Нам не страшен Хуливуд

Глава двенадцатая

Свистуну нужен был человек с хорошей памятью. А Эдди Дин, репортер из отдела криминальной хроники, был у него в долгу.

Дин одевался как голливудский новобранец, надеющийся на то, что его прямо у стойки бара высмотрят вторые режиссеры. Красные кожаные ботфорты, армейского покроя брюки, темная джинсовая рубаха. Подлинная куртка Иностранного Легиона, купленная через торгово-посылочную фирму двадцать лет назад. Фетровая шляпа с двумя здоровенными охотничьими спичками, заткнутыми за ленточку. Хотя Дин и не курил, поскольку легких у него и без того практически не осталось. В руке, чтобы производить впечатление, всегда бокал с чем-нибудь соблазнительно-янтарным, хотя он и не пил, потому что печень ответила бы на первый же глоток спиртного категорическим протестом.

– Наркотики мое поколение, можно сказать, не застало. Но я отказался от выпивки, табака, сахара, кофеина, мяса, жиров и скоро откажусь от баб. И тогда стану полным совершенством. И меня причислят к лику святых. Если ты, Свистун, запишешься ко мне в ученики, то вскоре почувствуешь, что родился заново, и доживешь до ста десяти лет.

– Дожить до таких лет, чтобы превратиться в страшилище вроде тебя?

– Я красив. Я мужествен. Я свожу женщин с ума. Когда я прохожу мимо, то слышу, как они перешептываются обо мне, восседая, как птички на насесте, у стойки бара. Но что тебе нужно выяснить и с чего ты взял, что я тебе расскажу об этом?

– Мне надо разузнать об обезглавленном теле. Некоей женщины. Азиатского происхождения. Возможно, вьетнамки.

– Ничего не знаю про обезглавленный труп. Ни про азиатский, ни про вьетнамский, ни про какой другой. Так что мы с тобой теперь квиты.

– Ты что, меня выпроваживаешь?

– У меня нет причин ничего от тебя скрывать. Мне не дали взятку. Мне не угрожали. Никто не велел мне держать язык за зубами.

– Значит, ты просто-напросто прозевал историю об обезглавленном трупе.

– Вот как? А как ты сам узнал об этой диковине? Уистлер пересказал ему заметку об отрубленной голове из «Энквайрера». Рассказал об аварии под окнами «Милорда» и о том, как обезглавленный труп чуть ли не полетел ему под ноги. Рассказал о манекене и о том, что полиция выдает аварию за происшествие, в котором участвовала только одна машина.

– А на кого ты работаешь?

– Ни на кого.

– А что подозреваешь?

– Только то, что здесь заметают следы.

– Заметают следы конкретно чего?

– Не имею ни малейшего представления.

– А насчет манекена – это не может оказаться правдой?

– Я в состоянии отличить труп от надувной куклы.

– И ты полагаешь, что тело в Лос-Анджелесе и голова в Новом Орлеане – это "комплект"?

– Не своди меня с ума! А как же иначе?

– Забавно, что в любой ужас мы пытаемся привнести некую логику, – заметил Дин с таким видом, как будто частный сыщик наведался к нему, чтобы пофилософствовать.

– А тебе известно что-нибудь про неопознанных азиаток? Убитых, разумеется.

Дин закрыл глаза.

– Была одна такая история. Убитое и изуродованное тело вьетнамки. Его нашли два года назад. Нет, два с половиной. Она жила на Альпийском холме с десятилетним сыном и с сестрой. Однажды сестры поссорились. Одна из них ушла из дому…

– А из-за чего они поссорились? Дин открыл глаза.

– Не помню. И вроде бы никто никогда не задавался этим вопросом. Во всяком случае, одна из сестер ушла из дому и больше не вернулась. Через два месяца ее тело нашли в Елисейском саду. Со следами пыток и надругательств. За месяц до того, как нашли тело, арестовали братьев Корвалис… Они исповедовали какой-то дикий культ… Кажется, были сатанистами. Братья вместе с тремя последователями совершили целую серию убийств с надругательством над жертвами. Вьетнамка оказалась одной из этих жертв. Возможно, последней. Ее тело нашли уже после того, как братьев взяли под стражу. Убийств было в общей сложности не меньше дюжины, но обвинение им удалось предъявить лишь в связи с четырьмя. В том числе и в связи с убийством вьетнамки. Представители обвинения сообщили родственникам погибшей, что ее тело понадобится им в качестве вещественного доказательства, потому что раны на шее и зазубрины на кости, сделанные ножом, недостаточно четко видны на фотографиях, а им не хотелось давать в руки защите такой козырь. Представители прокуратуры сказали, что убитую можно похоронить, однако необходимо учитывать возможность позднейшей эксгумации. Семья покойной оказалась южными буддистами из секты Махаяны. По их верованиям, погребенное тело нельзя эксгумировать ни при каких обстоятельствах. Поэтому тело держали в морге округа.

