Решение об интервенции. Советско-американские отношения, 1918–1920
- -
- 100%
- +
В отличие от Соединенных Штатов, во время Октябрьской революции в Мурманске находились британские и французские представители различного ранга, поэтому очень сомнительно, что официальный Вашингтон много знал или сильно заботился о происходящем в этой отдаленной точке. Однако в зимний период 1917–1918 годов сила обстоятельств начала вынуждать американцев к определенному участию в делах порта. Краткий обзор возникновения этого участия может оказаться небесполезным в качестве иллюстрации преобладающей атмосферы и той небрежности, с которой американцы умудряются время от времени впутываться в неопределенные и деликатные политические ситуации.
В середине декабря 1917 года в Мурманск прибыли два судна с припасами для миссий американского Красного Креста в России и Румынии. Груз, предназначавшийся для России, состоял в основном из молочных консервов для детей Петрограда.
В отсутствие какого-либо американского представителя британцы приняли предварительные меры для доставки груза в док, но сразу же телеграфировали американцам в Петроград прислать представителя для контроля дальнейшей судьбы этой поставки. Глава миссии американского Красного Креста в Петрограде полковник Рэймонд Робинс сразу же поручил дело одному из своих младших помощников – майору Аллену Уордвеллу.
Этот выдающийся член нью-йоркской коллегии адвокатов был одним из самых полезных сотрудников миссии, и Робинс часто использовал его для решения текущих вопросов вдали от российской столицы. Энергичный, рассудительный, обладающий терпеливым и уравновешенным характером, Уордвелл тактично, но настойчиво выполнял свою работу, ухитряясь оставаться в стороне от политических и личных разногласий, часто сотрясающих американскую официальную колонию. При этом майор поддерживал достаточно хорошие отношения с советскими чиновниками, поскольку их расположение было необходимым условием выполнения поставленных задач. Дневник Уордвелла, содержательный и жизнеутверждающий, почти полностью состоящий из фактов, виденных или пережитых лично, является первоклассным информационным источником о действиях и переживаниях американцев в России 1918 года[7].
После некоторых приготовлений Уордвеллу удалось выехать к месту назначения 2 января 1918 года в великолепном частном железнодорожном вагоне, который Робинс целенаправленно выпросил у советских властей. Майор взял с собой месячный запас продовольствия, переводчика и матроса-большевика в качестве охранника. Это путешествие заняло пять дней и ночей. «Было так холодно, – записал Уордвелл в своем дневнике, – что ртуть в термометре Фаренгейта, вывешенного за окно вагона, угрюмо превратилась в маленький шарик внизу шкалы».
Поздним вечером 7 января Уордвелл прибыл в Мурманск. Над арктической тьмой лежал густой туман, а температура воздуха не превышала 30 градусов ниже нуля. Договорившись с вокзальным начальством, чтобы вагон поставили на запасной путь, майор отправился на розыски британских представителей, однако никто не имел ни малейшего понятия, где могут находиться англичане. Какой-то местный парень заявил, что знает адрес, по которому живут какие-то французы. Вместе они отправились в непроницаемую тьму. Пройдя около мили по глубокому снегу, проводник признался, что безнадежно заблудился, но, к счастью, путешественники все-таки наткнулись, скорее случайно, на бревенчатый дом, в котором, к огромному облегчению Уордвелла, обнаружились трое французских офицеров в компании дамы, азартно играющих в карты. Французы приняли Уордвелла с тем странным чувством братства, которое, кажется, связывает всех жителей Запада, оказавшихся в России, и отвезли его к британцам, живущим прямо на судне в гавани.
Туман, густой и пронизывающе холодный, который, как показалось Уордвеллу, прочно примерз к земле, держался еще два дня. Бегая по делам, майор спотыкался в этом мареве, имея лишь самые призрачные впечатления от окрестностей. Когда наконец мгла рассеялась, американец был ошеломлен зимней красотой фьорда и окружающих холмов, сверкающих в ясной холодной темноте во всем великолепии полярного сияния.
