Нам не страшен Хуливуд
- -
- 100%
- +
– Буриданов осел, если вы понимаете, что это такое, – ответил Тиллмэн. – И зайти хотелось, и остаться в машине тоже хотелось.
– Шутки шутите. Но почему-то мне кажется, что вам не до шуток.
– Я из Нью-Арка, штат Нью-Джерси. Вам это известно?
– Может, где-то читал. В какой-нибудь газете.
– Девяносто процентов того, что пишется в газетах, херня. И все это знают. Но людям нравится читать херню.
– Так вы не из Нью-Арка?
– Да нет, я-то как раз из Нью-Арка. Там родился, там провел детство. Отец был пьяницей. Мать… Так что тут как раз все верно. Насчет бедной юности и ночевок в парадных, когда я учился в школе сценического мастерства в Нью-Йорке. Но люди-то считают, что это все херня.
– А, собственно, кому какое дело?
– Да ведь, знаете ли, никому не понравится, если люди начнут думать, будто ты выдаешь себя за кого-то другого.
– У вас что, кризис личности?
– А вы меня не любите, верно?
– Да бросьте, – разозлившись, ответил Свистун. – С какой стати мне вас любить или не любить? Мы с вами едва знакомы. И, мне сдается, вы такой же говнюк, как все кругом. Как я сам, кстати.
– Вот мы и приехали, – сказал Тиллмэн.
Его губы задрожали, что, впрочем, могло сойти и за кривую усмешку.
– Приехали куда? Не тяните резину.
– Ладно. Вы согласитесь со мной, что человек имеет право на малую толику удовольствий. А раз имеет право, то к этому и стремится. И не хочет неприятностей на свою голову.
– Береги платье снову, а жопу смолоду – так это называется.
– Эта авария изрядно встала мне боком. Я хочу сказать: пропустил несколько стаканчиков, собираюсь оттрахать бабенку – и вдруг на дорогу вываливается мертвое тело. От одного этого с ума сойти можно. Но для меня, как выяснилось, только тут и начинается главный кошмар.
– Да неужели?
– Послушайте, вы бы полегче, а! Я наконец-то собрался поступить по справедливости.
– Все. Молчу.
– Когда вы увезли Шилу, я задумался, кому бы мне позвонить. Агенту, продюсеру, адвокату… И знаете, что я понял? Что на самом деле не могу положиться ни на кого из них. Хуже того, я и из друзей-то никого вспомнить не мог. Я хочу сказать – такого, который помог бы и ничего не попросил взамен. И вот я позвонил единственному человеку, который мог бы помочь, более того, который постоянно предлагал мне помощь заранее, так сказать, на всякий случай.
– Уолтеру Кейпу, – сказал Свистун. У Тиллмэна глаза полезли на лоб.
– Откуда вы…
– Не имеет значения. – Свистуну понравилось, что он заработал это очко – хотя бы в компенсацию за двести долларов, которые буквально всучил ему артист. Так или иначе, подумал он, твоему драгоценному «эго» придется вытерпеть и это. – Продолжайте.
– Кейп сказал, чтобы я ни о чем не беспокоился. Он, дескать, все уладит. И вот я вышел на улицу и заговорил с полицейскими. Они повели себя резковато. Но тут прибыли детективы.
– Лаббок и Джексон?
– Да? Лаббок и Джексон. Обоих я знал по своему сериалу. С обоими работал. А повели они себя так, словно я их подметок не стою. И вдруг… Да нет, не вдруг, а после того, как приехал их начальник и они с ним посовещались, обоих словно подменили. Готовы были мне жопу лизать, вот прямо так. И сказали, чтобы я отправлялся домой…
– … и был паинькой.
– Даже не повесили на меня всю эту историю. Словно меня там и не было. Сказали, что тело без головы было ненастоящим. Мне-то оно определенно показалось настоящим, хотя, с другой стороны,… Ну ладно, мне захотелось им поверить – и я им поверил. Да и кто бы на моем месте не поверил?
– И отпустили домой без каких бы то ни было условий.