– А дело дошло до суда?

– Предстояли проверка на детекторе лжи, психиатрическая экспертиза, следственные эксперименты и другие мероприятия, неизбежно вызывающие отсрочку. В результате процесс начался всего два месяца назад.

– Но в газетах я ничего про это не видел!

– Ну и что в этом удивительного? Я хочу сказать: такие дела сперва попадают на первую полосу, а потом исчезают бесследно. Это подобно лунному циклу. То полная луна, то нет ее вовсе. А сейчас внимание публики ни на одном предмете подолгу не задерживается. Даже сообщение о Страшном суде стало бы первополосным материалом только на день.

Он выпил безалкогольный напиток и сделал вид, будто получил от этого необычайное удовольствие.

– Так ты говоришь, тела подвергались надругательству?

– Но не декапетизации. Ни одно из них не было найдено обезглавленным.

– А имя убитой вьетнамки ты случайно не помнишь?

Дин вновь закрыл глаза.

– Дай-ка пороюсь в памяти. – Он сильно сощурился. – Насколько могу припомнить, нечто вроде Лин Шу.

– Не слишком-то по-вьетнамски это звучит.

– Не наседай на меня. Так оно звучит, а как пишется, черт его знает. Поди да посмотри сам в архивах.

Фотографическая память, которой так гордился Дин, была уже не той, что прежде. Серия убийств, совершенных братьями Корвалис, началась не два с половиной года назад, а все-таки два. Из микрофильмов «Таймс» можно было узнать, что шестнадцать месяцев назад, в начале марта прошлого года, Карл Корвалис, 34 лет от роду, был арестован по обвинению в истязаниях некоей Агнес Истер, семнадцатилетней проститутки. Он заковал ее в наручники, исколол ножом, прижег сигаретами и сексуально надругался над нею, прежде чем вышвырнуть ее, обнаженную и истекающую кровью, на приморском шоссе между Малибу и портом Хьюнем.

Через две недели он был отпущен под залог в пятьдесят тысяч долларов, причем пять тысяч наличными внесла его родная тетка, воспитывавшая его с раннего детства. Ее звали Мэйбл Путнэм.

Еще одна проститутка, с которой обошлись аналогичным образом, опознала мини-грузовик Корвалиса. Опознала его и мисс Истер.

Корвалиса вновь взяли под арест в апреле и повысили сумму залога до миллиона долларов. Такую сумму его тетка собрать уже не смогла.

Затем Эрик Янт, двадцати трех лет от роду, проживавший до ареста Корвалиса вместе с ним, не выдержав проверку на детекторе лжи, сообщил полиции о теле, погребенном на холме над хайвеем в прибрежной местности, которую называют Транкас. Полиция обшарила тамошние склоны и ущелья как метановыми детекторами, так и простыми лопатами и обнаружила первое из четырнадцати тел, которые позднее свяжут с именами Карла Корвалиса (судя по всему, вожака группы, исповедующей странный культ), его брата Йэна, 30 лет, Эрика Янта, Пола Фирса, 22 лет, и подружки Йэна Шарлотты Ричи, которой было всего восемнадцать.

Вскоре после того, как Янт начал «колоться», он обвинил Фирса в убийстве, отягощенном изнасилованием и глумлением, еще трех женщин, две из которых были профессиональными проститутками. Два тела были найдены в болотах в окрестностях Малибу.

Янт и Фирс были арестованы с предъявлением обвинения в начале мая.

В ходе нескольких допросов Янта полиция собрала материал, достаточный для ареста Йэна Корвалиса и его подружки Ричи. Все обвиняемые, за исключением Карла Корвалиса, отказавшегося от сотрудничества с полицией, сделали заявления, уличающие друг друга в совершении культовых убийств – как тех, жертвы которых уже были найдены, так и тех, фактические доказательства по которым еще отсутствовали.

