

– Полиглот – это человек, знающий много языков, – пояснил я.

Наконец и мне предоставилась возможность хоть кому-то продемонстрировать силу своих знаний.

С того самого момента, как я поднялся на борт нашего самолёта, я стал сомневаться в уровне своего IQ.

– Тогда да. Лиа Ханкунг – полиглот, – с какой-то распирающей гордостью заявил Мон и тут же добавил:

– Предупреждая твой вопрос… Лиа Ханкунг на вашем языке означает «цветок ночи».

Мотор катера смолк, и я услышал тишину. Именно тишину, наполненную шелестом моря и дикими, даже эротичными криками птиц. Это было поразительно. И это была тишина в моём понимании. Мягкая, тёплая, ленивая тишина.

По мере нашего приближения к берегу громче и громче нарастали детские голоса и крики, постепенно разрушая торжествующую магию.

Перед нами предстала деревня из сорока пяти соломенных-бамбуковых лачуг. По берегу бегали чумазые, горластые дети, и действительно, как и говорил Мон, на нас не обратили ни малейшего внимания.

Однако, когда Лара вытащила на берег свои рюкзаки, битком набитые алкоголем, сигаретами и всевозможными сладостями, вокруг неё собралась жадная, нетерпеливая толпа. И даже шаман для одобрения не понадобился.

Я схватил свой аппарат и, мигом сменив оптику, начал щёлкать всё подряд.

Со мной такого не бывало. Всегда, прежде чем «щёлкнуть», я проводил целый ритуал. После двух выпитых чашек капучино я доводил до истерики всех визажистов, а затем и саму модель. После мне требовалось выпить два бокала холодной Mondoro Asti, и дело шло, но исключительно у меня одного.

Сейчас, глядя в объектив своего фотоаппарата, я ужасался, и шампанское бы вряд ли помогло.

Несомненно, в этом месте и у этого народа присутствовал экзотический, неповторимый колорит, но его обесценивало и принижало убожество разноцветных европейских тряпок с дурацкими никчёмными надписями. Абсолютная неуместность американских бейсболок – это просто бесило меня.

Мне всегда доставляло страшное мучение отсутствие стилевой целостности. Терпеть не могу эклектику в любом её проявлении. Самым же возмутительным и тяжело переносимым для меня являлось вопиющие кощунство и мародёрство. Именно так я характеризовал моменты, когда с Троицкого моста или с Дворцовой набережной, исторического центра Петербурга, открывался изумительный и роскошный вид на набережную Петра и на дом военморов – памятник архитектуры между прочим, и на фасад, обращённый к Неве, и на гигантские вывески: «Мегафон» по одну сторону от монументальной скульптурной группы Матрос и Кораблестроитель, а меж ними ботик Петра I, и вывеску «ВТБ» – по другую.

Или когда с Невского проспекта твоему взору открывается вид канала Грибоедова, ведущий тебя к увенчанному девятью главами Спасу на Крови, но прежде чем ты это всё увидишь, твоё созерцание красоты осквернят ярко-красные и синие, абсолютно неуместные огни «Пепси».

«Ель моя, ель, словно Спас на Крови…»

На многих поэтов и творцов «налетела грусть» по этому поводу…

Я поумерил свой гнев и пыл, когда заметил, что добрая часть цыган была всё же одета в свои традиционные одежды.

На мужчинах было что-то напоминающее странные рыбацкие штаны, а женщины были обёрнуты в длинные отрезы разноцветной ткани, в виде самодельного сарафана, длинною достающего до щиколоток.

Такой наряд назывался саронг. Мужчины тоже носили его, обернув отрез вокруг бёдер. Выходило что-то вроде шотландской юбки.

Как мне довелось убедиться на собственном опыте чуть позже, ношение саронга требовало некоторых навыков, а именно – плавности и неспешности в движениях. Тут напрямую работала пословица: «Поспешишь – людей насмешишь». Бельё под эту одежду по традиции не надевали.

Пока я фотографировал и злился, злился и фотографировал, Лара с Владом и Эдом раздавали подарки и гостинцы.

Один мужчина-мокен широко мне улыбнулся одними голыми дёснами, я не увидел в его ротовой полости ни одного зуба. Мужчина не был стариком, примерно одного возраста со мной, сухой и худой как жердь, он безумно улыбался и кивал всем вокруг, выпучив свои оливковые глаза.

– Нуто. Нуто… – шамкал беззубый мокен.

– Вас зовут Нуто?! – обрадовалась Лара. – Я поняла…

Лара приложила ладонь к своей груди и медленно произнесла:

– Лааа-рааа.

– Ла-ра… Ла-ра… – тут же подхватили благодарные мокен.

Влад стоял посреди стайки детей, как длинное дерево, и высоко над головой держал прозрачный пакет с конфетами. Худые и чумазые дети подпрыгивали, как обезьянки, пытаясь выхватить заветный пакет и дёргая в разные стороны его за льняную рубашку. Лица маленьких чертят были вымазаны чем-то белым. Как будто они поочерёдно окунули свои мордашки в сахарную пудру.

Эд стоял в стороне, нацепив на нос солнечные очки, сжав руки крестом на груди и широко расставив ноги, изображая из себя телохранителя Лары. Его легко можно было принять за Кевина Костнера из фильма «Телохранитель», если бы не малый рост и шарообразное пивное пузо.

