Нам не страшен Хуливуд

"Они вели себя как пьяные, – сообщил репортеру мистер Берд. – Они пинали мяч, гоняли его туда и сюда, пока он не закатился в озеро. После чего они сели в белый «кадиллак» 1981 года выпуска с откидным верхом и антенной на одном крыле и укатили прочь. Опоссум, очутившийся поблизости, извлек мяч из прибрежных зарослей. Моя подружка сказала, что этот мяч выглядит как-то странно, а когда я воскликнул: "Вот как, странно?", обратила мое внимание на то, что мяч не совсем круглой формы и вдобавок почему-то завернут в газету. Так что я пошел посмотреть на него как следует. И испугался до полусмерти, увидев, что это никакой не мяч, а человеческая голова".

Голову забрала полиция Нового Орлеана. Поверхностный осмотр, к настоящему времени законченный, свидетельствует о том, что это сильно изуродованная голова примерно двадцатипятилетней женщины азиатского происхождения".

– В Новом Орлеане извлекли из озера отрубленную человеческую голову, – сказал Свистун.

– У нас такое бывает считай что ежедневно, – ответил Боско. – Эти пидеры-колдуны отрубают головы двоим людям и выставляют их впритык друг к дружке где-нибудь у воды. А потом спрашивай у этих голов, о чем хочешь, они на любой вопрос дадут ответ.

– Да, Боско, вот уж не ждал от тебя подобных познаний. Как ты думаешь, не стоит ли нам прошвырнуться по парку генерала Маркартура? Может, найдем парочку голов, а они подскажут нам выигрышный заезд в Санта-Аните?

По бульвару, громыхая, покатила разбитая колымага.

Навстречу ей, от кинотеатра, помчался серебристый «БМВ» 635 модели в световом туннеле, образованном его собственными передними фарами.

Свистун наблюдал за развитием событий с меланхолическим равнодушием человека, которому заранее известно, что случится самое худшее. На дороге находились всего две машины, и, следовательно, они должны были столкнуться со всей неизбежностью. Дождливой ночью в Хуливуде иначе не бывает.

И когда это произошло, Свистун уже успел подняться на ноги.

– Как ты думаешь, полсотни баксов квалифицированному свидетелю обломится, а? – спросил он, спеша к выходу.

"БМВ" врезался в бок колымаге, отшвырнув ее по бульвару на подъездную дорожку прямо к стеклянной витрине «Милорда». Машина врезалась в уличный фонарь, пожарный гидрант и афишную тумбу, все ее дверцы раскрылись, водитель вывалился наружу.

К тому времени, как он завершил свой полет, больше всего он смахивал на разбитую фарфоровую статуэтку. Все вокруг было залито его кровью. Но самое худшее заключалось даже не в этом.

Самое худшее заключалось в том, что с заднего сиденья колымаги вылетело еще одно тело. Вылетело и приземлилось возле афишной тумбы, частично обклеенной старыми номерами «Энквайрера» и «Уорлда». Это было обнаженное тело. Обнаженное женское тело. Обнаженное женское тело без головы.

Издатели «Энквайрера» и «Уорлда» не могли, разумеется, даже надеяться на подобную дань уважения своим трудам. Свистун, однако же, не слишком удивился, потому что, прожив долгую жизнь в Хуливуде, разучился удивляться чему бы то ни было.

"БМВ" и сидящим в нем повезло куда больше, чем водителю и пассажирке колымаги. Машина осталась на ходу, хотя радиатор, разумеется, был поврежден. На мостовую из него так и хлестала охлаждающая жидкость. Передние бамперы были похожи на алюминиевую фольгу, смятую в гармошку. Искореженные покрышки шипели, как раненые звери, в той пугающей тишине, какая всегда наступает после грохота аварии.

И тут с пассажирского сиденья послышался истерический вопль.

Свистун подошел и открыл, потянув на себя, дверцу. У потрескавшегося ветрового стекла сидела чрезвычайно хорошенькая молодая женщина. Ее юбочка была задрана, а трусики спущены. Она начисто позабыла о том, какое зрелище собой представляет. Вроде бы она в инциденте никак не пострадала. Крик ее, однако, звучал по нарастающей. Свистун схватил ее за длинные золотистые волосы, заставив повернуться и посмотреть ему в лицо. Ее глаза по-прежнему ничего не видели, ее предохранители были готовы вот-вот полететь. Свистун дважды хлестнул ее по лицу – и она, не издав больше ни звука, повалилась ему в объятия.