Правда, часть взаимообвинений оказалась ложной – или, во всяком случае, их не удалось доказать по истечении двенадцати месяцев следствия. Меж тем нашли и дополнительные тела, общее число которых достигло уже тринадцати.

В июне было найдено тело Лим Шу Док, двадцатипятилетней проститутки, американской подданной вьетнамского происхождения, – и нашли его в местечке Мад-Хол, чуть в сторонке от хайвея, как и запомнил Эдди Дин. Тело было обнаружено случайно, а вовсе не на основе информации, полученной от одного из обвиняемых, хотя Янт в конце концов вспомнил о том, как Карл Корвалис хвастался расправой над "желтопузой шлюхой с бабочкой на жопе". В результате братьев Корвалис обвинили в убийстве Лим Шу Док с отягчающими обстоятельствами.

Однако нигде не было упоминания о том, что, согласно специальному решению обвинения, тело решено было сохранить с тем, чтобы использовать в качестве вещественного доказательства в ходе предстоящего процесса или, возможно, процессов.

Адвокаты, представляющие интересы обвиняемых, инициировали в суде процедуру, препятствующую обвинению снабжать прессу информацией, порочащей их подзащитных. К этому времени уже были опубликованы подробные описания сатанистских оргий, которые имели место в подвале у Карла Корвалиса. Судья Барлингем удовлетворил соответствующий иск.

Всех пятерых обвиняемых подвергли психиатрической экспертизе. Далее обвинение предприняло попытку расщепить единый процесс на три. Братьев Корвалис должны были судить вдвоем. Янт и Фирс образовывали другую пару. Ричи шла под суд в одиночестве. Стратегия обвинения была ясна и сводилась к принципу "разделяй и властвуй". Тем более, что обвиняемые внезапно утратили склонность к сотрудничеству с обвинением и, напротив, начали относиться друг к другу вполне лояльно.

Адвокаты обвиняемых настойчиво боролись против разъединения дел. Судья Барлингем решил передать этот вопрос на усмотрение председателя суда, которого назначат после того, как и если Большое жюри признает доводы обвинения достаточными.

Все это, правда, не касалось Шарлотты Ричи, которая, будучи несовершеннолетней на момент совершения предполагаемых преступлений с ее участием, подпадала под юрисдикцию особой комиссии по делам несовершеннолетних преступников.

Пятнадцатого июля Большое Жюри признало обвинения достаточными. На шестое августа было назначено открытие процесса. Председателем суда в конце концов избрали самого Барлингема. Регулярные слушания должны были открыться два месяца спустя. К этому времени судья Барлингем распорядился о раздельном суде над братьями Корвалис применительно к четырем из общего числа в четырнадцать убийств, причем одним из этих четырех стала расправа над Лим Шу Док. Поскольку Янт и Фирс в этих убийствах не участвовали, им предстояло держать отдельный ответ за два убийства, роль в которых братьев Корвалис была пассивной. Однако позднее должен был состояться и сводный процесс по обвинению в преступном заговоре с целью совершения серии убийств, и главное внимание в ходе этого процесса должно было быть уделено убийствам, в осуществлении которых активно участвовали все четверо мужчин и Шарлотта Ричи.

Процесс был назначен на январь. И должен был затянуться, как минимум, до начала марта.

Освещение событий в прессе продолжалось. Уистлер просмотрел свежие номера «Таймс», еще не перенесенные на микропленку. Если не считать одно-двухдюймовых заметочек, всякие упоминания о суде над братьями Корвалис исчезли со страниц «Таймс». Правда, 10 июля текущего года было помещено извещение о смерти Мэйбл Путнем, тетки главных обвиняемых.

И вдруг в сегодняшнем номере Карл Корвалис опять попал на первую полосу. Он объявил, что уверовал в Иисуса Христа и готов во всем покаяться.

Антисептическое убожество морга вечно напоминало Уистлеру общественные туалеты на станциях нью-йоркского метрополитена. Холод и мерзость. Голые стены, не несущие на себе отпечаток человеческого тепла, вбирающие в себя исключительно людскую боль.