С большим трудом майор сформировал партию груза, большая часть которого к тому времени уже была выгружена. Сожалея, что не появился здесь раньше – уж слишком масштабными оказались хищения, после многодневных пререканий угроз, споров, уговоров и проверки выполнения обещаний (процесс, знакомый любому, кто когда-нибудь пытался осуществлять грузоперевозки через российскую транспортную систему в неспокойные времена) он наконец добился растаможивания британской поставки, ее укладки в товарные вагоны, постановки под надлежащую охрану и подготовки к отправке на юг.
Несмотря всего лишь на статус агента Красного Креста, в Мурманске майора приняли как первого американского официального представителя. Уордвеллу пришлось выступить на заседании Мурманского Совета и нанести визит вежливости Кетлинскому. Он не без удивления обнаружил, что адмирал оказался относительно нестарым мужчиной, живущим с женой и двумя маленькими дочерями в одной из немногих сносных частных резиденций, предложенных ему городским сообществом. Еще в 1900 году Кетлинский был откомандирован в Филадельфию, где наблюдал за строительством эскадренного броненосца «Ретвизан». У семьи будущего адмирала остались приятные воспоминания об этом опыте, и американский гость был встречен со всей теплотой и гостеприимством.
Наконец, ранним утром 14 января, после дикой ночной суматохи, продолжавшейся до самой последней минуты, Уордвелл отправил два поезда в Петроград. Его собственный вагон входил в первый состав, вагон переводчика – во второй. Уже 19-го числа – что считалось очень быстро в сложившихся обстоятельствах – майор гордо привел свой караван на заснеженную железнодорожную станцию Петрограда.
Тем временем американское посольство в Петрограде предприняло шаги, чтобы впервые направить в Мурманск постоянного представителя правительства Соединенных Штатов. Об отсутствии в то время в американских кругах политического интереса к Мурманскому региону свидетельствует тот факт, что этим официальным лицом был назначен не консульский представитель, а сотрудник паспортного контроля, чья функция (сходные функции аналогичных должностных лиц, находящихся в других портах англичан и французов) заключалась в оказании помощи и поддержки капитанам американских судов, слежке за американцами, проходящими через порт, и решения некоторых контрразведывательных задач, обычно выполняемых воюющими правительствами на дружественных или союзнических территориях. Не имея штатных офицеров, подготовленных для этой работы, посольство выбрало (бесцеремонно присвоив ему звание армейского лейтенанта) одного из своих специальных сотрудников военного времени – Хью С. Мартина из Меридиана (штат Миссисипи)[8]. Этот энергичный молодой человек с изысканным, но несколько сангвиническим темпераментом отличался личной храбростью и крайне старомодным южным красноречием.
Имея за плечами опыт работы в паспортном контроле Архангельска во время летней навигации 1917 года, Мартин вернулся в Петроград после замерзания порта. Ввиду предполагаемого прибытия американских судов в Мурманск предстоящей зимой в посольстве решили направить его в этот порт. По какой-то неясной причине советские власти воспротивились назначению Мартина и отказались выдать ему разрешение на проезд по Мурманской железной дороге. Официальное пояснение большевиков, что в Мурманске уже находятся британские и французские суда, трудно воспринимать всерьез. В любом случае Мартина было не так-то легко сбить с толку. Он вернулся по железной дороге в Архангельск, который покинул совсем недавно, поэтому его присутствие в городе не вызвало вопросов у советских властей. Оттуда Мартин продолжил путь, поочередно нанимая крестьянские сани, от деревни к деревне, преодолев таким образом около 250 миль по заснеженной арктической земле до маленького поселка Сорока на Мурманской железной дороге. Там, вдали от Петрограда и без разрешительных документов, он нашел место в товарном вагоне, следовавшем на север. Официальный американский представитель прибыл в Мурманск, преодолев в общей сложности около 1200 миль по замерзшему северу в начале февраля, то есть как раз к тому времени, когда между западными союзниками и большевистской властью в находящемся на особом положении Мурманске разразился первый серьезный кризис.
