Меч и перо

– Для меня будет большая честь служить вам, Темуджин, – в глазах мальчика загорелось отражение факелов.

– Тогда, до завтра, мой юный друг, – похлопал он мальчика по другому плечу. – Ты славный представитель племени конуратов. Твой отец мог бы гордиться тобой. Я думаю, что у тебя всё впереди, и ты станешь достойным человеком в этом мире.

После этих слов Чингисхан повернулся и пошёл в сторону шатра. Ему больше не о чем было говорить с мальчиком. Но не успел Чингисхан пройти и десяти шагов, как его окликнул Тынар.

– Темуджин, Темуджин, извините меня великодушно! – Давно его не называли по имени. Так к нему обращалась мать и самые близкие люди.

– Слушаю тебя, Тынар, ты что-то ещё хотел сказать? – обернулся Чингисхан.

– Ваши люди помогут мне закопать Кумайыка? – просто спросил мальчик у властелина вселенной.

– А кто это? – удивился Чингисхан. Имя не было ему знакомо.

– Так звали нашу собаку.

– Ах, да! Я велю своим людям помочь тебе, – голос Чингисхана прозвучал сдавленно и как-то опустошенно. Он посмотрел на мёртвую собаку и добавил: – Верность всегда должна быть вознаграждена. Только животные могут быть такими преданными. Жаль, что люди не всегда могут быть таковыми.

На этом закончился их разговор, и Чингисхан в сопровождении телохранителей удалился в свой шатёр в больших раздумьях.

В походном покое Чингисхана потрескивал арчовник, пламя костра медленно пожирало его, наполняя шатёр теплом и приятным ароматом можжевельника. Огонь поддерживался нукером, который подкладывал дрова, как только костёр терял свою силу. Рядом с огнем на невысоком ложе лежал Чингисхан. Он не спал, и взгляд его был устремлён на играющие блики огня, которые отражались в его зрачках. От огня исходила приятное тепло, оно навевало нескончаемые думы.

Сегодня для Чингисхана стало очевидным, что старик действительно обладал даром предвидения. Ведь не мог же мальчик, при всех своих достоинствах, знать о его визите. Снова и снова он возвращался к разговору с Тынаром и убеждался, что молва не врала насчет старика. Вот только одного Чингисхан не мог понять. Если старик знал секрет вечной жизни, почему он позволил себе покинуть этот мир? От таких раздумий Чингисхану не спалось. В последнее время его вообще часто мучила бессонница. Врачеватели говорили, что это – всего лишь переутомление, и ему необходимо больше отдыхать. Но старый воин склонен был считать по-другому. Он вычислил простую зависимость между сном и бессонницей. Продолжительность сна человека зависит напрямую от продолжительности его жизни. Чем больше ты живешь на этом свете, тем короче становится твой сон. Возможно, причиной бессонницы Чингисхана могло послужить и то, что его длинная и насыщенная жизнь давала много пищи для размышлений. Думы о ней укорачивали время сновидений.

Продолжая думать о послании старика, он невольно прислушивался к шуму прибрежных волн, который был слышен в шатре. Шум прибоя где-то успокаивал Чингисхана, а где-то давал пищу для новых размышлений. Чингисхан, напрягая слух, пытался угадать, какого размера волны. Но так нельзя было определить их величину… Судя по мягкому звуку, они были невелики. Чингисхану вдруг подумалось: вот из такого малого волнения образуется шторм. Из маленького дуновения – буря. Так и люди. Одни, словно буря, врываются в эту жизнь, клокоча и бурля, они неустанно идут к своей цели, оставляя после себя славу героя. Другие же проживают жизнь размеренно и степенно, после чего спокойно уходят на покой. Не это ли имел в виду старик в своем послании?

Засыпая, Чингисхан снова вспомнил отца, образ которого хранил в своей памяти как символ одержанных и будущих побед. Ему вдруг представилось, что он бежит по степи навстречу отцу, а тот идёт к нему пешком. Но сколько бы они ни стремились друг к другу, они не могли приблизиться даже на один шаг. И маленький Темуджин от бессилия кричал: «Отец, отец, не уходи…»

Похоже, он все-таки уснул, и ему привиделось, что от озера к его шатру идёт белобородый старец с чёрной собакой. Чингисхан хотел было подняться и встретить гостя, но почему-то у него не оказалось на это сил. Он так и остался на ложе. Тем временем старик приблизился к шатру и, оставив собаку на пороге, вошёл.

