Нам не страшен Хуливуд

Глава двадцатая

Самолет Свистуна приземлился в Новом Орлеане в полночь. Выйдя из прохладного салона во влажную ночь, он решил было, будто погрузился в теплую ванну. Запах прелых растений шибал в нос.

Он протащил багаж по пустым коридорам аэровокзала, показавшись себе сотрудником похоронного бюро, несущим гроб.

В главном зале тоже было практически пусто. За служебными окошечками никто не сидел, за одним-единственным исключением.

Ухмылочка у девушки за стойкой была что надо: если угодно поразвлечься между рейсами, так мы не против.

Свистун взял напрокат малолитражку и покатил по шоссе, ведущему из аэропорта в город. Кондиционер в машине не работал. Стоило Свистуну открыть окна – и ему показалось, будто он попал на наковальню. Дорога перешла в бульвар Тюлэйн быстрее, чем он ожидал. Он сверился с картой города, обнаруженной в «бардачке», разложил ее на коленях и поехал дальше, продолжая время от времени на нее поглядывать. У Лойлы он повернул на юго-запад, проехал несколько кварталов до Пердидо, затем свернул вправо. Общее направление – к реке – оставалось при этом неизменным.

Свистун очутился в лабиринте улочек между Северным и Южным Алмазами и Каллиопой. Еще полчаса бесплодных поисков – и он чуть ли не случайно оказался у входа в круглосуточную аптеку. Витрины были так густо заклеены всевозможными рекламными объявлениями, что не пропускали света. Припарковав машину, он перешел через улицу. На обочине валялся бродяга, бордюр тротуара служил ему подушкой, а ноги лежали прямо на проезжей части.

Если кто-нибудь выпивший подъедет сюда за лишней бутылкой, он раздавит ноги этого горемыки в труху, подумал Свистун. Остановился, размышляя, не стоит ли сделать доброе дело, спасти этого несчастного от неизбежного увечья. Нагнулся и перенес ноги бродяги на тротуар.

– Ах ты, сукин сын, – пробормотал тот, не сомневаясь, что имеет дело с ночным стервятником или, хуже того, с гиеной.

Когда Свистун прошел в аптеку, над головой у него зазвонил звонок. Внутри аптека более всего походила на склад – ряды полок, примыкающие к центральному проходу, были сплошь завалены какими-то товарами. Весь центральный проход был заставлен торговыми автоматами, причем одни громоздились на другие. Было их здесь, наверное, несколько сотен. И торговали они чем угодно – от пластиковых расчесок до плиток шоколада и презервативов, причем любой предмет стоил всего несколько центов, самое большее четвертак.

За кассой сидел клерк, здесь же, в ящиках, находился самый ходовой ночной товар – вино и пиво. Полдюжины зеркал помогали следить за каждым нечистым на руку посетителем, которому вздумалось бы сюда зайти. Но и собственное лицо продавца отражалось в этих зеркалах, и поэтому создавалось впечатление, будто он находится под стражей, а стерегут его собственные двойники.

Увидев, как идет по проходу Свистун, он поднялся с места и положил руку на стойку, как будто собрался выхватить из-под нее пистолет. В дальнем конце зала горели лампы дневного света, призрачно озаряя длинный обеденный стол с расставленными вдоль него стульями. Там же, подобно райским птичкам, восседали три размалеванные женщины, расстегнув платья и обмахиваясь веерами. Из музыкального автомата лился синкопический ритм.

– Ба-ба-ба-ба, – подхватил Свистун. – Блюз Джелли Ролла.

– В чем дело?

Вид у клерка был такой, словно Свистун только что разбудил его, а снилось ему перед этим нечто чрезвычайно приятное.

– Я разыскиваю кинотеатр, который называется… "Бобровая струя"!

Клерк посмотрел на Свистуна так, словно тот был карманом, в который он собирался залезть. Потянулся к заскорузлой жилетке, извлек стопку визитных карточек, принялся просматривать их, ни на мгновение не спуская взгляда со Свистуна.

– Вы знаете, где это?

– Выйдите, поверните направо, пройдите два квартала, потом опять направо, пройдите один квартал, потом налево, посередине квартала.

– А он сейчас открыт?

– Он всегда открыт. – Клерк обежал взглядом собственные визитки. Высмотрел одну и выложил на стойку с лихостью игрока в покер. – Льготный билет. После полуночи полцены.

