Рехан. Цена предательства

Или заканчивается эта…

Поросшие черными волосками пальцы потянулись к Пашкиной груди. Под ребрами мерзко перекатывался страх, от которого все конечности становятся вялыми и бессильными. И кажется, вот-вот произойдет самое худшее, непоправимое.

Но главарь только лишь заглянул за отворот Пашкиного камуфляжа, оттянув его вместе с завшивленной тельняшкой. Прямо перед собой Пашка смотрел на окружающие золотой полумесяц крохотные серебристые звездочки перстня, вкрапленные в черный, как чеченская ночь, фон.

Не обнаружив того, что ожидал увидеть, начальник зеленки отошел от Пашки. На мгновение показалось, что все кончилось, пронесло, ничего не будет. Может, дадут еще разок по голове да отпустят. Привыкать, что ли – по голове… Фигня какая…

На ходу главарь что-то отрывисто каркнул рыжебородому и остальным. Внутри обнадеживающе отпустило, на какой-то миг.

И снова болезненно сжалось, когда после слов командира радостно начали реветь боевики. Одновременно с этим рыжебородый недовольно скривился. Шаря у себя за поясом, направился к Андрюхе. Снова к Андрюхе…

И, кажется, увидел Андрюха то, что пока скрыто от Пашки, потому что попытался вскочить с колен, и лицо под кровавой маской у друга как-то необычно изменилось, потемнело как-то. И только после этого Пашка заметил в руке у рыжего внушительных размеров нож, добротный чеченский кинжал.

Еще не зная толком, что задумал рыжий, Пашка разом отогнал сковывающий страх. За себя можно бояться и трястись сколько угодно, но когда опасность грозит товарищу, будь добр – иди и выручай. Вбитая в группе привычка, закрепленная во многих переделках, она сработала и сейчас.

Отбросив все свои внутренние метания, Пашка вскочил с земли. Возможно, он и успел бы что-нибудь предпринять, хотя в любом случае это было бы обречено на провал. Стоящие рядом наемники были начеку. Сильный удар в затылок сбил его с ног, а двое навалившихся на спину чеченцев заломили руки к лопаткам. Суставы затрещали, грозя лопнуть, и Пашка замер в неестественной позе, выворачивая голову, чтобы посмотреть, что там с Андрюхой.

Несколько боевиков схватили Андрея за руки и за ноги. Растянули по земле. Остальные, довольно горланя, сгрудились поближе, чтобы лучше видеть происходящее. Выставленные в охранение наемники заинтересованно оглядывались. Что-то произнес главарь, коротко и резко, и от беспощадности этого голоса Пашка помимо своей воли вздрогнул.

Андрюха хрипел, отчаянно пытаясь вырваться. Запрокинул голову, стараясь ударить затылком ближайшего к нему чеченца. Даже пятерым дюжим наемникам было совсем непросто удержать бывшего спецназовца.

Подошедший рыжий упер колено лежащему между лопаток, поудобнее перехватывая кинжал. Левая рука в перчатке с обрезанными пальцами прижала Андрюхину голову к земле, упираясь основанием ладони в висок и вдавливая пальцы в ямку под ухом.

А то, что произошло дальше, Пашка и не понял… Видел и не верил. Не верил себе, не верил своим глазам, не верил, что можно… вот так вот, но впоследствии помнил во всех подробностях.

Рыжебородый деловито поводил своим тесаком над лежащим и… принялся отрезать голову лежащему. Живому человеку…. Нож легко и неспешно, словно в масло, а не в живую плоть, вошел в беззащитное горло. И при первом же движении темно-красная тугая струя ударила из-под лезвия кинжала. Рыжий не успел вовремя отвернуть лицо, и кровь забрызгала его щетину, руки и одежду рядом стоящих. Тело, прижатое к земле, бешено забилось под руками бандитов. Те с трудом пытались удержать его в прежнем положении, полностью наваливаясь своими телами.

В установившейся на мгновение тишине было отчетливо слышно, как зачарованно вздохнул чей-то молодой голос. Потом кто-то сплюнул, кто-то довольно рассмеялся, и небольшая прогалина в зеленке снова огласилась оживленными голосами,

И нестройный крик десятка человек пронесся над величавыми горами:

– Аллах Акбар!!!

Рыжий методично и невозмутимо резал шею, словно делал привычную, порядком опостылевшую работу. Из Андрюхиного горла все еще вырывалось хрипение, с клокочущим звуком покидая тело, но все было кончено.

