Дорога Одинокого Пса

Разбитая трубка

Семейство Одинокий Пес жило далеко среди холмов, примерно в полутора десятках километров от города, в конце длинного проселка, так и названного то ли ими самими, то ли в их честь Дорогой Одинокого Пса. В семье было четверо: старик, его взрослая внучка и двое детей. Меня уже посвятили, что старик пользуется в индейском сообществе немалым уважением, хотя я до сих пор этого имени не слышал.

Насколько я понял, Одинокие Псы отказывались отдать младшего мальчишку в интернат, и некий анонимный чиновник решил, что он допустит опасный прецедент, если позволит столь важному среди индейцев человеку не отправлять своего внука в школу. И обеспечить, чтобы такого не случилось, было поручено Два-Пальца.

Дорога Одинокого Пса была неровной, как стиральная доска, а еще испещрена колдобинами и усыпана камнями размером с человеческий череп. Автомобилю на ней было очень нелегко, еще тяжелее – сидящим внутри.

К тому времени, как мы добрались до дома Одинокого Пса, злорадное ликование Два-Пальца сменилось просто злостью. Докурив свой Lucky Strike, он щелчком кинул бычок в окно в подступавшую к самой дороге, иссохшую от солнца траву.

– О пацане я сам позабочусь, – сказал он. – А ты меня просто прикроешь.

Дом Одинокого Пса являл собой не более чем хлипкую лачугу, сколоченную из случайных досок, крытую дешевым толем и снабженную уцелевшими у кого-то старыми окнами. Я и представить себе не мог, как она способна устоять под безжалостными летними ветрами и жестокими зимними вьюгами.

– Ненавижу эту треклятую жару, – бросил Два-Пальца, резко поднимаясь с водительского места.

Вперевалку он направился к двери дома. Весь потный, верзила шумно сопел и ругался себе под нос. Температура подступала уже к стольнику[14] – и это еще даже до полудня!

Перед лачугой Два-Пальца остановился, закурил новую сигарету и, глубоко затянувшись, выкинул ее в небольшой цветник возле самого дома, после чего резко толкнул дверь и вошел внутрь, даже не потрудившись постучаться.

Семья сидела вокруг стола за завтраком: дед, мать, старший мальчик лет десяти-одиннадцати и малец, которому на вид было шесть-семь.

Дед кивнул нам, будто ожидал нашего визита. Это был небольшой щуплый человечек с длинными белыми седыми волосами, «хвостом» увязанными на затылке. Он любовно полировал курительную трубку из красного камня и как будто совершенно безразлично отнесся к нашему внезапному появлению.

Совсем иное дело мать. Едва мы вошли, она поднялась и загородила нам путь. Она была высокой и мужеподобной, под метр восемьдесят ростом, с темными волосами, выпирающими скулами и пронзительными голубыми глазами, каких я никогда не видел у индейцев. Она быстро подтянула к себе младшего сына и загородила собой. Старший мальчик остался сидеть, опустив глаза. Прежде я не испытывал страха при отъеме детей. Большинство индейцев делались подобострастными перед лицом представителя властей, да и один вид Два-Пальца развеивал любые помыслы о сопротивлении. Здесь же ощущалась затаенная готовность к расправе, особенно исходящая от матери. В ее глазах была стальная ненависть, от которой у меня мороз прошел по коже.

Младший мальчонка выглянул из-за нее. У него были большие блестящие глаза и копна черных волос, торчавших во все стороны, точно пушинки у одуванчика. Был он прелестным, как маленькая пуговка. Притом чувствовалось в нем что-то… как будто не от мира сего. Мальчик совершенно не моргал – просто внимательно глядел. Он напоминал настороженного зверька, который все замечает вокруг, но ничего не смыслит. С первого взгляда становилось ясно, что такому ребенку в интернате не место.

Два-Пальца протянул руку в сторону матери, как будто ожидал, что она просто отдаст нам мальчишку.

Женщина сделала шаг к нему и поглядела в глаза. В ней не было ни капли страха.

Два-Пальца презрительно скривил рот и снова указал на мальчика. Мать не шелохнулась. В этой ее неподвижности ощущалось что-то смертоносное.

Я хотел было заговорить, но тут старик поднялся со стула и вклинился между ними.

– Да ладно вам, нет нужды сердиться, – сказал он и, подняв выше трубку, предложил: – Давайте раскурим ее сообща.

Два-Пальца отодвинул его в сторону. Но старик оказался настойчивым.