Ему ничего не оставалось, как вытащить ее из машины. Надо было или затащить ее в бар, рискуя заработать грыжу, или опустить прямо здесь на грязную мостовую. Водитель выбрался из машины и, широко расставив ноги, оперся на крышу машины, в попытке обрести равновесие. Затем его руки скользнули вниз: он застегнул молнию на брюках. Свистун знал этого человека. Ну, строго говоря, лично не знал, зато ему было известно, кто это такой. Каждую неделю его показывали по ящику в полицейском телесериале. Он играл белого агента, внедренного в мафию. А другой актер, похожий на смуглого кавказца, играл полицейского-негра. Сериал как сериал. Не считая того, что в сериале серьгу в ухе носил негр, а в жизни – тот, кто играл белого агента.

Он провел рукой по уху, чтобы убедиться, что серьга никуда не делать, потом в недоумении уставился на Свистуна, словно решил, будто тот вознамерился похитить его подружку. Потому что с какой стати этот чужак стоял бы посреди дороги, сжимая ее в объятиях.

– Эй, парень, – не без враждебности начал он.

– Если вы ко мне, то моя фамилия Уистлер, – сказал Свистун. – А вас зовут Эммет Тиллмэн. Я видел вас по ящику.

Актер, ухмыльнувшись, откинул волосы со лба.

– Идти можете? – просил Свистун.

– А что, черт побери, происходит?

– Вы выпили или нанюхались?

– Я пропустил пару бокалов за ужином. А наркотиков я не употребляю.

Тиллмэн старался держать фасон.

– А идти вы можете?

– Разумеется, могу.

Тиллмэн обошел «БМВ» сзади. Свистун увидел, что хмель еще не слетел с него полностью.

– Что ж, пошли в кофейню, пока я не уронил вашу барышню.

Тиллмэн так и поступил, подчиняясь Свистуну, словно тот был режиссером на съемочной площадке.

Боско уже открыл перед ними дверь.

Входя, Тиллмэн обратил внимание на пустой Рукав Боско.

– Черт побери, ты что, тоже попал в аварию?

Фрэнк Менифе, адвокат, специализирующийся по вопросам трудового права, являлся вместе с тем руководителем крупнейшего инвестиционного фонда из числа тех, что принадлежали правящему в Лос-Анджелесе семейству мафии. Ему был присущ ирландский дар убеждения, хотя его немногословие оставалось воистину легендарным. Рассказывали, например, о переговорах, в ходе которых он произнес лишь "доброе утро", открывая их, и "добрый вечер", закрывая их три недели спустя, однако завершились эти переговоры подписанием всех заранее предложенных им условий и даже кое-каких дополнительных.

Прежде чем усесться, он отодвинул большое кожаное кресло и от камина, и от верхнего источника света. Теперь они с Кейпом оказались в равных условиях: лица обоих были в тени. На лице у Менифе, похожем на рисовый пудинг, застыло выражение кроткого ожидания. Рисовый пудинг, осыпанный крошечными веснушками. Под определенным углом освещения веснушки поблескивали и казались каплями воска. Брови у него были тонкими – вот они-то и поблескивали сами по себе. Если бы кто-нибудь сказал вам, будто Менифе изготовлен из пластилина, вам пришлось бы хорошенько подумать, прежде чем назвать этого человека лжецом.

– Ну, Уолтер, – сказал Менифе.

– Ну, Фрэнк, – чуть улыбнувшись, возразил Кейп. – Поговорили со своими клиентами?

– Поговорил.

– И что они?

– Обратили внимание на то, что они и без того уже участвуют в деле.

– Проституция? Старомодная порнография?

– Ну, предположим. А что, Уолтер, имеется что-то еще?

– Дело не в том, что ты делаешь, Фрэнк, а в том, как ты это делаешь.

Произнося это, Кейп голосом передразнил одного из киношных комиков.

– А что такое уж принципиально новое собираетесь привнести вы?

– Более высококачественную порнографию, по-настоящему классные сюжеты, участие профессиональных актеров и актрис, совершенно новый подход к делу.

– Что ж, Уолтер, я ведь во всем этом нисколько не разбираюсь, верно? Искусством занимаетесь вы, а финансами я, но и только-то.

– Вы обратили внимание, Фрэнк, на то, как все эти кино– и телезвезды раздеваются догола, позируя для «Плейбоя» или "Пентхауза"?

– Я живу по католическим правилам, Уолтер. У меня дочери подросткового возраста.