– Да вы что, суки, делаете!.. – рванулся Пашка из железного захвата. Ответом был издевательский смех и удар кулаком в висок, от которого пришлось уткнуться в траву, тоскливо пахнущую теплым горным летом.

Через несколько секунд боевики отпустили то, что только что звалось Андреем. Обезглавленное тело продолжало еще некоторое время конвульсивно подергиваться. Судорожно скрюченные пальцы взгребали нагретую почву под собой, а обилие русской крови жадно впитывала чужая земля, словно не могла утолить своей вечной жажды.

Пашка, окоченев, расширенными глазами смотрел на все развернувшееся перед ним действо, до сих пор не желая осознать то, что произошло сейчас. Кто-то из бородачей, весело хохоча, пнул безжизненную голову ботинком, и она покатилась, разбрызгивая капли крови. Другой, что-то сказав товарищам, отчего те зашлись в диком смехе, расстегнул ширинку на штанах и принялся мочиться на затихший труп. Рыжебородый, обтирая кинжал пучком травы, посматривал на происходящее из-под бровей, слегка прищурившись. Отер кровь с лица рукавом, глянул на ладони.

Из ступора Пашку вывел пронзительный вопль. Толик, остекленело уставившись на чеченцев и на обезглавленное тело, вскочил с земли. Сжал кулаки, вытянулся в струнку и дико завыл.

Главарь что-то нечленораздельно рявкнул своему жуку в чалме. Тот, не целясь, вскинул автомат к бедру и один за другим сделал два выстрела. Первый же разнес Толику затылок, и вой резко оборвался, вторым выстрелом его развернуло и, нелепо взмахнув руками, плотное тело кулем осело в траву.

Не дожидаясь, когда наступит его очередь, Пашка изо всех своих сил рванулся вверх, не жалея заломленных рук. Все равно подыхать…

Но и тут его опередили. Несколько боевиков бросились к оставшимся в живых солдатам, и последнее, что Пашка увидел в этот день, был занесенный над головой приклад АКМа, матово поблескивающий железом. И оскаленные в непримиримой ненависти кривые зубы косматого, похожего на дикого зверя чеченца.

Когда-то очень, очень давно в далеком детстве Пашка забил пустой бутылкой из-под лимонада безобидного ужа, с перепугу приняв его за гадюку. Почему-то сейчас этот случай мелькнул у него в голове. На мгновение почувствовал себя тем самым ужом… И больше в этот день он уже ничего не чувствовал.

***

Неизъяснимое удовольствие, настоящее блаженство охватило Пашку. Тела не было, была лишь трепещущая от счастья самая суть, лишь это осталось от Пашки. Вокруг простиралось светлое, ничем не замутненное пространство.

И тишина…

Несмотря на то, что природа здесь, в этом светлом мире, была явственно ощутима, ни пения птиц, ни колыхаемых ветром трав здесь не слышалось. Было Что-то, но Пашка не отважился назвать это Что-то звуком. Вибрацией, может, странным откликом по всему пространству, но не звуком. Необычно, странно, но здесь воспринимается как должное.

Поводил босой ногой по покрытой росою траве. Тихо… Вздохнул нарочито громко – тихо…

– Ладно, – сказал сам себе и побрел по полю вперед. Без единой мысли в голове, он просто наслаждался собственной легкой походкой, ощущением воздушности во всем теле, самим телом – молодым, здоровым, полным упругой энергией. Картина, открывающаяся с каждым шагом перед Пашкой, была прекрасна, ничего более красивого он в жизни своей не видел.

И это при том, что места, в общем-то, были ему хорошо знакомы. За окраиной их городка начиналось такое же поле, нетронутое сельскохозяйственной техникой и прогрессом. Пестрящее цветами, радующее зеленым. А за полем вдали начинался лес. Если хорошенько прислушаться, то в иные теплые деньки можно было услышать, его гудение. Но там, за поселком, поле было живущим. Там пчелы с жужжанием перелетали с цветка на цветок, выполняя свое жизненное предназначение, ветер играючи баловался с молоденькой порослью, а под ногами нет-нет да и хрустела сухая былинка и спешил убраться с дороги юркий полевой грызун.

Здесь же трава под ногами приминалась без единого шороха, не стрекотали вездесущие кузнечики и воздух не был пропитан ароматами полевых цветов и свежескошенной травы. Даже облаков здесь не было. И не было тропинки, по которой, помнится, Пашка с друзьями в далеком детстве бегал на речку. Как не было позади и самого поселка, которым заканчивался городок. Пашка на всякий случай оглянулся – но увидел лишь бескрайнее поле, подернутое вдали дымкой и, как отражение, все та же опушка леса.