– Нет, надо вместе раскурить čhaŋnúŋpa, обмыслить это дело, – продолжил он, приглашающе протягивая трубку.

Два-Пальца поглядел на старика сверху вниз, как на назойливое насекомое, и выбил трубку у него из рук. Та упала на пол и раскололась на куски.

Внезапно в доме стало будто нечем дышать. Старик поглядел на разбитую трубку, затем поднял глаза на Два-Пальца, снова посмотрел на осколки. Наклонившись, он бережно собрал их все и вышел на двор, ни на кого из нас больше не взглянув.

Женщина уставилась на Два-Пальца с еле сдерживаемой яростью, напоминая туго взведенную пружину. Казалось, будь у нее в руке нож, она бы точно попыталась уничтожить вторгшегося в ее дом агента.

Два-Пальца между тем был как будто всем доволен. Он прислонился к стене, с наигранной беззаботностью закурил сигарету и торжествующе выпустил дым.

Теперь уже оба мальчика укрылись позади матери. У старшего взгляд сделался совершенно отрешенным.

Поглядев на их троицу, Два-Пальца снова скривил губы в своей омерзительной хорьковой ухмылке.

Сквозь дверной проем было видно, как старик на холме поднимает к небу руки с осколками трубки, что-то монотонно распевая на индейском языке.

– Поехали, Дэнтон, – бросил мне Два-Пальца. – Пусть этот старик себе шаманствует. За пацаном мы можем приехать и завтра.

Он щелчком швырнул окурок к ногам женщины, и мы, выйдя из лачуги, направились к своей машине.

До сих пор ума не приложу, почему Два-Пальца тогда сразу не забрал у женщины мальчишку. Быть может, ему хотелось выбить эту семью из колеи и заставить страдать – учитывая его очевидное желание увидеть, как они извиваются, точно рыба на крючке. Хотя возможно, он на самом деле, как и я, слегка струхнул. Но какая бы ни была тому причина, обратно в город мы ехали с пустыми руками, при этом Два-Пальца гаденько хихикал, смоля одну за другой свои излюбленные Lucky.

Машину он вел в обычной своей манере – чересчур быстро и ничуть не озабочиваясь состоянием дороги. В какой-то момент мы влетели в выбоину, лопнула шина, и мы угодили в кювет. Никто из нас обоих не пострадал, но само происшествие привело Два-Пальца в бешенство.

– Все это долбаные Псы!!! – завопил он, вылезая из машины, как будто они были как-то виноваты в аварии. – Долбаные, долбаные Псы! – орал он, пиная машину в бок, пока на дверце не образовалась вмятина.

Вскоре откуда ни возьмись появился индеец на стареньком пикапе и помог нам поменять колесо. Два-Пальца все это время отчаянно ругался, крича про сглазы и проклятья. Я попытался дать мужику пару баксов, но тот лишь улыбнулся, мотнул головой, сел в свой пикап и исчез так же тихо, как и появился.

Происшествие в дороге привело Два-Пальца в еще пущую ярость, отчего на оставшемся отрезке пути до города он только больше давил на газ.

– И ведь знал, – рычал он, стуча кулаками по рулю, – знал, что надо сразу его забрать. Завтра уже точно. Завтра мы заберем у Одиноких Псов их гребаного сосунка!

Творящий заклятия

Дедушка-то и стал причиной того, что нам с Рубеном пришлось сбежать. Однажды к нам домой пришли два государственных агента. Сказали, что приехали забрать Рубена в интернат – туда же, где учусь я. Один из этих школьных дядек был белым, другой – полукровкой.

Мама рассердилась, увидев, как к дому подходят эти двое. Лицо у нее сразу сделалось насупленным и злым. Сущий гризли, как говорит дедушка.

– Все будет хорошо, моя девочка, – ласково сказал он и широко улыбнулся. – Позволь, я сам об этом позабочусь.

Мужчины вошли в дом без стука. Это вообще большое оскорбление. Глаза у полукровки были жесткими и маленькими, точно два черных камушка. И взгляд холодный, как у змеи. Белый школьный дядька остался стоять возле двери. У этого глаза были добрыми. А еще в них чувствовалась большая печаль.

Полукровка хотел было забрать моего брата. Тогда мама притянула Рубена к себе вплотную. Он схватился за ее ногу и вопросительно поглядел на нее.

– Убирайтесь из моего дома, – сказала мама.

Тогда полукровка стал нам выказывать свой злобный дух.

Дедушка попытался его угомонить. Призывая к согласию, он протянул свою трубку и предложил:

– Давайте раскурим сообща.