– Да. Домой, без условий. Но, знаете ли, мне стало как-то не по себе. Вы считаете меня говнюком, а я не говнюк. Просто мне не хотелось неприятностей на свою голову. И мне стало особенно не по себе, когда позвонила Шила, чтобы меня поприжать. Я бы не назвал это прямым шантажом, но, другой стороны, что же это было еще? – Назовем это попыткой сделать карьеру с исльзованием выгодно складывающихся обстояльств. – Хорошо, назовем это так. – А Кейпу вы про нее рассказали? – Да. И он опять сказал, чтобы я ни о чем не беспокоился. Сказал, что убедит ее не трепаться об ом направо и налево. – А вы поняли, что он имел в виду? – Честно говоря, я над этим не задумался. Я ведь не знаю, как именно действуют люди такого уровня. Может быть, решил, что он позвонит ей, потолкует, объяснит, что нет смысла наезжать на меня, что тут ей ничего не обломится… – Значит, вы не предполагали, что он пошлет ее на съемки порнофильма в Новый Орлеан? – А он это сделал? Ах ты Господи! – Вы хотите сказать, что вы этого не знали? – Все, что он сказал, когда я сообщил ему про взятку в сорок тысяч долларов… А вы об этом знаете!
– О машине? Да. Я знаю про Лаббока, Джексона и вашу машину. – Он сказал, что ему это встало еще дороже. – А вы не спросили у него, какого хера это должно означать? Ладно, проехали. Насчет неприятностей на свою голову я уже слышал. Тиллмэн хохотнул. Но смех застрял у него в горле. – Черт. Неприятности я все-таки заработал. Кейп предъявил мне счет.
– Вы говорите так, словно вас это удивило. А что вас, собственно говоря, удивило?
– Мне, знаете ли, казалось, будто он ловит кайф на собственном могуществе. Кончает при одной мысли о том, что делает для знаменитых людей вещи, которых они сами сделать не могут. Я просто не мог себе представить чего-нибудь, что мог бы попросить у меня такой богатый и могущественный человек.
– А на чем, по-вашему, такие люди богатеют? Ну, и чего же он от вас потребовал?
– Чтобы я трахал молодых актрис перед камерой. На съемках жесткого порно.
– Трахал?
– Господи, нет, не только! Мучил их, заставлял вытворять перед камерой то одно, то другое. Хлестал плеткой. Заковывал в кандалы. Ну, сами понимаете.
– И это все?
– А позже привлекал этих женщин в свой сериал. На крошечные рольки. Чтобы их запомнили. Смысл тут такой: любителям подобного кино страшно нравится, если в кадре трахается хоть кто-то мало-мальски известный. Это как бы придает законность всему делу.
– Вы в этом, судя по всему, разбираетесь.
– Не такой уж я идиот, каким вам кажусь.
– А почему вы все это рассказываете мне?
– Потому что я не хочу в этом участвовать.
– Поэтому вы и решили обратиться не к кому-нибудь другому, а именно ко мне. И я должен стать человеком, который избавит вас от неприятностей, которые свалились на вашу голову.
– Нет. Я подумал, может, вы посоветуете, как поступить. Когда-то, в юности, я слыл башковитым парнем, хотите верьте, хотите нет. Но мозги, когда ими не шевелишь, выходят из употребления. А тут я начал думать. На мостовую вылетел никакой не манекен. А самая натуральная женщина. Голая, мертвая и обезглавленная. Ну, это они могут изобразить так: Вилли Забадно там у себя в морге малость свихнулся. Допустим. Но мне непонятно: как им удалось замять историю с обезглавленным трупом и чего ради им это понадобилось.
– Этот вопрос заинтересовал и меня.
– И к какому выводу вы пришли?
– Я пришел к выводу, что наш город находится на самом дне кроличьей норы, в которую провалилась Алиса. Я пришел к выводу, что сначала Кейп и впрямь решил оказать вам услугу. Для человека с его связями и влиянием это не составило бы особого труда, а в результате вы оказались бы перед ним в долгу и этот долг он всегда бы смог предъявить к оплате. Однако позже он обнаружил, что история с обезглавленным трупом как-то связана и с ним самим.
– А как она может быть с ним связана?
– Эту женщину убили по его приказу, потому что она не позволила ему соблазнить своего малолетнего сына.
Лицо Тиллмэна исказила гримаса отвращения и боли.
– Помолитесь, – посоветовал Свистун. Выйдя из черного «БМВ» с кроваво-красными кожаными сиденьями, Свистун отправился к «Милорду», где по-прежнему сидели, о чем-то шушукаясь, Беллерозе и Канаан. Должно быть, обменивались профессиональными хохмами. С первого взгляда ясно – парочка закадычных друзей.
Свистун подсел к ним, отодвинув алюминиевый туб Беллерозе. Кончики его пальцев обожгло льдом.
– У меня для тебя кое-что есть, – сказал он Канаану.