Зато чуть в отдалении, в центре всего пространства, в бездонную глубину неба уходило огромное раскидистое дерево, которого Пашка, несмотря на нахмуренный напряженно лоб, так и не сумел припомнить. Никак не могло быть здесь этого древнего великана, раскинувшего богатую крону аж из трех стволов. Крупные листья замерли, выгнув спинки, и глядели на Пашку словно бы с осуждением.

Не может дерево быть живым настолько, чтобы еще и смотреть, одернул сам себя Пашка. Но ощущение взгляда не проходило. Более того, блаженство ушло куда-то, растворилось в ничем не ограниченном пространстве.

А внутри засвербило знакомое чувство вины и беспокойства. На одной из ветвей, начинавшейся от самой земли исполина, сидела спиной к Пашке тоненькая девичья фигурка. Он сразу узнал ее, хотя от дерева его отделяло еще весьма приличное пространство. Да и кто здесь мог быть, кроме нее…

Девушка сидела на огромном суку, опершись ладонями о толстенную шершавую кору, и слегка покачивала босыми ногами. Смотрела куда-то вдаль и ждала его, Пашку. Он сразу понял это. Она прекрасно осведомлена о том, что он уже тут, и ждет, когда он наконец подойдет к ней.

Снова оглянулся вокруг – тишина в пространстве замерла, беспокойство стало гнетущим. Вариантов не было. Вздохнув тяжко, обреченно побрел к дереву. К той, кого предал когда-то. Мокрая трава под ногами уже не радовала Пашку. Разгребая ее, он медленно приближался к светлой фигурке, бросая взгляды на нее из-под нахмуренных бровей.

Вроде бы она не очень изменилась. Во всяком случае, внешне – все то же худенькое тело, не избавившееся окончательно от некоторой подростковой угловатости, но уже приобретшее плавные линии женских форм. Легкое ситцевое платьице выдавало очертания молодой девичьей фигурки, а распущенные волосы цвета зрелого каштана плавной волной лежали на плечах. И помимо угнетающего чувства вины и тревоги Пашка ощутил еще и волнение где-то внутри. Попытался отогнать, посчитав его неуместным сейчас – волнение неохотно поддалось, уйдя куда-то в глубину.

Остановился на некотором расстоянии, зайдя сбоку и осторожно разглядывая безмятежный профиль. Знакомая четкая линия красивого носа, черных, слегка вздернутых кверху бровей. Раньше она любила делать на голове немыслимые прически, сейчас же со лба спускалась одна лишь ровно подстриженная челка.

Сидящая на суку перестала покачивать босыми ногами, касаясь высокой травы, и с минуту посидела неподвижно, словно обдумывая что-то. Или привыкая к чужому присутствию. Наконец повернула лицо к Пашке, взглянув на него точно так же, как тогда, на высоте – своими синими с неразгаданной глубиной глазами… Только сострадания в них на этот раз не было. Или вообще его никогда не было? Показалось?..

– Здравствуй, – только и произнесла ровным тоном.

– Здравствуй, Иванка, – поспешил ответить на приветствие Пашка.

– Да я уже и не Иванка, – как-то равнодушно заметила девушка.

– Ну да,.. – опустил голову Пашка.

Помолчал и спросил:

– А как же мне звать тебя… теперь?

Фигурка пожала плечами:

– В общем-то, как хочешь. У меня другое имя, только оно тебе не понравится, тебе будет тяжело произносить его, выговаривать каждый раз. Начнешь избегать часто повторять его и в конце концов начнешь обращаться ко мне без имени.

Девушка посмотрела куда-то наверх и добавила:

– Разве у нас у всех есть имена? Ты думаешь, что тебя зовут именно так, как ты привык?

– Я думаю, да.

Фигурка снова принялась покачивать ногами, стряхивая росу с остроконечной травы маленькими пальчиками ног. Упавшая роса исчезала серебряными каплями, а на ее месте тут же образовывалась новая. Пашка зачарованно любовался этим вечным утром, пока не вновь не послышался мелодичный голос, наполняя пространство:

– Дело твое, – Пашка отметил, что спокойно-равнодушный тон не менялся с начала разговора, – если тебе привычно имя Иванка, я не против, можешь называть меня именно так.