– Но журналы-то эти вы пролистывали, верно? В парикмахерской или еще где-нибудь?

– Разок-другой. Да. Возможно.

– Мисс Америка фотографируется без трусиков – и этот выпуск журнала расходится за четыре миллиона долларов. Это ни о чем не говорит вам, Фрэнк?

– Америка любит высший сорт.

– Можно посмотреть на это и так. Но в наших фильмах будут сниматься самые настоящие красавицы. А не какие-нибудь уличные потаскушки.

– А вы сумеете с этим справиться, Уолтер?

– Я заставлю их заключить контракт, прежде чем они сообразят, в чем дело. И прежде чем они сумели стать подлинными знаменитостями.

– Ну, а потом-то вы из них знаменитости создать сумеете?

– Я над этим работаю. У меня есть друзья. Ни один выгодный шанс не проплывет мимо меня.

– Да, Уолтер, вы своего не упустите. Ни малейших сомнений на этот счет. Но моим клиентам все еще непонятно, чего ради они должны запускать вас в этот курятник, раз уж разговор о том зашел.

– Потому что я поставлю дело лучше, чем удается вести его без меня. Без малейшего труда они сумеют заработать кучу денег. У меня есть сотни идей относительно того, как извлечь выгоду из кажущихся совершенно бесприбыльными вещей.

Менифе посмотрел в камин.

– Вы пришли к какому-нибудь выводу, Фрэнк?

– Как вам известно, Уолтер, извечная борьба между "корсиканскими усиками" и «младотурками» вспыхнула с новой силой. Конфликт возник из-за снабжения школьников сильнодействующими наркотиками в рамках уличной торговли. Не хотелось бы проявлять чрезмерную мнительность…

– Вот и не проявляйте ее, Фрэнк!

– … но, как мне представляется, следующий этап борьбы будет связан с определенными аспектами торговли живым товаром.

– Что еще за аспекты?

– Детская порнография, Уолтер. Высококачественные фильмы. Новый подход к делу, как вы это формулируете. А я ведь не ошибаюсь, Уолтер, говоря о новых перспективных направлениях, вы имеете в виду именно это?

– Наряду с прочим.

– Кое-кому из старших, а это ведь все люди семейные, такое не понравится.

– Скажите им, Фрэнк, они могут спокойно умыть руки. Подобно собственным отцам в связи с наркотиками. Постановка дела нуждается в строгой организации. Слишком много вольных стрелков наживаются за чужой счет.

– Это само собой. И какие у вас мысли по этому поводу?

– Им надо предложить присоединиться к моей организации.

– А если они откажутся? Понадобятся ли вам принудительные меры, которые смогу обеспечить я?

– Такого сорта внимание мне привлекать к этому бизнесу не хотелось бы. Есть кое-что получше. Вы обратили внимание на высокую даму в серебристом костюме?

– Обратил, Уолтер. Это Джанет Хайер, помощница прокурора штата, не правда ли?

– Именно так. И мы с ней поговорили о том, не стоит ли привлечь определенных производителей порнографии к суду. Вызвать на Большое жюри.

– Такие попытки уже предпринимались. С тех пор, как Верховный суд отверг федеральный запрет на порнографию и предоставил экспертное заключение по данному вопросу на усмотрение местных общин, дело полностью зашло в тупик.

– Не совсем так. Заговор с целью вовлечения третьего лица в занятия проституцией остается уголовным преступлением. Мы собираемся привлечь этих производителей за сводничество, а исполнителей и исполнительниц – за профессиональные занятия проституцией.

– Что ж, это может сработать. – Адвокат посмотрел на письменный стол. – Потрясающая вещь, Уолтер.

– Рад, что он вам нравится.

– В таком столе наверняка найдется место для тысячи документов.

– Хотите осмотреть его?

Они поднялись со своих мест и подошли к огромному письменному столу. Кейп открыл его, принялся поочередно выдвигать ящики. Потом выдвинул один из потайных ящиков. Менифе достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, извлек оттуда чек и положил его в тайник. В случае, если его когда-нибудь вызовут на допрос, он всегда сможет сказать, что ни при каких обстоятельствах не передавал Кейпу никаких денег.

Менифе поднял взгляд и уставился на одну из здешних бабочек – темно-синюю с зелеными крылышками.

– Бабочки, – сказал он.

– Я коллекционирую их долгие годы, – заметил Кейп.