– А есть здесь поблизости какой-нибудь отель? Или, может быть, мотель?

– Поблизости отсюда или поблизости от кинотеатра?

– Ну, не такой уж далекий свет! Скажем, где-нибудь посередине.

– Рядом с "Бобровой струей", просто рядом, находится "Синий дом". – На стойку легла еще одна визитка. – Со скидкой. Десять баксов за быстрый перепих.

– Я не муж в загуле и не пожарный.

– Сорок баксов за ночь, раковина в номере, туалет по коридору.

Свистун улыбнулся.

– А если мне захочется принять душ?

Еще одна визитка опустилась на стойку с легкостью пушинки.

– Через дорогу от "Синего дома". Бани «Би-Би». Десять баксов в левую дверь, пять в правую.

– А в чем разница?

– Левая для педиков. Там бывает весело.

– Когда я говорю про душ, я имею в виду только душ.

– Тогда какого черта вы собираетесь в кино? А если угодно поразвлечься, так поверните голову – и выбирайте!

Свистун посмотрел, куда ему было предложено. Три шлюхи тоже посмотрели на него, наполовину надеясь, что их снимут, наполовину, что их оставят в покое. Свистун услышал, как на стойку опустилась еще одна визитная карточка, посмотрел на уже довольно приличную стопку и взял в руки верхнюю. Первым словом, бросившимся ему в глаза, было "развлечение".

Можно было и не спрашивать, но он все-таки спросил:

– Криб Кокси, это ведь вы?

– Он самый.

– А это вот что такое? Еще один талон на скидку?

– В данном случае никакой скидки. Речь идет о моей личной гарантии. Передадите ее любой из здешних девиц – или любой из девиц на улице, – и она сделает для вас все что угодно. Буквально все что угодно.

– И комиссионные вы на этом огребаете?

– А почему бы и нет?

– А кто вам платит – сутенеры или девицы?

– За такие дела всегда отвечают мужчины, называйте их сутенерами или как вам угодно. Дамы в этом городе на вольных хлебах не работают. Такое запрещено.

– И все тут схвачено?

– Безопасность и порядок гарантированы. Свистун бросил на стойку десятку.

– А вам известно, кому принадлежит "Бобровая струя"?

Руки Кокси оставили в покое поверхность стойки. Глазки собрались в кучку – так подбирается мышь перед тем, как нырнуть в щель под дверью.

– Чем вы занимаетесь?

– Брожу по улицам, смотрю себе под ноги: вдруг там деньги валяются.

– В этом нет никакого секрета. Кинотеатр принадлежит Нонни Баркало. Это вам любой скажет.

– Этот Баркало и распоряжается девицами?

– Он во главе всего. Небольшое производство. Частная киностудия. Кстати говоря, не угодно ли фильм во французском стиле – о том, как затрахивают до полусмерти? Или с накладным членом – чтобы она почуяла, что к чему? Или малышку, которая сосет, как взрослая? На восьмимиллиметровой пленке или на кассете. У меня есть видеомагнитофон. У меня есть кассеты. У меня есть "Нежные ночи с Нелли". У меня есть "Три лилипута в лодке".

– А как насчет вьетнамочек?

– Ну, если вам по вкусу именно это… – Кокси по привычке понизил голос. – Не знаю, вьетнамочка ли она, но косоглазая, это точно. И вытворяет нечто особенное. Не угодно ли? У меня есть "Розита от этого обмирает". На самом деле.

Уистлер начал кое о чем догадываться – и от этого сразу же едва не блеванул.

– Инсценировка?

– Ничуть не бывало! Все в натуре. Можете мне не верить, но я даже был знаком с исполнительницей. Захаживала сюда и сидела за столом – как раз как те девки. А уже целый год ее нигде не видно. Клянусь, все снято по-настоящему. Ее уделали, прямо когда она кончала.

– И сколько это стоит?

– Двести пятьдесят.

Свистун проверил свою пачечку.

– А напрокат взять можно?

– Только не это. Тут надо раскошелиться. Свистун заколебался.

– Если у вас туго с наличными, можете рассчитаться карточкой, – сказал Кокси.

Уистлер достал кредитную карточку. Расписался на бумажке, подсунутой ему Кокси.