Из глубины деревни показался Стеф в сопровождении Мона. Стеф был чем-то взволнован. Он сделал быстрые короткие шажки в нашу сторону и, щурясь на солнце, нервно утирая обильный пот со лба, крикнул в мою сторону:

– Приготовьтесь, мы идём на знакомство к шаману этого племени. Он приглашает нас к себе.

– Как ты хочешь, чтобы мы приготовились, Стеф? Надеть нам саронги? – засмеялась Лара.

– Не смешно! Выпрет нас отсюда, и будешь знать. Где мой рюкзак с подарочным виски?

– Вот, держи, Стеф, – протянул я рюкзак Стефу.

Краем глаза я заметил, как трое мужчин обступили подошедшего Мона и наперебой стали что-то требовать от него.

Суть их претензий была мне не ясна, так как я не мог понять ни слова.

– Таукей, таукей… – так они обращались к Мону.

Он достал из-за пазухи небольшой свёрток и быстро сунул одному из мужчин. Остальные тут же успокоились и разошлись.

Мон заметил мой интерес к происходящему и подошёл ко мне.

– Ник, давайте поспешим. Все ваши уже далеко, – сильно улыбаясь, сказал он.

– Ну, не дальше острова, – ответил я, и мы оба рассмеялись над моей шуткой.

Мы двинулись вслед за всеми. Я оглянулся на мужчин, и Мон тоже оглянулся.

– Интересно, что я им дал? – заключил Мон.

– Интересно, – не стал отрицать я.

– У одного из салоне захворала жена. Сильные боли не дают ей спать по ночам, и он попросил меня достать для неё небольшое количество опиума…

– Понятно… – ответил я, и мы пошли дальше молча.

Я шёл и думал о прогрессивной медицине, и о бедной женщине, и о заботливом муже, и у меня кое-что не складывалось.

– Мон, – неожиданно прервал я молчание, – давай отправим эту женщину в больницу на той лодке, что нас привезла?

Мон даже остановился, подивившись моему предложению, и я остановился тоже.

– Я понимаю, Ник, – осторожно начал он, – ты хочешь помочь, но не надо.

– Не совсем понимаю, почему?

– Салоне боятся врачей, «другого мира» и всего, что не поддаётся их пониманию… Они доверяют только мне. Я их единственная связь с цивилизацией. И я помогаю, как могу.

– Да, я понимаю, – ретировался я, и мы продолжили путь.

И с чего это я решил поиграть в Робин Гуда? Что на меня нашло?

Мои неприятные мысли вмиг улетучились, как только я поднял глаза и увидел её.

Шагая твёрдой походкой, широко размахивая одной рукой, второй она сжимала подол своего саронга, задрав его выше колен. Она шла прямиком на нас. Черничный водопад волос, точно шёлковый плащ, развевался за её спиной. Тёмно-зелёный саронг туго обтягивал точёную фигурку, выдавая мне чёткий контур восхитительных форм.

Я прежде за всю свою жизнь и за весь свой внушительный опыт не видел такого гордого изысканного лица. От внешности южноазиатских женщин во всём мире никто и никогда не ожидал ничего подобного, тем более я. Как правило, имея низкий рост и склонность к полноте, азиатки были для меня все на одно лицо. Видел одну – видел всех! Широкое, плоско-овальное лицо. Губы, как правило, тонкие, глаза раскосые и глубоко посаженные с нависающим верхним веком. На мой вкус и в моей оценке красоты, такой типаж был «позади планеты всей». Но та, что сейчас приближалась ко мне, могла считаться прекраснейшим из существ, когда-либо живших на этой планете.

На узком овальном с высокими скулами лице гневно сверкали чёрные, раскосые глаза, как у ехидны. Её брови были сурово сдвинуты, и меж ними залегла слабая чёрточка, придавая выражению лица какую-то детскую непосредственную очаровательность. И эти пухлые губы, как у ребёнка после сна… но она была женщиной. Женщиной, которая будила моё мужское естество совершенно нормальным, но постыдным для меня образом. Она просто шла и сердилась, а я… со мной творилось что-то непонятное. Я был возбуждён и восторжен, дышал через раз, и хотелось, чтобы это моё новое ощущение длилось вечно.

Интригующее существо, говорящее на неведанном мне языке, действовало на меня сверхъестественным образом. Создание красивое, гибкое и в данный момент агрессивно настроенное.

– Таукей! – крикнула она и перешла на бег.

Шедшего до этого рядом со мной Мона я не увидел, когда повернул голову в его сторону. Оглянувшись назад в надежде найти его и выяснить, что говорит моя дикая красавица, я застал Мона, пятившегося по принципу рака. Он что-то бормотал, выставив перед собой обе руки для защиты.

– Чан ца атибай ту кян, чинчаннок, Лии. Ман пэн кранцу таай!!! – быстро пробормотал Мон и заулыбался собачьей улыбкой.

– Ты кто? – приблизившись в упор, строго спросила меня Лии.

Подойдя так близко, что я смог почувствовать тепло её тела и уловить запах какого-то удивительного цветка, Лии вскружила мне голову. Я тонул в тёмных водах её бесконечно глубоких глаз и не мог вымолвить ни слова. Её прекрасное лицо поплыло, смешавшись с голубым небом, и меня поглотила тьма.