Как и Уордвелл, Мартин не получал никаких инструкций политического характера. Кроме того, у него не было ни личного опыта взятия на себя той или иной политической ответственности, ни прямой связи с Вашингтоном. Единственным источником информации служил военный атташе российского посольства, чья квалификация в этих вопросах едва ли была выше компетентности самого Мартина. Присутствие молодого сотрудника в Мурманске основывалось на безмятежной уверенности официального Вашингтона в невозможности политических контактов без специальных правительственных санкций. Тем не менее мурманские власти смотрели на Мартина как на полномочного представителя своего правительства, и он неоднократно оказывался в ситуациях, когда даже его молчанию придавалась политическая интерпретация. Отдадим дань уважения врожденным достоинствам американского характера, а не методологии американской дипломатии.
Глава 2
Осложнения в Мурманске
…Вы должны принимать любую помощь от союзных миссий и использовать все средства, чтобы воспрепятствовать продвижению [немцев].
Из обращения Троцкого к Мурманскому Совету от 1 марта 1918 годаВскоре после отбытия Уордвелла в Мурманске возникли проблемы, связанные с личностью адмирала Кетлинского. Так уж получилось, что этот либерал фактически был социалистом по убеждениям. Еще до революции он проявлял живой интерес к благополучию подчиненных матросов и офицеров, поэтому и после октябрьских событий продолжал пользоваться симпатией и уважением рядового состава Мурманского военно-морского гарнизона. Одного этого, вероятно, было уже достаточно, чтобы навлечь на себя ревность и подозрительность коммунистических лидеров Петрограда. Особое негодование в большевистских кругах вызвала твердость, с которой несколькими месяцами ранее, будучи главой военно-морского трибунала, Кетлинский приговорил к смертной казни нескольких революционных моряков, пытавшихся взорвать его крейсер «Аскольд»[9].
Примерно в начале февраля из Петрограда было получено указание об аресте Кетлинского, однако в ходе расследования выяснилась дополнительная информация, что этот приказ был отдан в связи с инцидентом на «Аскольде». Местные моряки, сами принимающие решения через ревкомы, не испытывали никакого энтузиазма выполнять петроградское распоряжение. Они ограничились тем, что выставили охрану вокруг адмиральского дома, назначили Кетлинскому личного телохранителя, а через несколько дней даже и эти полумеры были сняты. Вскоре на одиноко прогуливавшегося в районе порта Кетлинского в безлюдном месте напали двое мужчин в форме матросов. Они хладнокровно в упор расстреляли адмирала и скрылись в темноте. Кое-как доковыляв до ближайшего жилья, он умер двадцать минут спустя.
Предполагалось, и не без оснований, что это покушение, совершенное посторонними лицами, стало следствием отказа местных моряков принять репрессивные меры против адмирала. Мурманский Совет, пребывая в явном смущении, назвал этот акт «провокацией» и предложил свою невероятную версию об участии «контрреволюционеров». Официальные лица союзников вместе с вдовой Кетлинского подозревали «немецкую руку», действующую через большевиков. В целом же эффект, произведенный на представителей союзников этим инцидентом, глубоко шокировал либеральные западные чувства и стал одной из предпосылок роста их неприязни и недоверия к советской власти.
Убийство Кетлинского повлекло за собой самые серьезные последствия. В частности, из-за него был отстранен от должности единственный советский чиновник, лично отвечающий за поддержание революционного порядка в регионе. Это стало тревожным сигналом для адмирала Кемпа и других британцев, усомнившихся в незыблемости местного Совета перед давлением Германии и других сил, враждебных союзникам. Прежде всего в самой острой форме встал неудобный вопрос: кто теперь будет осуществлять верховную власть?