– Спасибо, Иванка, – Пашка даже обрадовался, – знаешь, имя Иванка не только мне привычно, но и даже нравится.

– Неужели? – холодно взглянула на него девушка, – раньше я этого не замечала.

Пашка осекся, поджал губы и начал пристально разглядывать что-то у себя под ногами. Наступило ничем не прерываемое молчание, гнетущее Пашку. Иванка по-прежнему беспечно качала ногами, глядя в никуда.

– Ты чего там стоишь? – прервала она наконец затянувшуюся тишину, – иди сюда, не бойся. Я не более опасна, чем прежде.

Пашка осмелел и, с готовностью кивнув, приблизился к дереву.

– Садись, – разрешила хозяйка этих мест.

Сидеть на огромном раскидистом суку оказалось необычайно приятно. Необъятный ствол загудел, словно здороваясь с новым гостем. Толстая, на вид загрубелая кора оказалась удивительно мягкой, и крупная чешуя обняла ласково прислонившееся к ней тело. Пашка сел лицом к Иванке, привалившись спиной к гудящему стволу. Закинул одну ногу на сук и положил подбородок на колено, внимательно глядя на девушку.

– Как я здесь оказался? Что это здесь вообще, у тебя? – задал интересующие его вопросы.

– Да так, Ничто…

– Как это – Ничто? – опешил Пашка.

– Да вот так, именно Ничто, – на мгновение показалось, что Иванка дразнит его. Но ее лицо по-прежнему было спокойным. Потом она продолжила, – я позвала тебя сюда, чтобы сказать одну новость. Небольшую, даже никудышную новость. Я и не хотела, но там… настояли.

– Где это – там? – Пашка ничего не понимал.

– Ну… там, – махнула рукой куда-то на далекие верхушки деревьев.

Пашка на всякий случай взглянул туда, но ничего особенного в той стороне не обнаружил. Между тем девушка продолжала:

– Я должна сообщить тебе, что на какое-то время мне придется побыть рядом. Неподалеку от тебя.

– Здорово! – Пашку раздирали противоречивые чувства.

– Ничего здорового, – отрезала Иванка. Помолчала, отвернувшись, потом сказала, – это все из-за того, что на свою годовщину я пришла проведать вас всех. Всех тех, кого я когда-либо знала.

На какое-то время она замолчала, словно не желая говорить дальше:

– И не удержалась, помогла тебе. Зачем-то… Ты единственный в этом действительно нуждался.

Пашка во все глаза смотрел на нее.

– Хотя конечно, кто его знает, может, все было так, как должно было быть?.. В общем, хочется нам этого или нет, нам придется видеться иногда. Изредка. По необходимости, конечно, – закончила она.

– Здесь? – уточнил Пашка, поводя рукой вокруг себя.

Иванка устало, как ему показалось, вздохнула:

– То, что ты видишь, на самом деле является иллюзией. Я создала тот образ, который более близок тебе, только и всего. На деле ничего этого нет, – оставила она солдата в полном недоумении.

Да и то, что он – солдат, помнилось как-то смутно, каким-то задним умом. Одет он был сейчас в просторные, необычайно удобные холщовые штаны и рубашку. Чувствовал себя свежим, чисто вымытым, выбритым и полным сил.

Не было того груза сумасшедшей усталости, давившей на него все последние месяцы. Не ныли кости и мышцы от застарелых и новых постоянных нагрузок. Бесчисленные ушибы и полученные в прошлой командировке раны не отдавались болью при каждом движении. Голова была ясной, а не мутной от недосыпа, внимание – острое, а не притупившееся от настороженного чувства постоянной опасности. Не тревожило даже отсутствие привычного оружия с обязательным запасом патронов и хотя бы пары гранат. Не нужны они здесь. Взрывать здесь некого. И от этого так свободно и легко дышится, чувствуется, живется. Так безопасно и естественно он себя еще нигде не чувствовал.

Здесь все какое-то… Родное… Как дома.

– А могу я здесь остаться? – наивно спросил Пашка, предчувствуя отрицательный ответ. Конечно, этого она ему никогда не позволит. Вот так просто быть здесь, всегда, сидеть на этом ласковом дереве, и ни о чем не думать, прислушиваясь к тишине. Ах, как хотелось бы… Навсегда…

Иванка наклонила голову, словно слушая кого-то внутри себя, и произнесла:

– Вряд ли, – и, критично посмотрев на собеседника, добавила, – хорошее нужно хоть немного заслужить.