Он прибыл сюда кое с какими гостинцами в те унылые ночные часы, когда здешний смотритель наверняка обрадовался бы всякому посетителю. Он принес два больших сандвича, в которых вместо хлеба была использована маца, и два пластиковых стаканчика с кофе.

– Меня зовут Уистлер, – представился он дежурному, уткнувшемуся в разложенный на коленях журнал, на цветном развороте которого ослепительной красоты девица широко раздвинула ноги, давая наглядеться каждому, кому приспичило.

– А меня зовут Чарли, только сказать мне нечего.

– А я принес вам сандвич.

– Ну, от такой взятки отказаться просто невозможно. – Чарли захлопнул журнал и спустил ноги в туфлях со стола на пол. – У меня, знаете ли, скользящая шкала взяток, – сказал он, разворачивая сандвич. – Два доллара за невинные вопросы типа "Почему это ты, парень, здесь работаешь?". Пять долларов за вопросы посерьезней. Например, не попадалась ли мне рыжеволосая женщина в одной черной туфле. Десять долларов, если вам охота поглазеть на жмуриков. Двадцать пять, если невтерпеж к ним притронуться. Пятьдесят, если хочешь побыть наедине с покойницей полчаса.

В одной руке он держал сандвич, а в другой сжимал карандаш, которым жестикулировал.

– И много поступает подобных просьб? – поинтересовался Свистун.

Чарли откусил от бутерброда зубом в серебряной коронке и пометил что-то в настольном блокноте.

– Да уж, – еще толком не прожевав, пояснил он. – У вас бы глаза на лоб полезли.

Он подмигнул из-под очков, линзы которых были толщиной в бутылочное донце.

– Действительно много?

– По-разному. А как это вы не сообразили принести кофе со взбитыми сливками? Или вам неизвестно, что он лучше всего идет под такие сандвичи?

– А кто-нибудь забирал отсюда тело на некоторый срок?

– Мы тут, знаете ли, пиццей не торгуем. И по коробкам ничего не раскладываем.

– Я хочу сказать, кто-нибудь со своим транспортом.

– Чтобы одолжить у нас труп? Странные мысли приходят вам в голову.

Чарли отложил в сторонку сандвич и потянулся к телефону.

– Не надо нервничать, – сказал Свистун. – Я ведь не собираюсь просить, чтобы вы одолжили труп мне. Я спрашиваю только о том, не делал ли этого кто-нибудь ранее. Возможно, кто-нибудь, кто не является в этом заведении таким уж чужаком. Кто-нибудь типа Вилли Забадно?

– Я рассматриваю это как вопрос. Следовательно, вы должны мне двадцать пять баксов.

– Вы не ответили насчет Забадно.

– Он попал в аварию. И смерть все списала.

– А если поподробней?

– Вы хотите, чтобы я дурно высказался о мертвом?

Свистун достал свой портфель рискованных инвестиций. Сверху в пачечке красовались полсотни. Глядя на эту пачку, можно было решить, будто капиталец и впрямь изрядный, хотя на самом деле внизу лежали доллары по одному, переложенные разве что парой пятерок.

– Ответ, на который вы рассчитываете, обойдется вам побольше чем в пять долларов, – заметил Чарли.

– Это я уж сам решу.

– Вы должны понимать, что любой, кто так или иначе связан с нашим делом, получает массу конфиденциальной информации, однако именно потому, что от него ждут предельной скромности.

– А вы хорошо знали Вилли Забадно?

– Вилли был недостойным человеком. И я практически не знал его.

Свистун кивнул и, чтобы подбодрить Чарли, переложил пачечку из одной руки в другую.

– По слухам, Вилли был малость не в себе. И даже более того. По слухам, Вилли искал утешения у трупов.

Произнеся это, Чарли брезгливо поджал губки – хотя трудно было определить, от отвращения или от волнения. Настанет времечко, подумал Свистун, и однажды дождливой ночью Чарли примется нашептывать ласковые слова на ухо какой-нибудь юной утопленнице или самоубийце.

– Вилли сидел за тем же столом, что и вы?

– У него был свой ящик, а у меня свой.

– А свой ящик он держал запертым?

– Да.

– Он и сейчас заперт?

– Нет.

– А тумбочка у него была?

– И у него была тумбочка, и у меня есть тумбочка.

– Он держал свою запертой?

– Да.

– А сейчас она заперта?

– Нет.

– А кто очистил ящик и тумбочку?