К этому времени в Мурманске существовало целых три местных органа власти, без сотрудничества и внутреннего согласия между которыми упорядоченное управление было бы едва ли возможно. Первым из них был Мурманский Совет, который теоретически представлял все трудовые и социалистические элементы общества. Совет возглавлял человек, которому было суждено сыграть важную роль в разворачивании всей мурманской истории, – Алексей Михайлович Юрьев. Он, как и большинство других актеров этой драмы, был тогда новичком на мурманской сцене. С четырнадцати лет Юрьев работал кочегаром, сначала на судах Русского добровольческого флота, а позже, во время войны, на американских и британских транспортах. На некоторое время он оставался в Соединенных Штатах, где, по-видимому, устраивался на различные работы в разных частях страны (в 1918 г. он был способен понимать английский язык, хотя говорил на нем с трудом). Юрьев снова оказался в Мурманске в ноябре 1917 года, будучи кочегаром на русском торговом судне. До этого времени, анархист по убеждениям, он никогда не вступал в ряды РСДРП, а политические взгляды Юрьева были ограниченны и примитивны. Как и большинство российских радикалов, он видел в союзниках «империалистов» и относился к ним без какой-либо приязни или симпатии. Со слов Юрьева, однажды он был зверски избит на британском судне за отказ называть старшего помощника капитана «сэром», и этот инцидент сильно повлиял на его отношение к англичанам. Обладая достаточно практичным мышлением, будущий председатель Мурманского Совета не мог не признавать сильной зависимости города от союзнических продовольственных поставок и вооруженных сил стран альянса, играющих важную роль в вопросах обороны северного региона от возможного немецкого вторжения. Именно этот практицизм вкупе с политической неопытностью и запутанностью событий, о чем мы вскоре поговорим, привел Юрьева к более тесному сотрудничеству с западными союзниками, чем того требовали его собственные политические чувства, что, в конце концов, и привело к трагическому финалу[10].
К двум другим местным органам власти, значение которых не могло оставаться без внимания, относились профессиональные организации железнодорожников и военных моряков – «Совжелдор» и «Центромур»[11]. Враждуя с местным Советом из-за проблем административной юрисдикции, они были менее дружелюбны по отношению к союзникам, чем советские руководители.
Моряки, политически дезориентированные, недисциплинированные и даже неспособные поддерживать в рабочем состоянии собственные суда, представляли собой скверное зрелище. Естественно, они не могли не видеть презрения к себе со стороны относительно образованных, подтянутых и дисциплинированных экипажей иностранных военно-морских судов, стоявших в порту. К этому личному раздражению добавлялся и сильный политический оттенок, чему немало способствовали большевистские агитаторы, заполонившие русский флот. Что же касается Совжелдора, то он являлся всего лишь отделением П, ентрального совета Мурманской железной дороги, расположенного в Петрозаводске, полностью находился под его влиянием, придерживался убежденных большевистских взглядов и крайне негативно относился к влиянию союзников.
Через два дня после убийства Кетлинского адмирал Кемп и британский консул Холл негласно встретились с исполняющим обязанности начальника главного штаба Мурманского укрепрайона Г.М. Веселаго[12] и командующим войсками Мурманского края генерал-майором Н.П. Звегинцовым[13] для обсуждения возможных мер по обеспечению упорядоченного управления и военной безопасности. Только что до Мурманска дошла весть о срыве переговоров в Брест-Литовске, и возможность немецких действий в районе Петрограда повсеместно витала в умах общественности. Никто не сомневался, что в случае захвата немцами Петрограда Мурманск окажется отрезанным от поддержки с материка и станет полностью зависеть от любых поставок союзников и их оборонного потенциала. Всем четверым участникам совещания казалось очевидным, что существует настоятельная необходимость создания в Мурманском регионе какого-то упорядоченного правительственного органа, который мог бы сотрудничать с британскими военно-морскими силами в вопросах обеспечения безопасности[14]. Наконец, было принято решение обратиться ко всем трем местным органам власти – Совету, Совжелдору и Центромуру – с просьбой присоединиться к формированию так называемой Народной коллегии, взявшей бы на себя полномочия Кетлинского и с которой союзники и их вооруженные силы могли бы решать вопросы обороны. Об этом решении было сообщено только что прибывшему в Мурманск Мартину и начальнику местной французской военной миссии капитану де Лагатинери. Таким образом, неопытный Мартин с самого начала оказался погруженным в политические хитросплетения всего региона.