Пашка горько вздохнул. Опустил ногу вниз, решившись-таки первым начать тот самый разговор, которого так боялся.

– Иванка! – и тут же запнулся, а девушка внимательно, будто впервые, посмотрела на него.

– Иванка, послушай… Конечно, я ужасная скотина и молчать бы мне после всего того, что произошло. Но я… не знаю, глупо, конечно, просить какого-то прощения за такое… если это вообще возможно… – Пашка судорожно вздохнул, лихорадочно пытаясь найти нужные слова.

– Ты хочешь, чтобы я не держала зла на тебя? – Иванка сама помогла ему. Голос вроде помягчел, но Пашка все еще боялся посмотреть ей в глаза.

– Да! – горячо воскликнул он и страдальчески сморщил нос, – Иванка… да ты и сама все знаешь – и что я чувствовал все это время, и как теперь мне погано. Прости меня, если сможешь. Пусть не сразу, потом как-нибудь, но только прости… – выпалил все разом и наконец заставил себя поднять глаза, посмотреть в синее дно глаз той, что когда-то любила его.

– До чего же ты все-таки человек, даже здесь, рядом со мной, – и, кажется, впервые за всю встречу ее лицо слегка посветлело, – живой, я имею в виду.

И тихим голосом, от которого Пашка вздрогнул, произнесла тихо:

– Я не держу на тебя зла… совсем никакого. Но прощать тоже не могу, не имею я такого права, во всяком случае, пока.

Пашка, не отрываясь, смотрел на нее. Глаза девушки, только что такие простые и знакомые, приобрели нереальную глубину и излучали почти физически ощутимый свет. Можно было утонуть в этих глазах, окунуться с головой, и тогда наверняка Пашке открылось бы… Что открылось?..

Проморгавшись, Пашка с трудом остановил себя, чувствуя, что проваливается, уходит куда-то. В другие миры, что ли? Надо же, чуть не умер на месте. Вот так Иванка, какой силой обладает, надо же.

Иванка в это время уже отвернулась, и не заметив, наверное, что с ним происходит. Увлеченно смотрела мимо Пашки, словно встречая кого-то. Совсем рядом, почти задев холщовый рукав, пролетела необычной расцветки бабочка. Ее крылья были расписаны необычайно живыми красками, составляя изумительной красоты узор. Приветливо махнув ярко расписанным крылышком, села на тоненькую руку девушки, шевеля забавными длинными усиками. Иванка посмотрела на нее, как на старую знакомую, и продолжила:

– Да и как может простить живого, из реальной плоти и крови человека призрак, привидение. А, Паша? – хитро блеснув темно-синим, спросила она, впервые назвав его по имени, – в конце концов, я тебе снюсь, и все, что ты видишь вокруг, тебе тоже снится.

Пашка кивнул. Бабочка полезла вверх, к плечу, цепко перебирая черными лапками. Иванка подняла руку, чтобы той было удобнее.

Он вообще не ожидал, что Иванка окажется столь снисходительна к нему. Где-то внутри отпустила держащая его долгое время пружина, и что-то, кулем свалившееся с плеч, высвободило грудь и, охнув, растворилось. Пашка счастливо улыбнулся. Покинувшее было его блаженство вновь заполнило клеточки тела, разлилось во вне.

Иванка с мягкой, едва заметной улыбкой в одних лишь глазах смотрела на него.

– Теперь тебе будет легче, – пообещала она, – если правильно воспользуешься подаренной тебе жизнью, то этот процесс продолжится и станет наконец необратимым. Слушай себя, не меня. А теперь, боюсь, тебе придется покинуть это место, – произнесла она в завершение.

Он уже и сам понял это, но на всякий случай спросил:

– Значит, остаться никак, да?

– Никак, – подтвердила Иванка и отвернулась от парня, принявшись поглаживать цветастое крыло бабочки, продолжавшей двигаться по прозрачной коже.

– Ну ты хоть чаще меня вызывай, что ли… Ладно?

Девушка приподняла уголок губы:

– Посмотрим. Ты иди, иди…

Мягкая волна подтолкнула Пашку в спину. Соскочив с дерева, он направился к лесу, Заметил, что трава высохла. Хотел обернуться, чтобы попрощаться с одинокой светлой фигуркой.

И тут же пропал.

***

В боку что-то нестерпимо закололо и даже кожа от боли непроизвольно задергалась, заходила ходуном, словно у коровы, отгоняющей больно кусающего слепня. Пашка зашипел сквозь зубы. Привычным жестом попытался подтянуть к себе намотанный на руку ремень АКСа.