– Здравствуй, Темуджин, – как со старым знакомым, поздоровался старик с Чингисханом.

– Откуда ты меня знаешь, старец? – сдавленный голос вырвался из груди Чингисхана.

– Я тебя ждал, но не дождался, – спокойно ответил старик и многозначительно посмотрел прямо в глаза правителю.

– Ты – оракул, – великий монгол понял, кто почтил визитом его шатёр, и снова попытался встать. На этот раз силы частично вернулись к нему, и ему с трудом удалось это сделать. На ватных ногах, пошатываясь, он приблизился к старику и, заглянув ему в глаза, увидел, что они были небесно-голубого цвета. Это удивило Чингисхана.

– Ты есть, или это мой сон?

– Я – есть, а быть может – и нет.

– Почему у тебя, старик, глаза голубые, как небо, и глубокие, как воды Иссык-Куля? – Чингисхан продолжал задавать старику вопросы, не замечая, что шатра уже нет, а сами они оказались на берегу озера. Собака, тут как тут, подбежала к хозяину и, лизнув ему руку, улеглась у его ног. Оракул, нагнувшись, погладил собаку по голове и спокойно ответил собеседнику:

– В моих глазах отражается цвет этого священного озера, – показал старик рукой на широкие просторы Иссык-Куля. – А глубоки они потому, что в своей жизни многое пришлось мне повидать и хорошего, и плохого. Правда, Кумайык? – старец почему-то обратился к собаке, словно той были известны все тайны жизни оракула. Кумайык, будто понял, о чём спросил его хозяин, утвердительно кивнул, закрыл глаза и положил голову на лапы. Чингисхан, внимательно вглядевшись в пса, заключил:

– Слушай, старик, мне знакома твоя собака. Но ведь она умерла, как и ты, – он перевёл взгляд на старика и спросил: – Вы призраки? Отвечай, старик! Куда все подевались? Я не вижу своих воинов, и где мой шатёр? Отвечай! Почему ты не дождался меня?

Старик не спешил отвечать на вопросы, которые сыпались градом. Он пристально смотрел вдаль, в сторону озера, и чуть погодя произнёс:

– Сколько в жизни вопросов, столько и ответов быть должно.

– Ты точно призрак?! И собака твоя – призрак?! – Чингисхан попытался было схватить старика за руку. Но это у него не получилась.

– Ты прав, мы – всего лишь твоя иллюзия. Но не пугайся, ведь и сама жизнь – иллюзия. Мир существует, пока есть ты. Когда не станет тебя, не станет и этого мира. Не бойся покидать его.

– Мне нечего бояться в этом мире.

– Но ты – покоритель вселенной – боишься смерти.

– Боюсь, как и все. Я ведь человек… Зачем ты явился ко мне, старик? Терзать мою душу? Что тебе от меня нужно, раз ты уже покинул этот бренный мир?

– Опять много вопросов. От тебя мне не нужно ровным счётом ничего.

– Так ты можешь мне помочь? – в голосе Чингисхана послышались нотки надежды.

– Думаю, в том, о чём ты меня собираешься просить, я не смогу помочь.

– Так какой ты тогда оракул, знающий тайну вечной жизни?! – в сердцах вскричал Чингисхан. – И стоило мне тащиться сюда, чтобы услышать твои поучения, которые не стоят и ломаного гроша! Ты ответь мне на один вопрос. Знаешь ты эту тайну или нет?

– А кто тебе сказал, что мне известна эта тайна? – удивился настойчивости собеседника старик.

– Мне сказали знающие люди.

– Они просто хотели дать тебе надежду, Темуджин, и сказали тебе то, что хотели услышать твои уши. Запомни, ничего вечного нет, кроме времени.

– Слушай, старик, если ты дашь мне эликсир бессмертия, то я тебе обещаю, что мой меч станет не оружием завоевателя, а мечом правосудия. Я установлю в мире такой порядок, при котором все люди будут жить в благополучии и согласии как единый народ.

– И ты этому веришь? – усмехнулся старик. – А человеческие пороки, о которых ты так часто стал думать? Зависть, жадность, жажда власти. Ты о них забыл? Чтобы построить новый, лучший мир, тебе необходимо выбить всю эту ересь из каждого. Тебе, великому Джихангиру, под силу сделать это? – строго спросил старик.

Чингисхан ответил не сразу. Немного помолчав, собравшись с мыслями, он тихо признался:

– Увы, старик, не под силу.