Глава тридцать пятая
Когда возвращаешься домой, а там за время твоего отсутствия что-то произошло, ты замечаешь это с первого взгляда. Даже во тьме. Может быть, это как-то связано со способностью, которая присуща слепым от рождения. Они чувствуют, что перед ними стена, еще не дотронувшись до нее. В воздухе должно чувствоваться, что здесь больше никого нет, однако этого не чувствуется. Да и вообще какой-то другой запах.
В чужом доме так не сориентируешься никогда. Даже при полном освещении. В чужом доме всегда что-то не так. В доме у Боско Свистун почувствовал, что он пропал.
Телевизор был включен, звук еле слышен. Шила объяснила ему, что всегда, оставаясь одна, организует для себя именно такую компанию. Даже днем. Даже уходя из дому, она не выключает телевизор, чтобы потом не вернуться в совершенно безмолвную квартиру. Благодаря включенному телевизору, казалось, будто по комнате разлит лунный свет. И это было единственное освещение, не считая слабого ночника в передней, которого хватало ровно настолько, чтобы посреди ночи пробраться из спальни в ванную.
Свистун услышал, что на кухне капает вода. Прошел туда, поднял грохот, включил свет.
– Я сейчас, – крикнул он, словно Шила и впрямь была дома и могла его услышать. Отчаянно надеясь на то, что в ответ послышится ее голос.
Он так испугался, что у него пересохло во рту.
Он пустил воду, наполнил чайник, поставил на плиту. Открыл и тут же закрыл несколько ящиков и холодильник. Сел, разулся. Когда вода закипела, наполнил большую чашку и, держа ее в руках, отправился, шаркая по ковру, через холл в спальню. Он и сам не знал, что там найдет. Может быть, Шилу. Тело Шилы, убитой Баркало и Роджо. Или одного из них, затаившегося, ожидая его. Затаившегося за креслом. Под кроватью. В шкафу. Оружия у него не было. Пистолет остался в цветочном горшке на той квартире. Могла ли сойти за оружие кружка крутого кипятка?
Чемодан Шилы лежал на пуфике у кровати. Чемоданная жизнь. Она призналась ему, что ненавидит чемоданную жизнь. Ненавидит расставлять шампуни и кремы на полочке в чужой ванной, отодвигая в сторону туалетные принадлежности чаще всего едва знакомого ей мужчины. Сам Свистун, ночуя вне дома, носил все свое – зубную щетку, пасту, ногтечистку и запасную расческу – в карманах плаща.
В шкафу для ее вещей нет места, сказала она. И это стало невольным намеком на то, как сложится их совместная жизнь. Его вещам придется потесниться – в угол шкафа, на одну-единственную полку стеллажа, прочь из домашней аптечки. Все будет переделано. И, надо полагать, улучшено. Для него ничуть не в меньшей степени, чем для нее. Мужчины категорически не способны обустраивать жилое пространство, сказала она. Птичью клетку придется выкинуть, даже если ему захочется завести новую канарейку… когда-нибудь… Книжные полки и ящики стола надо будет перешерстить, старые записные книжки – выбросить. Выбросить долгие годы его холостяцкой жизни. Когда Шила переедет к нему. Если переедет… О какой ерунде он думает в те минуты, когда она попала или вот-вот попадет в беду.
Он решил открыть шкаф. И когда поднес руку к его ручке, услышал, как отпирают входную дверь. Помчался через комнату в переднюю. Оказался в проеме дверей, как раз когда она открыла дверь. В руках у нее был бумажный пакет из бакалеи. Увидев его, она издала вопль. Его рука дрогнула, он обварил ее кипятком.
– Господи, – выдохнул он.
– Ты напугал меня до смерти, – сказала она. – Почему ты не включил свет? – Она нашарила на стене выключатель, зажгла люстру. – Ты обжег руку?
– Где ты была?
– На первом этаже, в круглосуточном. Захотелось поесть.
– Да у Боско холодильник битком набит!
– Консервированную кислую капусту я не люблю. И твердую колбасу тоже.
– Полгорода отоваривается в круглосуточных. Ты запросто могла столкнуться с Баркало.
Она пристально посмотрела на него.
– Я не могу так жить. Не могу жить в клетке.
– Ради Бога, прошло всего несколько часов. Даже не дней, а часов. Неужели так трудно потерпеть несколько часов?
– Я не могу жить в чужом доме, спать в чужой кровати. У меня есть квартира. И у тебя тоже.
– Не думаю, что там мы окажемся в безопасности.