– Велели мне.

– И что вы нашли?

– Ничего необычного.

– Перечислите мне обычное.

– Пара грязных носков. Расческа с тремя зубьями. Календарь за 1981 год.

Уистлер вздохнул.

По какой-то причине Чарли расценил этот вздох как угрозу (впрочем, так оно и было задумано). Он нагнулся, открыл нижний ящик, достал журнал в почтовом конверте и подтолкнул его по столу к Уистлеру.

Свистун полистал журнал – и его чуть не вытошнило. Здесь были тела изуродованные, подвешенные, расчлененные, как мясницкие туши; половые органы во всех случаях были назойливо выставлены наружу.

– Полный ящик такого дерьма, – сказал Чарли.

– В точности такого?

– Кое-что и похуже. Хотя не все такие страшные. Половые акты. Детская порнография. И еще…

– Забадно распространял их?

– Не знаю.

– А где остальные?

Глаза Чарли заметались двумя бабочками, попавшими в струю луча.

– Я их сжег.

– С какой стати?

– Мне не хотелось бы, чтобы мать Вилли узнала о том, что он читал.

– Я бы не хотел, чтобы ваша мать узнала, какой вы лжец. Хотите взять на себя обслуживание клиентуры, оставшейся от Вилли?

– Я же сказал вам, что я все сжег.

– А перед тем, как сжечь, все самым тщательным образом просмотрели?

– С какой стати?

– Чтобы проверить, не закладывал ли Вилли страницы сдачей с сотенных.

– Нет, не закладывал.

– Но что-то должно было быть еще. Список клиентов. Телефоны поставщиков.

Чарли решился на признание.

– Ну хорошо. Но я сам не знаю, сколько я с вас за это возьму.

– И это подсказывает мне, что вам неизвестно, где найти покупателя на такой товар.

– Может, и так, но на банковском счету могут оказаться деньги.

– Покажите мне.

– Пятьдесят баксов за то, чтобы поглядеть? Свистун закрыл глаза. Вид у него стал такой, словно ему внезапно обрыдла собственная вежливость.

– Вам надо научиться соразмерять свои желания с возможностями. Иначе вы не доживете до ста лет. Вы сказали мне свои расценки. А теперь я скажу вам, сколько я заплачу. Я оставлю вам двадцать долларов и не вышибу вам зубов с тем, чтобы вы смогли доесть сандвич, которым я вас угостил. Если то, что вы мне покажете, мне понравится, я пришлю к вам рассыльного с полной упаковкой кофе со взбитыми сливками. В охлажденном виде.

Чарли вновь полез в ящик и принялся рыться там. Наконец извлек большой конверт, опечатанный сургучом и усеянный всевозможными надписями, и передал его. Свистун поддел сургучные печати и вскрыл конверт, не сводя взгляда с зубов Чарли.

В конверте оказались две стопки бумаги, каждая из них – на большой скрепке.

В одной стопке был краткий перечень издателей и распространителей порнопродукции, включая некоего Мэнни Флауэрса, проживающего где-то здесь, в Лос-Анджелесе.

Вторая представляла собой набор фотографий размером четыре на пять дюймов. Четыре снимка во весь рост мертвой азиатки и столько же крупных планов ее головы в различных ракурсах. На одном из снимков волосы были убраны с затылка, обнажая ужасную ножевую рану с кровоизлиянием. Вглядевшись попристальней, Уистлер увидел небольшую родинку за ухом. На другом снимке глаза азиатки были полуоткрыты, и тусклый блеск одного из них намекал на то, что она вроде бы еще жива.

– А что Вилли собирался делать с этими снимками?

– Откуда мне знать?

– Они ведь извлечены из картотеки, не правда ли?

Чарли кивнул.

Свистун побарабанил пальцем по регистрационному номеру в нижней части одного из снимков.

– И тем не менее они внесены в досье? Чарли пожал плечами, потом опять кивнул. Вид у него был обиженный: он полагал, что с ним обошлись незаслуженно грубо.

– Проверьте-ка эти досье, – сказал Свистун.

– Больно много вы хотите за двадцать баксов и за два паршивых сандвича.

Однако слова Чарли прозвучали жалко и не убедительно.

– Не забывайте, что я намереваюсь прислать вам кофе со взбитыми сливками.