– Вот, видишь, великий завоеватель. Даже тебе это не под силу.

После этих слов старца день вдруг сменился ночью, на небе появилась луна и звезды.

– Слушай, великий Чингисхан, ты видишь луну?

– Да, старик, но что из того? Сколько живу, столько ее и созерцаю.

– Так вот, избранный, я хочу тебе сказать, что с сотворения земли, во все времена луна смотрит на землю лишь одной своей стороной. И никому не суждено увидеть её обратную сторону, тёмную её часть. Я открою тебе одну тайну. В недалёком будущем человек таки сможет узреть обратную сторону луны. Тот, грядущий век будет веком расцвета человеческого ума и, возможно, началом его заката. В те времена священные воды Иссык-Куля поднимутся и поглотят города и поселения, которые ты видел на берегу озера. На земле появится много зла, случится много небывалых по силе войн, их ужас превзойдет ужас всех вместе взятых сражений, которые были доселе. Огонь сметет великие города. Брат пойдёт на брата, сын на отца. И огромное число людей по прихоти глупцов обратится в прах и пепел.

– Но такова жизнь, таков мир по сути своей, – перебил Чингисхан старика и добавил: – Войны были, есть и будут.

– Но не такие, которые вёл ты и которые вели до тебя! – возразил старик. Он оценивающе посмотрел на Чингисхана. – Вот ты, Чингисхан, в себе хранишь много вещей, которые не хотел бы никому показывать. Эта обратная сторона твоей луны. И ты её никому не откроешь, потому что это – твоя боль и печаль.

– Может, ты и прав, старик.

– Твоя боль – это смерть отца, которого отравили в степи хитрые татары. Твоя боль – это непонятый тобой старший сын. Твоя боль – это твой побратим Джамуха…

– Хватит, старик, – перебил его Чингисхан. – В жизни любого человека есть боль, которую он никому не показывает. Если я тебя правильно понял, ты просто хочешь мне сказать, что в жизни за всё надо платить. На всё есть своя цена.

– В том числе и на славу, великий и непобедимый.

– Возможно, ты снова прав, старик. Теперь становится ясным твоё послание. Я простой человек, как и все остальные люди. – Чингисхан посмотрел на ночное светило и добавил: – У всех есть своя обратная сторона луны. Наверное, и у тебя тоже.

– И у меня тоже. У всех она есть. Таковы мы, таков и мир, о котором ты говоришь. Посмотри, Чингисхан, здесь, на берегу священного озера, звёзды так близки, кажется, их можно достать руками. У каждой земли свой небосвод, своя звезда, как и у каждого человека – своя судьба. Твою судьбу или мою заново никто не проживёт и не перепишет. Ты родился со сгустком крови в руках. И твоё предназначение было определено свыше. Тебе предначертано завоевать мир мечом. Но в тот век, когда люди увидят обратную сторону луны, родится ещё один Чингиз. Он завоюет мир мудрым словом, книгами. Его нога, как и твоя, тоже ступит на берег этого священного озера.

После этих слов старик замолчал. Молчал и Чингисхан. Чёрная собака подняла голову и взглянула на них обоих, как будто стараясь понять, о чем думают умолкнувшие собеседники, потом снова улеглась у ног старика и задремала. А двое стояли, погруженные в свои думы. Когда на озере появилась лунная дорожка, Чингисхан вдруг отчётливо осознал, что судьба и есть обратная сторона человека, которая всегда вместе с ним, и никуда от нее не уйдешь. Ведь никому ещё не удавалось убежать от собственной тени. Глядя на лунные блики, Чингисхан первым прервал молчание.

– Везде дороги. Без дорог нет человека. А куда ведет эта лунная дорога? Не в мир ли иной? Почему мы не можем быть вечными, старик? Ответь мне.

– Увы, быть вечным никому не суждено. Человек приходит в этот мир лишь для того, чтобы испытать свою душу. И она может быть испытана чем угодно – властью и богатством, бедностью и голодом. И не всякая душа способна выдержать испытание.

– Старик, я немало испытал в этой жизни. Скажу тебе одно, душа может многое выдержать.

– Да, она многое может выдержать. И я хочу спросить тебя, что стало для тебя, Чингисхана, самым страшным испытанием в жизни?

– Не знаю. Наверное, сама жизнь и есть то самое тяжелое испытание. Остаться без отца и по чьей-то прихоти стать изгоем – это можно считать страшным испытанием. А может быть, самым страшным было, когда у меня отняли свободу и посадили в колодки.