– Выпей-ка еще кофейку, – перегнувшись через стол, сказал Свистун Тиллмэну. – Давай-давай.

– Больше не хочется. Я же сказал тебе: я не пьян. И не нанюхался. И мочевой пузырь у меня полный.

– О Господи! Так какого черта ты терпишь. Ступай в гальюн.

Тиллмэн выбрался из ниши у окна. Ляжки девицы, лежащие на коленях у Свистуна, дернулись, словно она тоже куда-то собралась пойти.

Свистун заметил, что Тиллмэн смотрит на него без излишнего одобрения.

– Послушайте, мистер Тиллмэн. Подите поссыте. Только не вздумайте смываться отсюда. Там, на улице, ваша машина, и ее никуда не спрячешь. Поймите: если вы вздумаете скрыться с места аварии, это не принесет вам ничего, кроме дополнительных неприятностей.

Тиллмэн постучал пальцами по лбу, давая понять, что он еще малость не в себе. Потом переспросил:

– Скрыться? Чего ради я буду скрываться?

– С места происшествия. Пойдите поссыте, мистер Тиллмэн, и живо назад. Полиция будет здесь с минуты на минуту. И с нею придется потолковать.

Свистун посмотрел на девицу. Она улыбнулась ему доверчиво, как старшему брату. Она сидела спиной к витрине и ко всему бардаку, который начинался на улице прямо за витриной.

– Я не знаю, как тебя зовут, – сказал Свистун.

– Да, понимаешь…

– Ты тоже актриса, верно?

– Хотелось бы стать.

– Назовите любое имя.

– Шила Эндс.

– Ни хрена себе.

– Это от Анд. Есть такие горы в Перу.

– Нормально себя чувствуешь?

– Да нет, просто чудовищно. А те двое, на улице… Они ведь мертвы, правда?

Свистун чуть было не сказал, что одна из жертв аварии мертвее другой, но тут же закашлялся, гася эту фразу.

– Ну, ты ведь сама видела.

– Не совсем. Я хочу сказать: я смотрела в стекло, а потом потеряла сознание. Я и правда потеряла сознание?

– Правда.

– Что ж, мне, можно сказать, повезло. Не люблю смотреть на жмуриков. Особенно…

Ее изящный язычок стрельнул, как у кошки, и Свистуну показалось, будто она сейчас заплачет или ее вырвет. Но она преодолела минутную слабость.

– Кровищи-то, – сказала она.

– Что да, то да. Свистун посмотрел в окно.

Кровищи действительно было полно. Но вся она натекла из тела водителя, а вовсе не из обезглавленного женского трупа. Водитель валялся на мостовой лицом в луже. Промокшие под дождем рубашка и легкие брюки прилипли к телу. Волосы разметались по луже подобно водорослям. На улицу меж тем выбрался Боско. Он подошел к обезглавленному трупу и прикрыл его наготу одеялом, которое нашел в багажнике колымаги. Теперь наружу торчали только ступни и щиколотки – тонкие, изящные, словно выточенные из слоновой кости.

– Значит, я что-то видела, но не сумела запомнить. А вот запоминать и не следовало, – сказала девица таким тоном, словно отказывалась от чашки кофе.

– А никто тебя и не заставляет. Свистун прикоснулся к ее руке.

Тиллмэн вернулся из туалета. Свистун поднялся с места и подстерег его посередине бара.

– Что ты имел в виду, говоря о неприятностях? – мрачно спросил Тиллмэн.

Свистун, стараясь говорить потише, ответил:

– И вам известно, и мне известно, что вы были на момент аварии порядочно пьяны. И запустили руку Шиле под юбку и там вовсю шуровали. Ведя машину в дождь. Если ее допросят как следует, вас посадят.

– Она ничего не скажет.

– Вы так думаете? Поглядите на нее как следует. Она до смерти напугана. И ответит на все вопросы, которые ей зададут. А на вас ей будет плевать. Она ваша подружка?

– Так, на разовый перепих.

"О Господи, – подумал Свистун, – он и выражается как телеперсонаж, роль которого исполняет".

– Я бы на вашем месте сбавил тон, когда прибудет полиция. В жизни так не говорят. А если и говорят, то полиции это очень не нравится.

– Да что там! Да я их почти всех знаю! У меня даже есть сувенирный жетон.