– Я об этом подумала. Я подумала обо всем, что случилось в Новом Орлеане. Кто-то вышел на меня и захотел использовать в грязном фильме. А когда меня пригласили, я по собственной беспечности не задала надлежащих вопросов. И у них создалось ошибочное впечатление. Они решили, будто я согласилась. Не думаю, чтобы они и впрямь хотели меня убить.
– Вот как?
– Мне кажется, это пришло в голову только тебе. Мне кажется, ты перестарался.
– Может, ты и права. Может, я и вправду перестарался. Только сейчас я веду себя в аккурат как надо. Тот верзила погиб. И не думаю, что коротышка способен это простить.
– Даже если так, он будет охотиться не на меня, а на тебя.
Свистун подумал: неплохо бы, чтобы по телевизору передали какую-нибудь сентиментальную песенку. У него было чувство, будто заканчивается самый короткий роман в его жизни.
– Лучше бы приложить лед к этому ожогу.
Издав сдавленный возглас, Шила выронила пакет с продуктами и практически рухнула ему в объятия.
Вмажь мне по морде, Свистун! Я ведь вижу, как тебе этого хочется.
– Что я, извращенец какой-нибудь?
– Пошли в спальню проверим.
Глава тридцать шестая
– Что ж, Нонни, давай потолкуем, – сказал Кейп.
Баркало сидел у камина в библиотеке Кейпа и обливался потом. Закрыв глаза, он вполне мог бы представить себе, что находится дома, в Новом Орлеане.
– Но что же это такое, Уолтер?
– На этот счет нет никаких сомнений. Обезглавленное тело, вылетевшее из машины Вилли Забадно и приземлившееся в куче мусора на углу Голливудского и Виноградной, было телом Лим Шу Док. Мне позвонил друг из лос-анджелесской полиции и сообщил, что проводится расследование в связи с обнаруженной головой азиатки. В Новом Орлеане узнали о теле, и некий лейтенант Беллерозе решил заняться этим вплотную. Я как-то спросил у тебя, не могут ли найтись нити, ведущие к тебе, и ты ответил, что их нет.
– Но их и не было!
– А мертвая вьетнамская потаскуха в лос-анджелесском морге?
– Я все могу объяснить.
– Вот и объясни.
Лицо и шея Баркало побагровели.
– На меня работают два засранца. Точнее, один, потому что другого уделал какой-то мудак по фамилии Уистлер, прибывший в Новый Орлеан за своей подружкой. Той самой, которую вы прислали, чтобы я ее замочил.
– Я никогда не говорил этого, Нонни. Я сказал, что мне нужен фильм, который я смог бы против нее использовать. А насчет «замочить» разговора не было. Но мы к этому еще вернемся. А сейчас мне хотелось бы знать о Лим Шу и о том, почему она лишилась головы.
– Год назад, когда вы велели мне убрать ее, она почуяла неладное и пустилась в бега. И успела добраться сюда. И я послал по ее душу Пиноле и Роджо.
– Ты никогда не рассказывал о том, что она вернулась.
– Ну а к чему обременять вас такими деталями? Вы велели убрать ее, я ее убрал. Какая вам разница, в понедельник это произошло или в пятницу? Какая разница, в Новом Орлеане или в Лос-Анджелесе?
– Разница есть.
– Поэтому, когда вы предложили мне перевести бизнес сюда и спросили, не будет ли каких-нибудь сюрпризов, я сказал, что не будет. Потому что я знал: никаких сюрпризов не будет. А потом начал вдруг тревожиться, а ту ли шлюху заделали мои парни. Знаете, как оно бывает: завертелось в мозгу и не отпускает. Хотя никаких причин сомневаться у меня не было. Разве что парни мои, знаете ли, не шибко умны.
– Я нанял тебя, а не Пиноле и Роджо.
– Но вы же не думали, что я замочу ее своими руками?
– Я думал, ты проследишь за тем, чтобы все прошло как надо.
– Именно этим я и решил заняться. Я отправил сюда Пиноле и Роджо, чтобы они привезли мне доказательство того, что замочили, кого надо. Я велел им пощелкать «поляроидом». Откуда мне было знать, что эти говнюки спутаются здесь с каким-то психом? Откуда было знать, что они напьются с этим парнем из морга, с Вилли Забадно, и начнут откалывать номера? Откуда было знать, что налижутся так, что не смогут управиться с фотоаппаратом? И как можно было предположить, что они отпилят голову и привезут ее мне в доказательство того, что год назад замочили, кого заказано, а не какую-нибудь постороннюю потаскуху?