– Я согласен с тобой Темуджин, отнять у человека свободу – всё равно, что отнять у него жизнь. Но ты согласишься со мной, что все эти испытания ты выдержал, потому что рядом с тобой и твоей семьёй в трудные минуты оказывались добрые люди.

– Да, я согласен с тобой, старик. И когда меня прятали в овечьей шерсти бесстрашная Хидаян со своим отцом, и когда нас не бросили…

– Тогда кому, как не тебе, знать то, что мир держится не только на власти и богатстве, но и на добре. И справедливый правитель должен уметь не только владеть мечом, но и завоевывать сердца людей праведными делами и великодушием, а может быть, и любовью. Если ты сумеешь это сделать, тогда тебя будут восхвалять веками, как кыргызы восхваляют Манаса Великодушного. И ты станешь бессмертным в сердцах людей.

– Хм… Великодушный, – подумал Чингисхан. – А может быть, действительно, старик прав, и люди слагают песни на века лишь о тех, кто завоевал их сердца, и в этом великом народном почитании и заключается истинное бессмертие? Почему такая простая вещь не приходила мне в голову раньше? Ведь я, покоритель мира, подчинил себе сотни и сотни тысяч людей и могу распоряжаться жизнью каждого из них по своему желанию. Жизнью, но не сердцами. Все оказалось так просто! Сердца людей – вот истинная, не сравнимая ни с чем победа, вот что надо завоёвывать, к чему надо стремиться…

Это простое открытие взволновало Темуджина. Он открыл глаза, чтобы поделиться с собеседником, но только теперь заметил, что и старик и собака исчезли. Перед ним, склонив голову, стоял его верный Джебе, а сам он находился у себя в шатре.

– Это был всего лишь сон, – заключил Чингисхан, но с удивлением отметил, что лёгкий аромат мяты, сопровождавший старика, все еще витал в воздухе. Так пахли белые цветы – эдельвейсы, которые Темуджин повстречал на перевале Бедель. Местные люди называли их «мамыры» и верили в то, что они приносят удачу. Это было хорошим знаком для всемогущего.

– Знаешь, Джебе, нельзя, оказывается, завоевать весь мир лишь одним мечом, – задумчиво обратился Чингисхан к своему главному воину, и в тот же миг снаружи раздались раскаты грома гром. Первые капли покрыли рябью поверхность озера. Чингисхан вышел из шатра и подставил лицо струям дождя. «Дождь – это к обновлению», – подумал он про себя.

Через час от монгольского отряда на мысе остались только погасшие костры. Чингисхан возвращался домой, с твёрдым убеждением в том, что никому и никогда не будет даровано бессмертие, и что всю оставшуюся жизнь надо спешить завоевывать сердца людские.

***

Герои существуют лишь у людей, и у каждого времени они свои – и те, которых помнят, и те, которых не могут забыть. К каким из них относился Чингисхан, трудно сказать. Вероятно, к тем и к другим… Одно было ясно – подобного героя степей, возможно, мир не увидит ещё многие тысячелетия. Родившись в жестокий век, он, словно огненный метеор, пронесся во вселенной, заставляя кого-то содрогаться лишь от одного имени своего, других – восхищаться его величием. Для кого-то он был злым гением, для кого-то – человеком, принесшим мир, покой и благоденствие, как для великих степей, где прекратились междоусобные войны между свободными племенами. А для кого-то он был просто человеком – мужем, отцом и любящим сыном. Но кем бы ни был этот великий монгол, его жизненный путь, как и у простых смертных, тоже подходила к концу. Остались позади те времена, когда только от одной мысли о предстоящих битвах и сражениях кровь закипала у него в жилах. И как бы ни пытался он уйти от старости, она настигла его, словно сокол, сбивший дичь. Она сбила его, и теперь он, постаревший и ослабевший от недуга вследствие падения с лошади во время охоты, неподвижно лежал на высоком ложе в своей ханской юрте и думал о превратностях судьбы. Наверное, впервые за все эти годы он понял, почему так и не привык к жизни в жилищах из камня и дерева. Он пробовал жить в простых домах и в роскошных дворцах, отвоеванных им у врагов. Но всегда чувствовал себя там неуютно, словно кто-то хотел отнять у него свободу и посадить обратно в колодки. Оседлая и размеренная жизнь была не для него, тем более что дворцы ханов были пропитаны духом человеческих пороков, которые, наверное, являлись неотъемлемой частью этих сооружений. Этот дух витал повсеместно, словно испорченный затхлый воздух в непроветриваемых помещениях, что наводило на Чингисхана безмерную тоску по степям Монголии. И его тянуло в жилище кочевника, где всё было просто, без дворцовых пышностей. В юрте он чувствовал себя свободным, и ничто там не стесняло его сущность. Роскошь и богатство – вот что не даёт оседлому человеку свободу. А где богатство, там человек хочет иметь и власть. А где власть и богатство, там живёт предательство и коварство. Вот почему кочевник меньше подвержен этим соблазнам. Ведь с большим обозом материальных вещей далеко не перекочуешь, и от врагов не скроешься в нужный момент. Чтобы выжить в степи, надо быть всегда в движении, как и сама природа. Он, как тот волк, который, живя в лоне природы, связан с ней невидимой нитью. Берёт от неё совсем немного, потому что лишнее для него становится обузой. Вот почему, наверное, он не мог принять жилища оседлых. И сейчас, представ перед своей судьбой, он был счастлив, что жизнь даровала ему радость быть кочевником.