– Номер телефона? Свистун покачал головой.

– Видеомагнитофон или проектор?

– А чем здесь можно разжиться?

– В "Синем доме" есть видеомагнитофоны. Если хоть один из них работает. Можете взять напрокат у меня. За десять баксов. И они возьмут столько же.

– Мне бы не хотелось возиться с вашим видеомагнитофоном. Уж лучше попробую рискнуть в "Синем доме".

Кокси уложил видеокассету в бумажный пакет.

– Вы уверены, что вам не хочется побаловаться с кем-нибудь из девочек?

– Уверен. А где живет этот Баркало?

– На улице Урсулинок через дорогу от итальянской церкви Святой Девы Марии. Номера дома я не помню.

– А где он бывает?

– У Джимми Флинна на площади Святого Петра. В "Голубом гроте" у Минди, это на Ибервилле. С черного хода там бордель. И на втором этаже в "Бобровой струе" у него есть офис. Он, можно сказать, повсюду. А вы оптовик?

– Оптовик чего?

– Ходят слухи, будто Баркало распродает все, что у него есть. Кроме "Бобровой струи" и парочки многоквартирных домов.

– А с какой стати?

– Ему сделали предложение на Западе.

– В Лас-Вегасе?

– Послушайте, даже мне известно не все.

Свистун собрался на выход.

– Кстати, вам привет от Боско Силверлейка.

– Что ж вы сразу не сказали? Я бы сделал вам скидку.

Свистун, однако, решил, что это неправда.

Глава двадцать первая

Номер в «Синем доме» оказался на удивление чистым, хотя и припахивало здесь чем-то, чему не суждено было выветриться никогда.

Свистун улегся на неразобранную постель в шортах. В номере было темно, лишь светился экран телевизора.

При всем своем жизненном опыте – а с возрастом он научился воспринимать вещи такими, какими они являются на самом деле, то есть ни хорошими, ни плохими, ни справедливыми, ни несправедливыми, а всего лишь такими, каковы они есть; научился равнодушно воспринимать грубость и жестокость, – оставалось все же кое-что, способное пробудить в нем беспомощную и бесплодную ярость. И то, что он видел сейчас на телеэкране, едва ли не сразу вызвало у него желание отправиться на ближайшее кладбище и улечься в первую же могилу.

Совсем юная темнокожая девушка, должно быть, мексиканка или пуэрториканка, с подростковым телом, предавалась ласкам с довольно красивой азиаткой, которая выглядела чуть постарше. Конечно, применительно к азиатам, многие склонны утверждать, будто они все на одно лицо, но Уистлер почти не сомневался в том, что женщина на кассете была тою же Лим Шу Док, что и на снимках из морга.

Вполне можно было представить себе, что юной латиноамериканке внушили, будто вытворяемое ею перед камерой является настоящим искусством. Она, должно быть, уже воображала себя одной ногой в Голливуде. Казалась себе эдакой восходящей звездочкой. Заласканной и избалованной. Она беспрекословно и самозабвенно выполняла все указания режиссера, поворачиваясь то так, то этак, ложась на бок, вставая на четвереньки, прогибаясь и выгибаясь, как ей велели.

Лим Шу, однако же, относилась к тому, что с нею делали, и к тому, что делала она сама, так, словно была всего лишь зрительницей. Когда она переворачивалась, взгляду открывалась татуировка на бедре. Эта девица наверняка уже перестала надеяться на что бы то ни было.

Темнокожая действовала не только самозабвенно, но и вдохновенно. Губы ее были напряжены, она то и дело посматривала туда, где могла находиться камера. Явно рассчитывая на одобрение. На снисхождение и, может быть, на пощаду. Не исключено, что она предчувствовала грядущий ужас и своими стараниями надеялась избежать его.

Лим Шу уступила место какому-то мужику и на экране больше не появилась. Но как знать, не принесли ли ее в жертву в ходе каких-нибудь других съемок?

Сюжета практически не было, да и диалог никак нельзя было назвать осмысленным. Страстные крики и тяжелое дыхание опаздывали по фазе, так что звукозапись, должно быть, шла отдельно. Освещение было скверное, сочетание красок – безвкусное. Ничего общего с изящными профессиональными порнушками, какие снимают в Детройте и в Хуливуде. Зато гораздо первобытней. Честнее. В своем пакостном смысле – чище.