Новая коллегия была создана 16 февраля, а Веселаго стал ее исполнительным секретарем. Его полномочия незамедлительно подтвердил главнокомандующий русскими войсками Северной области в Архангельске Сомов, который теоретически пока обладал всей полнотой военной власти. Таким образом, отношения Народной коллегии с централизованной советской властью с самого начала не были четко определены.
Приблизительно 18 февраля ситуация еще более осложнилась в связи с получением известий о возобновлении немцами военных действий против России, что подтвердило наихудшие опасения как представителей союзников, так и российских официальных лиц в Мурманске. Это заставляло ожидать появления немецких войск на петроградском участке Мурманской железной дороги в любой момент. Общее ощущение опасности порождало чувство солидарности между русскими и союзниками, столь резко контрастирующее с антагонизмом и подозрительностью, которыми были отмечены отношения миссий альянса и большевистских лидеров в Петрограде.
Известие о предстоящем прибытии в Мурманск очередного судна «Дора» с продовольствием, предназначенным для американской миссии Красного Креста, побудило Робинса отправить Уордвелла в повторную экспедицию. Посланник отправился в Мурманск 15 февраля, снова в своем личном железнодорожном вагоне, куда и прибыл 20-го. Здесь он обнаружил, что британские власти, потрясенные убийством Кетлинского и возобновлением германских военных действий, развернули «Дору» назад, как только судно достигло мурманского побережья. Хотя позже британцы пересмотрели это решение и попытались отозвать его обратно, они не смогли выйти с «Дорой» на связь, и корабль продолжил возвращение в Англию.
Произошедшее оставило Уордвелла без серьезных дел. Он немедленно отправил отчет о сложившейся ситуации с вопросом о дальнейших действиях, однако к этому времени в Петрограде уже царили хаос и неразбериха. Робинс покинул город раньше, чем была получена телеграмма, и немедленного ответа не последовало. Таким образом, Уордвелл продолжил существование в вагоне на запасных путях железнодорожной станции. Вскоре к нему присоединились Мартин и представитель Американского отделения Ассоциации молодых христиан YMCA, преподобный Джесси Хэлси, которым не удалось найти подходящего жилья.
4 марта к их небольшой группе присоединился еще один член миссии Красного Креста, майор Томас Д. Тэчер в сопровождении большевика-переводчика Иловайского[15]. Как и Уордвелл, Тэчер занимал видное место в нью-йоркской коллегии адвокатов (впоследствии он стал президентом ассоциации адвокатов города Нью-Йорка и судьей Апелляционного суда штата Нью-Йорк) и относился к числу самых способных людей в штате миссии Красного Креста. Робинс отправил Тэчера в Мурманск, чтобы обеспечить ему положение, при котором он мог бы при необходимости покинуть Россию и передать Уильяму Бойсу Томпсону (бывшему главе миссии Красного Креста в России), находящемуся в Соединенных Штатах, отчет о последних событиях и его личных взглядах на ситуацию. Добравшись до Мурманска, Тэчер отправил Томпсону телеграмму с просьбой дать указания о своих дальнейших действиях. Ожидая ответа, он тоже поселился в вагоне, ставшем своего рода американской штаб-квартирой на колесах.
На железнодорожной станции, где проживали американцы, жизнь протекала весьма красочно. Время от времени с далекого юга прибывали поезда с беженцами. Космополитичный Петроград извергал из себя интернациональные элементы, не нашедшие места в мире большевизма. Поскольку свободные помещения в Мурманске отсутствовали, вновь прибывшим оставалось ютиться в товарных вагонах и даже на заснеженных дворах. На взгляд современника, это напоминало Лиссабон времен Второй мировой войны. «Сейчас здесь представлены почти все национальности, – писал Уордвелл в дневнике 5 марта, – это странная конгломератная толпа. Есть французы, итальянцы, англичане, несколько американцев, русские, румыны, чехи, китайцы, работающие на железной дороге, греки и финны… Между составами снуют французские офицеры и солдаты. Несколько итальянских певцов целыми днями исполняют арии в своих вагонах в истинно оперном стиле, а время от времени и перед публикой, отчаянно жестикулируя и стараясь сохранять приличия. Здесь же присутствует известный исполнитель цыганских песен, несколько русских авиаторов, пытающихся улизнуть из России в Америку, профессор математики и повар из американского посольства, приехавший из Вест-Индии и говорящий по-английски с французским акцентом».