Размышляя обо всем этом, Чингисхан вдруг почувствовал, как чья-то невидимая рука сильно сжала в груди его сердце. Мгновение – и сердце великого монгола замерло, потом напряглось, не в силах вытолкнуть очередную порцию поступившей крови из желудочка дальше, чтобы ещё на какое-то время продолжить непростой жизненный путь великого завоевателя. Оно первый раз за всю его жизнь затихло. В глазах гурхана появились круги, в лёгких не стало хватать воздуха. Сразу же в голове правителя возникла мысль о том, что это конец… Чингисхан невольно закрыл глаза и приготовился умереть, успев подумать напоследок: «Как же всё-таки короток путь жизни человека от его рождения до смерти. Но как же длинен его путь в нескончаемом море печалей и страданий».

– Ну, вот и всё… – обратился вслух он к вечному небу. Но не успел закончить свою последнею мысль на земле, как та же невидимая рука словно сжалилась над ним, отпустила его сердце, которое снова учащенно забилось, забарахталось в груди – как тогда, в горах Тянь-Шаня… Но это не придало Чингисхану уверенности. Он-то знал, что получил предупреждение о том, что ему пора, и надо прощаться. Его начало, его родник достиг своей дельты и готов был впасть в бескрайнее море, где его ждало, если верить ученью Шакьямуни, перерождение и новая жизнь.

Не всякому смертному даются такие привилегии: минуты прощания. Чингисхан воспринял этот знак судьбы, как подобает, ведь он относился к славному «Золотому роду», ведущему начало от Бортечоно и Хоомарал – Серого Волка и Каурой Лани, и он был истинным посланником вечного неба. Он избранный и должен подобающе уйти из этого мира, достойно покинуть Землю. Об этом он думал не раз, и вот главный момент настал. Чингисхан ясным взором посмотрел на верную жену Борте, которая третий день не отходила от его ложа, и дал ей понять, чтобы она нагнулась к его устам. Умная Борте в покорности склонилась над ним.

– Я слушаю тебя, Темуджин, ты что-то хочешь мне сказать? – ласково промолвила она, и голос её дрогнул. Это почувствовал и Чингисхан. Но не подал виду, что заметил волнение Борте.

– Мне многое нужно тебе сказать, – начал спокойным голосом Чингисхан. Потом, будто вспомнил что-то важное, добавил: – Только ты теперь меня зовешь Темуджином, – и посмотрел на неё с бесконечной благодарностью.

– Кому, как не мне, звать тебя по имени? Так тебя нарекли при твоём рождении. С этим именем ты пришел в мир…

– С этим именем и должен покинуть этот мир, – добавил Чингисхан. Борте, поразмыслив, продолжила:

– Нет, ты теперь Чингисхан. Человек, сумевший объединить всех монголов и завоевавший все царства на земле. Но для меня ты всегда будешь тем самым Темуджином, которого я впервые увидела в девять лет.