Свистун однажды спросил у издателя серии низкопробных журнальчиков из долины Сан-Фернандо, почему покупатели выкладывают по пятерке за двадцатистраничную тетрадку черно-белых снимков, на которых некрасивые и не вызывающие желания женщины робко выставляют себя напоказ в снятых на час номерах мотеля, тогда как всего за три доллара можно купить трехсотстраничный альманах, наполненный любопытными статьями, похабными письмами и цветными фотографиями умопомрачительных красоток во всех мыслимых и немыслимых позах.

Это элементарно, возразил порноиздатель. Далеко не все мужчины способны вообразить, как они трахают умопомрачительных красоток на персидских коврах, проливая шипучей струей французское шампанское возле мраморного камина. Но почти каждый может представить себе, как его ублажает холодноватая с виду блондиночка, которую он подцепил в баре на углу и рот у которой устроен наподобие ручного пылесоса. Или как он заходит в одну из тех забегаловок, где полное удовольствие на быструю ногу обходится в каких-то пятьдесят баксов.

Но вот у режиссера видеокассеты и его помощников, судя по всему, иссякли пленка, фантазия, позы и терпение. С девицей на телеэкране расправились столь стремительно, что Свистуну почудилось, будто ему нанесли резкий удар в живот. Взволнованный энтузиазм девицы уступил место невероятной растерянности. Затем, подобно бомбе, взорвался истинный ужас. Он превратил ее милое подмалеванное личико в маску злой колдуньи, глаза вылезли на лоб, рот растянулся и исказился так, словно она глотнула серной кислоты, язык заклинило между зубами. Она потянулась к обнаженному партнеру, который по-прежнему исполнял "акт любви" на ее хрупком, почти безгрудом теле. Камера наехала на ее широко расслабленные ноги. Высветлила слепое пятно на стене у нее за спиной. И тут в объектив вошел еще один мужчина, тоже обнаженный, но с капюшоном, опущенным на голову. В левой руке у него было мачете. Он рубанул им девицу по горлу, и оттуда фонтаном ударила кровь.

Глава двадцать вторая

Долгий сон, отягощенный кошмарами, которые не избыть и в беззвучном крике, приводит к тому, что наутро болит все тело, из которого словно бы высосали жизненные соки.

Когда Свистун поднялся с кровати, высвободившись из удушающих объятий трехтысячелетней египетской мумии, было пять утра. Но уже припекало и воздух на вкус отдавал медью.

Он включил телевизор. Комментатор глуховатым, как и положено в столь ранний час, голосом сообщил, что накануне было чрезвычайно жарко и исключительно влажно и что наступающий день сулит, похоже, то же самое. О прохладе, ниспосылаемой дождем, оставалось разве что молиться.

Свистун вновь поставил видеокассету, перемотал ее на большой скорости и нашел место, в котором девица, уже охваченная паникой, пнула ногой в треногу, на которой была установлена камера. Теперь он пустил кассету в замедленном темпе, тщательно всматриваясь в каждый новый кадр.

Судя по всему, фильм снимали в примитивной студии, в которой имелось кое-какое элементарное оборудование. На стене можно было разглядеть открытки и плакаты. На одном из последних значилось: "Вставь в рот, и вперед!"

Он отмотал пленку назад до того места, где было взято крупным планом лицо темнокожей девушки. Подумал о том, в какой из безымянных могил она погребена. Нашел место, на котором вертела задницей перед экраном вьетнамка. Все правильно, это была та же самая татуировка. Бабочка.

В столь ранний час ему нечем было заняться, но оставаться у себя в номере он больше не мог. Душа не было, так что он, как последняя проститутка, помылся в раковине, облачился в уже несколько попахивающую одежду и лишний раз удивился тому, какого черта ему понадобилось в душном и влажном городе, причем только с минимальной надеждой на вознаграждение. Положил видеокассету в пакет, а пакет спрятал в карман пиджака.

На улице он прошагал целых три квартала, выискивая местечко, где можно было бы позавтракать, прежде чем вернуться к взятой напрокат машине. Рубашка уже промокла насквозь, трусы скрутились и прилипли к телу. Он положил кассету в «бардачок» и поехал во Французский квартал. Припарковался на улице Урсулинок напротив итальянской церкви Святой Девы Марии. Здесь все было утыкано запретительными знаками, зато, по словам Кокси, прямо напротив отсюда жил Баркало.