Но оружия не было. Не поняв, в чем же дело, провел рукой подле себя. Пусто… На мгновение показалось, что он снова в своей родной группе спецназа, и кто-то из дедов, а может, и сам Летеха жестоко подшутил над молодым бойцом, забрав у спящего его оружие. Которое, между прочим, он клялся из рук не выпускать. Если так, то сейчас Пашке придется несладко. А из-за него – всему взводу.

Разом покрывшись испариной, подскочил на месте. Точнее, попытался вскочить, но первое же движение отозвалось дикой болью по всему телу, а в голове нещадно схватило раскаленными клещами, выдавливая остатки содержимого в виде красноватого тумана. Что-то больно дернуло за запястья и щиколотки, заставив опять завалиться на пол. От боли Пашка захрипел и повернулся набок. Желудок тут же скрутило, и его стошнило прямо на глиняный пол. Только сейчас он понял, что находится в совершенно незнакомом месте. Пустой желудок продолжало выкручивать, как добрая прачка мокрую простынь, и выжало пару тягучих струек желудочного сока. Вспомнилось и то, что последнюю банку перловой каши с тушенкой солдаты разделили между собой еще позавчера утром.

А на дворе-то что сейчас – утро, вечер? Кто его сюда притащил и сколько он здесь провалялся? Где остальные и почему он жив до сих пор?.. Еще и сон такой… неплохой приснился, вроде как даже отдохнул после него, хотя состояние все равно поганое. Почаще бы такое снилось, чтоб забываться от этой реальности. Или вообще не просыпаться.

Поднес руки к лицу, чтобы вытереть губы. По сухому глиняному покрытию протащилось что-то громоздкое, и Пашка наконец увидел, что именно его не пускало и почему руки кажутся такими неподъемными.

Все движения сковывала огромных размеров железная цепь, покрытая густым налетом ржавчины, что впрочем, только подчеркивало ее внушительность. На концах цепи красовались крупные кандалы, самые что ни на есть натуральные – круглые, с затянутыми винтами, которые, в свою очередь, были закрыты страшноватого вида замками. Как в средневековом подземелье каком-то, подумалось Пашке. Если с наручниками современного образца он был знаком, то подобные приспособления довелось увидеть впервые. Эти самые кандалы и держали пленника, накрепко схватывая руки и ноги. Сама же цепь уходила своими концами под стену глиняного сарая, где очутился Пашка.

– Заковали, как зверюг, – послышался рядом гнусавый голос.

Скосив глаза, чтобы не тревожить больную голову, Пашка обнаружил, что одного его все-таки не оставили. У подобия выбитого в противоположной стене окошка стоял Виталя, живой и практически здоровый, если не обращать внимания на выпачканные в крови полоски ткани, засунутые в ноздри разбитого носа. Вкупе со вспухшими синяками под глазами это придавало ему несколько гротескный вид. Неловко опираясь о стенку, Виталя осторожно выглядывал в окно. В темном углу зашевелился еще кто-то.

– Адриян, ты?.. – просипел Пашка.

– Я, – ответил Адриян и вздохнул. Теперь Пашка уже видел, как тот сидит – в не слишком удобной позе, на поджатой правой ноге, не переставая поглаживать левую, даже не закованную в цепь. Видимо, сильно повредили, но спрашивать ни о чем не хотелось. И так ясно, что больно пацану, раз убаюкивает свою конечность.

Начал потихоньку приподниматься, превозмогая дрожь в теле и стараясь не сильно тревожить свербящий бок.

– Что, Паха, хреновенько? – без особого участия поинтересовался Виталя.

– Да так… Кажется, ребра сломали, – буркнул Пашка, принимая более-менее приемлемое положение. С облегчением привалился к глиняной прохладной поверхности стены, остро пахнущей прелой соломой и навозом. Голову покрывала жесткая корка, стягивающая кожу. С трудом подняв закованные руки вверх, принялся отрывать мешающую, присохшую кровь. От раздражающей боли с ненавистью дернул сильно цепью, подтягивая ее поближе. На мгновение дернувшись у стены, цепь тяжело бухнулась обратно на сухой пол, подняв облачко пахучей пыли.

Стоило цепи звякнуть чуть громче обычного, как на пороге в проеме, лишенном дверей тут же возник детина с абсолютно бритой башкой, но зато с густой черной бородой, переливающейся иссиня-черным на утреннем солнце. За ней явно с любовью ухаживал и гордился ею.