– Ты помнишь, как мы с отцом приехали сватать тебя к уважаемому тестю Дайсичену? – Чингисхан вопросительно взглянул на Борте и чуть заметно улыбнулся. Это вышло у него как-то неуверенно. Было видно, что Чингисхану улыбка далась непросто, с трудом. Гурхан слабел с каждой минутой. Борте же не сразу ответила ему. Сердце её сжалась от тягостных предчувствий… Вдруг она с болью в душе осознала, что эти сокровенные минуты последние для нее, когда она может вести разговор и лицезреть мужа. Впереди её ожидает величайшая потеря из всех потерь, которые у неё были в жизни. Тот маленький Темуджин, которого она с первых минут полюбила всем сердцем, уходил в мир иной. Она закрыла глаза, во рту появилась горечь. Это был горький привкус чего-то неуловимого, безвозвратно уходящего… Тихим голосом она сказала любимому:

– Конечно, помню. Я всё помню. Каждый день, каждый час, каждый миг… – Борте замолчала, будто вспомнила что-то ещё сокровенное, и почему-то засмущалась, как тогда, когда впервые узнала, что её приехал сватать за своего старшего сына Темуджина, Есугей-батыр – хан славного рода Борджигинов. Это было так давно. Сколько воды с тех пор утекло в реках Керулена и Онон. Но она помнила тот день, как сегодня, когда они детьми, взявшись за руки, бежали по степи навстречу ветру. И думала она тогда, что время не властно над их детскими душами, а детство бесконечно. Но детство имеет обыкновение заканчиваться. «Наверное, счастливей поры, чем детство, у человека не может и быть», – успела подумать Борте. Чингисхан, словно догадавшись, о чём думает Борте, сделал вид, что не заметил, как она засмущалась, взял её за руку и продолжил:

– Сколько времени утекло с тех пор по нашей реке жизни…

– Да, достаточно времени, чтобы подвести итоги… – сказала она и осеклась.

– А сколько нами пережито, Борте. Об этом, наверное, знаем только ты и я.

– Да, сколько пережито. Не мне ли об этом знать, мой Темуджин, – промолвила она покорно, и после паузы добавила: – Наверное, пережитого нами хватит на десять жизней, если не больше… – после этих слов она поправила его подушку, чтобы ему было удобно вести с ней разговор.

– Ты тоже думаешь, что мне пора на покой? – покоритель вселенной глянул на неё так, будто речь шла не о смерти, а о чём-то несущественном. Борте продолжала молчать. Она опустила поседевшую голову и промолвила:

– Я не о том думаю, о чём ты. Ты – отец моих детей, и я хочу, чтобы ты был рядом с ними как можно дольше.

– Нет ничего вечного… Ты за них не беспокойся, с ними будет всё в порядке. Мы воспитали их так, как велела нам наша душа, сильными и честными батырами великой степи. Я не сомневаюсь, что они с достоинством продолжат моё дело и будут держать дела государства монгольского, как подобает, – после этих слов Чингисхан устало закрыл глаза и поморщился.

– Что с тобой? – спросила в тревоге Борте. – Тебе больно?

– Ничего, ничего… Просто вспомнил… – снова поморщился он и глубоко вздохнул. – Мне всегда старались причинить боль в этой жизни. Но судьба меня научила терпеть и не замечать… Сейчас мне больно только в душе.

– О чём тревожится твоя душа? – спросила Борте и затихла. Чингисхан некоторое время лежал с закрытыми глазами, погрузившись в свои сокровенные мысли.

– Знаешь, Борте. На пороге своего перерождения, человек, оказывается, мысленно снова и снова проживает свою жизнь. Его одолевают думы о том, сделал ли он всё так, как подобает в этой жизни. Думает о том, что успел, что не успел сделать, чего достиг. В какой-то момент к нему приходит осознание того, что есть вещи, которые он бы хотел, вернувшись назад, в прошлое, исправить. Но, увы, никому ещё не дано возвратиться туда, где тебя уже нет. То, что случилась мгновение назад, стало прошлым. И то, что мной сделано, – уже сделано, и его никому не исправить. Теперь, когда я стою перед небом, я хочу, Борте, об одном тебя попросить. Прости меня за Джучи. У меня был славный старший сын. Я не смог его уберечь.

– Не стоит просить прошения, Темуджин, на то была воля священного неба, – покорно сказала Борте, успокаивая своего хана.

– Да, такова была воля неба. Но мне кажется, что некоторые вещи в нашей жизни зависят не только от неба.

– Ты прав. Некоторые вещи человек совершает по своему выбору. Но ты – избранный, и послан самим небом, поэтому не вини себя. То, что ты делал в жизни, дано было тебе свыше, по велению неба. Ты смог объединить всех монголов и создать великое государство. В твоём улусе сейчас спокойствие и мир. Народ живёт и процветает, восхваляя твоё имя. На многие века ты обессмертил себя. Это был твой выбор.