– Только не больно-то полагайтесь на это знакомство. Пятерка против двадцатки, им захочется повесить это на вас. Пятерка против полусотни, им захочется упрятать вас за решетку. Да и кто вы для них такой? Зарабатываете по два миллиона в год, играя полицейского в телесериале. А они зарабатывают по двадцать тысяч, роясь в крови и в дерьме на здешних улицах. Поверьте моему слову. Если у них будет шанс сцапать вас, они вас сцапают.

– Вздор все это. – Тиллмэн сурово стиснул челюсти.

– Что ж, как угодно. Напишите мне из тюрьмы. Стиснутая челюсть превратилась в студень.

– Так что же мне делать?

– Хотите совет?

Тиллмэн кивнул.

– Вы позволите мне представлять ваши интересы?

– Но вы же не агент, не так ли?

– Нет, не агент. Да и не адвокат тоже.

– Тогда кто же вы? – Частный сыщик.

– Ищейка?

– После того как похоронили Хамфри Богарта, это выражение вышло из моды.

– Ну, и что вы можете для меня сделать? Явно поумнев, Тиллмэн искательно потер большим пальцем об указательный.

– Нет, взятку я им всучить не смогу, – оказал Свистун. – Я могу посоветовать вам усесться на место и дождаться прибытия полицейских. Ответить на все вопросы, которые им вздумается задать. Отказаться от анализа на алкоголь до прибытия вашего адвоката. У вас ведь есть адвокат?

– Да все у меня есть. Адвокаты, агенты, менеджеры…

– Если вам предложат пройтись по прямой, отказывайтесь. Если предложат подуть в баллон, отказывайтесь. Но без излишней категоричности, как будто вы готовы пойти на сотрудничество. Держитесь такой линии: вы испуганы, у вас шок, и вы не собираетесь делать ничего, если этого предварительно не одобрят ваши адвокаты. Поймите меня правильно. Не держитесь почетным полицейским, которым вы являетесь из-за того, что играете роль полицейского по ящику. Не фамильярничайте к детективами и офицерами, даже если среди них и впрямь окажутся ваши знакомые. Не говорите репликами из сценария.

На улице заверещала полицейская сирена. Боско жестом подозвал полицию к "Милорду".

Тиллмэн, резко повернувшись, посмотрел в окно.

– У нас еще есть время, – сказал Свистун. – Во влажном воздухе звук разносится далеко.

– Позвоню-ка я лучше, – сказал Тиллмэн.

– Успеете позвонить после первого раунда переговоров с полицией. Выпейте-ка еще кофейку. И еще раз поссыте. Одним словом, спешить вам некуда. Да и адвокаты ваши, если они у вас башковитые, постараются приехать сюда как можно позже. То, что вам нужно, – это оттянуть срок анализа крови до тех пор, пока результаты анализа не станут спорными или, по меньшей мере, подлежащими сомнению.

– И сколько я вам должен за этот совет? – поинтересовался Тиллмэн.

– Совет бесплатный. Заплатить вам придется за то, что я позабочусь о том, чтобы мисс Эндс вернулась домой целой и невредимой. И за то, что мне, возможно, предстоит сделать для вас впоследствии.

– Понял.

Свистун с протянутой рукой подошел к Шиле.

– В чем дело?

Ее губы предательски дрогнули.

– Собираюсь отвезти тебя домой.

– А это будет правильно? – Она посмотрела на Тиллмэна, потом выскользнула из ниши у окна. – Ты уверен, что это будет правильно?

– Объясню тебе по дороге, – сказал Свистун. Он подошел к Боско, а Тиллмэн в те же минуты направился к Шиле.

– Все понял? Боско кивнул.

– А что барышня?

Свистун поглядел на Тиллмэна. Тот держал Шилу за руки, делал вид, будто он ей отец родной и защитник и ему страшно не хочется с ней расставаться, – одним словом, играл очередную роль.

Шила снизу вверх глядела на актера сияющими глазами. На губах у нее играла улыбка.

Свистун обратил внимание на то, что Шила в глубине души подтрунивает над актером. Обратил он внимание и на другое: она прекрасно поняла, что ей сдали довольно хитрую карту.

– Пожарю-ка я для него картошки, – сказал Боско.

– Что?

Свистуну показалось, будто он ослышался.

– Хорошо нейтрализует анализатор дыхания.

– Откуда ты это знаешь?

– Узнал, когда был в Англии.

– И что, срабатывает?

– Откуда мне знать? Но когда человек верит, что это сработало, он куда лучше держится на допросе.

Свистун вывел Шилу через кухню на маленькую стоянку на заднем дворе, на которой он держал свой "шевроле".