В ходе рассказа Баркало искренне разъярился. Кейп медленно покачал головой, на губах у него заиграла странная усмешка.
– Согласен, – сказал Баркало. – Не будь вся история такой серьезной, я сам бы расхохотался, когда эти паршивцы предъявили мне сраную голову…
– Надеюсь, тебе не кажется, будто мне весело.
– Да и мне не весело. Я устроил им самую настоящую выволочку. И велел сию же минуту избавиться от головы. Тем более что уже убедился в том, что это действительно Лим Шу. Так откуда мне было знать, что после выволочки говнюки надумают играть этой головой в футбол?
Нечто в глазах Кейпа насторожило Баркало, но остановиться он уже не мог: его несло и несло. Тем более что молчание было бы для него сейчас невыносимым.
– Так что, когда вы меня спросили, я вам ответил честно. И только потом, засомневавшись, прислал сюда Пиноле и Роджо. И, кроме того, откуда мне было знать, что чертов Забадно запаникует, увидев тело без головы, и повезет его посреди ночи кто его знает куда.
– Да, действительно, – ответил Кейп. – А теперь перейдем к Шиле Эндс и этому человеку по фамилии Уистлер.
– Насчет них можете не беспокоиться. У нас с Джикки они возглавляют топ-лист предстоящих дел. Можете считать, что они уже мертвы.
Свистун сидел за рулем своего старого «шевроле». Рядом с ним на пассажирском сиденье находился Беллерозе. Алюминиевый туб он держал на коленях. Поверх туба лежал большой конверт.
– А вы уверены в том, что эта Буш… Как ее там?.. Кейзбон у себя в гостиничном номере? – спросил Беллерозе.
– Так мне сказал портье. Она в номере, который они сняли с Баркало. Самого Баркало там нет.
– Я знаю, что его нет. Ни его, ни этого самого Джикки Роджо.
– А что, если они вернутся в разгар нашей беседы с Буш?
– Ваш друг Айзек Канаан висит у них на хвосте. Если они отправятся в гостиницу, он даст нам знать.
– Быстро вы с ним подружились.
– Профессиональная вежливость, если вам понятно, о чем я. Братство сотрудников правоохранительных органов.
Свистун подъехал к гостинице и припарковал машину. Швейцар тут же подскочил с сообщением о том, что здесь парковка запрещена. Беллерозе предъявил ему свой жетон и велел присматривать за «шевроле». Они подошли к портье и уточнили, не вздумалось ли Буш пойти прогуляться за то время, которое понадобилось им, чтобы сюда приехать. По мнению портье, она по-прежнему сидела у себя в номере. Портье потянулся было к трубке позвонить на этаж, но Беллерозе пресек это, снова предъявив свой жетон.
– Не суетись, но смотри в оба. Свистун с Беллерозе подошли к лифтам.
– Интересно, почему это они берут под козырек и выполняют все, что вы требуете? Этот ваш жетон – тут, у нас, они совсем другие.
– А с какой стати им во мне сомневаться? Они вошли в кабину лифта и нажали на кнопку нужного этажа.
– Никогда не хотелось послужить в полиции? – поинтересовался Беллерозе.
– Не мое амплуа.
– А каково же ваше?
– Кинопродукция. А частным сыщиком я подрабатываю только в свободное время.
– Понятно.
– Правда понятно? Беллерозе ухмыльнулся.
– А я в свободное время служу в полиции. А вообще-то я хирург. Провожу операции на головном мозге.
Дверца открылась, и они пошли по холлу к номеру Баркало. Беллерозе постучал. Буш открыла, даже не осведомившись, кто там. Увидев двух мужчин, она отступила на шаг, запахнула халат на поясе.
– Когда открываете, надо сперва спрашивать, кто пришел, – наставительно сказал Беллерозе.
– Я думала, это гостиничный сервис. А кто вы такие?
Беллерозе еще раз на миг предъявил свой жетон, но Буш не обратила на это никакого внимания. Разинув рот и выпучив глаза, она уставилась на Свистуна.
– Это же ублюдок, похитивший Шилу!
Она хотела было закрыть дверь, но Беллерозе заблокировал ее ногой.
Оттеснив Буш, Свистун вошел в номер.
– Да нет, я ее вовсе не похитил.
– И Дома вы взорвали. И мы нашли от него только палец.
Она была изумлена, но такой уж испуганной не казалась. Зрачки глаз были у нее чересчур большими и чересчур черными. Она была на взводе – пьяна и не только пьяна.