– Правда, – презрительно огрызнулся Чарли. Запомнив номер на снимке, он пошел свериться с досье. И, вернувшись через пять минут, сказал: – Ничего.

– Но это же фотографии, сделанные в морге?

– Ясное дело.

– Значит, в картотеке должно иметься досье с совпадающим номером.

– Вроде бы так.

– И с отсылкой к внешнему индексу?

– Опять-таки правильно.

– Так где же они?

Чарли вновь пожал плечами.

– Женщина на этих снимках была найдена на дороге где-то в Малибу. С тех пор ее тело хранилось здесь с тем, чтобы впоследствии его использовали на суде в качестве вещественного доказательства. Наверняка вы об этом помните.

– Я работаю здесь только год. Если такое тело и было, его непременно внесли бы в картотеку.

– Но в конце концов, имеются эти чертовы снимки, – заорал Свистун с такой яростью, что Чарли заморгал. – Я сам должен просмотреть картотеку.

– Прошу вас! Я не имею права разрешить вам это.

– Не валяйте дурака! Всего пять минут назад вы мне огласили собственный прейскурант.

– Вы даже не можете представить себе, сколько здесь трупов.

– Вот и давайте начнем поживее.

Они пошли по рядам, выдвигая одни носилки следом за другими. Здесь были трупы любого возраста, пола, величины и цвета кожи. Наряду с прочими, дожидалось того, чтобы его забрали, и тело Вилли Забадно. Но никакой вьетнамки – ни с головой, ни без головы – здесь не было.

– Значит, тело, выброшенное на мостовую, то же самое, что два года назад было найдено в Малибу, – сказал Свистун, обращаясь скорее к себе самому, чем к Чарли. – С какой же стати Вилли Забадно стер ее данные и вывез тело в самый центр Хуливуда, да еще в дождливую ночь?

– Может, он позволил понюхать ее здесь какому-нибудь извращенцу, а тот спер голову и унес ее домой в качестве сувенира, а Вилли испугался, что все это выплывет наружу, и решил замести следы. А в наших бумагах такой бардак – тела вечно теряются или одно тело принимают за другое, что никто бы не подумал на Вилли.

Свистун уставился на Чарли так, словно тот был одним из здешних мертвецов, внезапно ожившим и обретшим дар речи.

– Но раз уж ее выбросило на мостовую, значит, о ней опять надо было позаботиться, – сказал он. – А это означает, что ее должны были вернуть сюда же, в окружной морг. Это дело коронера и его ведомства. Можете назвать мне имена дежурных по "скорой помощи" на прошлую ночь?

Чарли, сверившись с журналом, выписал на отдельный лист несколько фамилий. На этот раз он не назвал стоимость оказанной услуги.

Чтобы загладить собственную вину, Свистун дал Чарли полсотни.

Люди со "скорой помощи" из офиса коронера производили впечатление мудрецов, разгадавших тайну жизни и смерти и втихаря потешающихся над тем, какой шум поднимают по этому вопросу все остальные. Они сидели на двух чемоданах, разложив еще два как импровизированный столик, и резались в карты. Свистуна они встретили с радостью – его приход означал отвлечение от всегдашней рутины.

Одному из них по имени Бу было на вид не больше шестнадцати, физиономия у него была круглой и безусой, к тому же веснушчатой. Его напарник Хозе, плюгавый и чернявый, держал карты в изящных, как у женщины, ручках.

– И проверять не надо, – сказал Бу. – На угол Голливудского и Виноградной был только один вызов. Мужчина кавказского происхождения, жертва аварии.

– Да ладно уж, проверю. – Хозе подошел к доске, на которой были развешаны путевые листы. Сняв, он передал их Свистуну. – Смотрите сами.

– Но ваша машина была не единственной, вышедшей прошлой ночью на дежурство, не правда ли?

– Конечно, не единственной. Но это наша территория. Весь Голливуд, – сказал Бу.

– Если хотите, я могу связаться с другими командами, – предложил Хозе. – Но к Голливуду они не имеют никакого касательства.

– Голливуд весь за нами.

– И даже холмы, – добавил Хозе. – С холмами порой бывает просто беда. Иногда приходится спускать на носилках кого-нибудь очень тяжелого. А там скользко – запросто нога подвернуться может.

– Однажды мы нашли там целых три трупа! Бу хотелось подчеркнуть и важность, и опасность собственного труда.