Перед его домом был припаркован красный «кадиллак». Судя по блеску, его только что – причем по дешевке – перекрасили. Не составило большого труда предположить, что это был тот белый «кадиллак», о котором он прочел в «Энквайрере». Покрасили его, вне всякого сомнения, всего несколько часов назад.

Из соседнего дома вышел негр и принялся подметать пешеходную дорожку, искоса поглядывая при этом на Свистуна. И когда Свистун отошел в сторону подкрепиться, дворник проводил его внимательным взглядом.

Уистлер позавтракал на Французском рынке. Кофе он выпил целых три чашки. Подсахаренные каштаны оставляли холодноватый вкус на губах. Внезапно он вспомнил о том, как девица на видеокассете вгрызается в каштан, сахарная пудра просыпается ей на практически отсутствующую грудь, а сама она при этом в полный голос смеется. От страха у него внезапно запершило в горле. Ничего ведь не стоило представить себе на месте этой девицы Шилу. И тут опускается мачете. И хлещет кровь. И голова катится по ковру. И длинные ноги замирают навеки.

Он вернулся в круглосуточную аптеку. Кокси прохаживался по залу, снимая капканы, поставленные на ночных воришек. По одному проходу шел он, а по другому – бледный мужик с клочковатыми волосами и в очках в стальной оправе. Утренний клерк пришел на подмогу ночному сычу, который никогда не спал.

Кокси увидел под мышкой у Свистуна пакет с кассетой.

– Обратно не принимаем, – сказал он и тут же прошел в глубь помещения, где парочка трансвеститов, которым сейчас не мешало бы побриться, оплакивала понапрасну потерянную ночь над чашками остывшего кофе.

– Вы сказали мне, что Баркало снимает фильмы. Это тоже его продукция?

– Прошу вас. Только не злите меня. Я не отвечаю на вопросы о своих источниках.

Свистун проследовал за ним по проходу, заставленному ящиками с пептобисмолем и алкозельцером, и очутился на крошечной кухоньке. Кокси пятился, пока было куда пятиться. А теперь ему пришлось застыть на месте и выслушать все, что угодно было заявить Свистуну. Именно в этот момент Уистлер и распсиховался окончательно. Из глаз у него полетели искры. Он схватил первое, что подвернулось ему под руку и могло пригодиться в драке. Это оказалась новомодная открывалка для пива с острым резком и пластиковым Микки Маусом вместо рукоятки.

– Скажу тебе, мужик, мне нетрудно сделать с тобой то же самое, что сделали с девицей на кассете. Чистой раны от этой штуки ждать нечего, но горло она тебе распорет, это уж точно. Хватит играть с тобой в твои поганые игры. Хватит торговаться. Ни хуя я тебе не заплачу. Ни наличными, ни кредиткой. Но мне нужен простой ответ на простой вопрос. Только если не ответишь – пеняй на себя. Кто снял этот злоебучий фильм? Баркало или кто-нибудь из его людей?

– Да.

– Эта темнокожая девица приходила сюда попить кофе?

– Верно. Она была из Мексики.

– А была она когда-нибудь с вьетнамской потаскухой?

– Я никогда ее ни с кем не видел.

– Видишь, как все просто? Сколько стоит эта открывалка?

– Пятьдесят девять центов.

– Я ее покупаю. Пошли, запишем твою последнюю продажу за эту ночь.

Свистун подвинулся, освобождая проход, и Кокси прокрался мимо него, словно боясь обжечься в результате случайного прикосновения.

– Мне нужна пара снимков в рамочке, – нормальным голосом произнес Свистун. – Знаете кого-нибудь, кто смог бы мне в этом помочь?

Кокси отреагировал на запах поживы, как охотничья собака – на дичь, начисто забыв о только что испытанном ужасе. Его рука скользнула в жилетный карман за заветными визитками. Он достал всю пригоршню, перетасовал, сдал, как игральные карты, и в конце концов выудил нужную.

– Но этот мужик не платит мне комиссионных. – А ты никогда не сдаешься, верно? В гроб ляжешь – и с похоронщиком будешь торговаться. – Свистун передал ему пятерку. Кокси уже набирал номер нужного магазина. – Сдачу оставь себе.