– Уебывайте отсюда, – заверещала она. – Сейчас орать буду.
– Прошу прощения, мэм, но взгляните же наконец сюда, – вновь подсовывая ей жетон, несколько раздраженно сказал Беллерозе. – Я офицер полиции из Нового Орлеана, и мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.
– А вам известно, что этот мужик взорвал Дома Пиноле? Буквально в клочья разнес!
– Строго говоря, мне это известно, но сейчас меня куда больше интересуют Нонни Баркало и Джикки Роджо. А они, насколько я знаю, живы и здоровы.
– Ничего не знаю!
В дверь постучали. Свистун, отступив на шаг в сторону, открыл. Официант вкатил тележку, на которой находились глубокое блюдо салата, маленький хлебец с приложенным к нему ножом, тарелка сливочного масла, две бутылки водки, ведерко со льдом и шейкер.
– А вот и мой ланч, – сказала Буш. – Вы поглядите только на этот салат. На троих хватит.
– А с чем он? – спросил Беллерозе.
– С голубым сыром.
Беллерозе сел на диван, поставил на пол алюминиевый туб.
– Мой любимый.
Официант подкатил тележку к дивану. Буш подмахнула счет, воспользовавшись карандашом для ресниц, и подсела к лейтенанту. Свистун застыл на месте, не понимая, что, собственно говоря, происходит.
Беллерозе разложил салат по тарелкам, а когда Свистун сказал, что ему не надо, сделал такое лицо, что частному сыщику стало ясно: хозяйку номера обижать отказом не следует. Затем лейтенант попросил Свистуна смешать три порции водки с тоником.
– Вообще-то я пью абсент, – пояснила Буш. – Только не думаю, что у них есть настоящий.
– Я тоже не думаю, – сказал Беллерозе.
Он попробовал салат и объявил, что тот хорош. Буш сидела рядом с ним, практически вывалившись из халата; она ела латук с вилки и походила при этом на кролика. Беллерозе раскрыл конверт и разложил, доставая их по одному, чудовищные снимки.
Буш оцепенела. Она подалась вперед, чтобы рассмотреть получше. Вилка выпала у нее из руки, а латук изо рта.
– Смотрите, как бы вас не вырвало, – хладнокровно сказал Беллерозе.
– Почему вы это со мной делаете? – жалобно спросила Буш.
– Никто с вами ничего не делает. Все, что было сделано, сделали с этими двумя бедняжками. А ведь одна из них была такой юной! Вы когда-нибудь видели эту темнокожую малышку?
Буш кивнула.
– А когда вы ее видели?
– Года два назад. – Где?
– В Новом Орлеане.
– А где конкретно?
– В киностудии в Устье.
– И что она там делала?
– Снималась в кино.
– В фильме с еблей?
– В фильме с любовью.
– Это Баркало их так называет?
– Нет, это я их так называю.
– А почему так?
– Ну, это звучит приличней того, что сказали вы.
– А вы присутствовали при том, как ей отрубили голову?
– Нет, что вы! Нет! – Буш заплакала. – Сейчас вернется Баркало.
– А куда он пошел? – осведомился Свистун. Тихим голосом, бесплотным голосом. Голосом, который вполне мог бы прозвучать в человеческом мозг.
– Пошел на встречу с мистером Кейпом. Это очень важный человек. А они, знаете ли, собираются стать деловыми партнерами.
– В каком деле?
Она словно бы взяла себя в руки.
– Нет, не надо!
– Надо, – категорически отрезал Беллерозе и уступил инициативу Свистуну.
– В каком деле?
– Ну, вы же сами знаете. То, о чем мы с вами и толкуем. Это все, что мне известно. Баркало не обсуждает со мной своих дел.
– А что насчет женщины из Вьетнама?
– А что, они и ей тоже отрубили голову прямо перед камерой? – с расширившимися от ужаса глазами спросила Буш.
– Тоже? Значит, хотя вы при этом и не присутствовали, вам определенно известно, что юную мексиканку они убили именно так?
– Определенно мне ничего не известно. Мне вообще ничего не известно, и я никогда не говорила по-другому. Я слышала о том, что так было. Но я много чего слышала про Нонни, Дома и Джикки. И все истории одна страшнее другой.
– И при всем при этом вы даже не задумались о том, чтобы расстаться с ними? – спросил Свистун.
Буш посмотрела на него так, словно он задал ей откровенно дурацкий вопрос.