Такое положение дел, периодически выправляемое за счет отправки эвакуационных судов, продолжалось в течение всего марта и части апреля. После отплытия очередного корабля с беженцами на станции и в порту становилось относительно тихо и пустынно, но через несколько дней все начиналось снова. 29 марта Уордвелл записал в дневнике: «Жизнь в нашей северной метрополии, куда этой зимой, похоже, стекается вся общественная жизнь России, особенно иностранцы, несколько поутихла после отплытия „Ханте Энд“, но с приближением очередного парохода снова начала закипать. Улицы переполнены аристократически одетыми мужчинами и женщинами, а импровизированные „полевые кухни“ снова приобретают популярность. Людям надоели консервы, приготовление пищи непосредственно в вагонах порождает духоту и беспорядок, поэтому плиты устанавливают между рядами вагонов, а еда готовится на открытом воздухе, хотя ртутный столбик указывает температуру значительно ниже нуля. Единственная опасность заключается в том, что вагоны могут поменяться местами и ужин, когда будет приготовлен, окажется далеко от столовой».
Так или иначе, несмотря на суету и неразбериху, отсутствие жилья, ужасные санитарные условия и суровый климат, жизнь в маленькой северной общине продолжалась. Дело даже доходило до организации своеобразных представлений, раскрывающих таланты русских и иностранных беженцев. Сам Уордвелл участвовал в одном из таких спектаклей, поставленном британским контингентом. Фактически он возглавил программу, сыграв на фортепиано «Офелию» Невина. Вспоминая об операх, балетах и концертах, часто посещаемых в Петрограде, Уордвелл вернулся в свой вагон, потрясенный художественной ограниченностью собственных соотечественников. «Только англосаксы могли всерьез воспринимать это действо, – записал он с содроганием, вспоминая представление. – Это худшее преступление, которое было совершено в России!»
Однажды (14 марта) Тэчер в сопровождении Иловайского присутствовал на заседании Исполнительного комитета Совета. По какому поводу состоялся этот визит и что на самом деле там было сказано, мы уже никогда не узнаем. Известно лишь, что Тэчера попросили высказать мнение о текущей ситуации (Иловайский выступал в роли переводчика). Х.Э. Дулиттл, американский вице-консул в Стокгольме, 13 сентября сообщал госсекретарю о беседе с капитаном Иловайским относительно встречи союзников с Мурманским Советом: «Иловайский долго говорил по-русски, предположительно переводя Тэчера, а в действительности цитируя Троцкого…» – в том смысле, что «Соединенные Штаты никогда не позволят произойти такой высадке и настаивают на быстрейшем признании Советов и их политики». Очевидно, Тэчер заподозрил, что его переводят неправильно, и возмутился. «Иловайский немедленно телеграфировал суть в штаб-квартиру большевиков и через их пресс-бюро передал эту информацию во все газеты как исходящую из замечаний майора Тэчера и как общее мнение всех аккредитованных американских представителей. Кроме того, Иловайский рассказывал Мэддину Саммерсу, генеральному консулу США в Москве, о нескольких случаях, когда он, Иловайский, и Рэймонд Робинс из миссии Красного Креста манипулировали большевистской прессой и «действовали исходя из своего понимания права, невзирая на то что могли бы войти в конфликт с политикой аккредитованных американских представителей».
Эта версия, какой бы ни была истина, неизбежно поднимает неудобный вопрос: сколько же еще раз американские представители, большинство из которых не знали языка окружающей политической жизни, были введены в заблуждение своими переводчиками, добавившими лишнюю путаницу и недоразумения, которых и без того хватало? Точного ответа на этот вопрос мы никогда не узнаем, но то, что изложение американской позиции в целом в значительной степени могло искажаться русскими переводчиками, преследующими те или иные интересы, вряд ли вызывает сомнение.