Когда в доме нарастал гнев, дедушка любил закурить трубку.

– Нечего нам тут раскуривать, – огрызнулся полукровка. – Мы забираем мальчишку.

И выбил трубку из дедушкиной руки. Она упала на пол и разбилась.

Эту трубку дедушке оставил его дедушка. Тот сделал ее собственными руками.

Дедушка застыл, опустив взгляд на осколки на полу. Таким неподвижным я его еще не видел.

Потом он собрал все до единого кусочки и вышел за дверь, минуя школьных дядек. Даже не взглянув на них больше.

В тот вечер к нам зашел Леонард Орлиное Перо. Возвращаясь домой, он увидел машину в канаве. Сказал, что она походила на ту, в которой обычно ездят агенты от правительства.

Водитель, по его словам, был метисом. Он все ругался на языке wašíču и говорил, будто наш дедушка наложил на него проклятие.

Леонард помог им поменять колесо и вытащить машину обратно на дорогу. А потом заехал к нам и рассказал, что приключилось.

Они с дедушкой очень долго разговаривали, и мама к ним присоединилась. Даже когда я уже засыпал, они все сидели и что-то обсуждали.

Наутро мама разбудила Рубена ни свет ни заря и отправила его прятаться на холмы. Велела ему там сидеть тихо и не возвращаться.

Совсем скоро к нам опять нагрянули школьные дядьки. Они громко захлопнули дверцы машины. Послышались их сердитые голоса.

Полукровка снова напористо вошел в дом, не постучавшись.

– Мы за мальчишкой, – сказал он, обращаясь к дедушке.

Мы тем временем сидели за столом.

– Возьмите вот этого мальчика, – предложил дедушка, показывая на меня.

– Этот у нас и так уже значится. Нам нужен другой.

– Он с вами не поедет.

Тогда полукровка разозлился на дедушку и велел ему привести младшего внука. Дедушка ответил, что не знает, где Рубен.

Тогда полукровка заявил, что дедушка ему врет. А еще – что он знает: это дедушка навел на него порчу и сделал так, чтобы машина угодила в кювет.

Дедушка лишь рассмеялся.

– Если на вас и есть порча, то наложил ее не я, – ответил он. – Может, вы сами навели на свою голову проклятие, разбив мою čhaŋnúŋpa?

И повернулся к полукровке спиной. Это тоже считается оскорблением. Потом дедушка помахал ладонью в воздухе, будто бы прощаясь, и добавил:

– С вами теперь и другие скверные вещи могут случиться. Кто знает.

Это прямо дико взбесило полукровку. Он принялся даже орать на дедушку.

– Прочь со своей злостью из моего дома! – велела ему мама.

Другой школьный дядька, тот, что wašíču, пытался успокоить полукровку, но тот продолжал голосить.

Дедушка закрыл глаза и что-то очень тихо заговорил на языке лакота.

– Во! Видал?! – еще пуще завопил метис. – Ты же вот прямо сейчас зовешь на нас проклятия! Думаешь, я не знаю, что ты делаешь?!

– Я вовсе не зову на вас проклятий, – невозмутимо ответил дедушка. – Я молюсь. Это вы судите обо всем мозгами wašíču.

От этого полукровка ну прямо совсем взбеленился. Я даже боялся, он сейчас ударит дедушку. Он сцапал его за руку. Вернее сказать, с силой ухватил.

– Значит, сам поедешь с нами!

Дедушка вытянул из его хватки руку.

– Я с вами поеду, – спокойно сказал он. – Но впредь вы не будете касаться меня своими руками.

Я подбежал к дедушке, крепко его обнял.

Дедушка положил мне руку на плечо. В его ладони ощущались спокойствие и сила.

Потом он распрямился и гордо вышел из дома. И не позволил больше школьному дядьке к себе прикоснуться.

Вот после этого-то мама и заставила нас с Рубеном бежать.

Она дала в дорогу хлеба и wasná и велела мне забрать прячущегося Рубена.

– Только не суйтесь в знакомые места, где вас знают, – предупредила она. – Иначе эти агенты вас найдут. Сядьте на поезд и езжайте, пока не наступит утро. Великий Дух вас защитит.

Я взял хлеб с wasná и пошел на холмы за Рубеном. Потом мы с ним сбежали вниз к рельсам и влезли, зацепившись, в проходящий мимо поезд.

Что же произошло с дедушкой дальше, я так и не узнал.

Для того тебя и наняли

На обратном пути в город я чувствовал себя как никогда неуютно. Два-Пальца заставил меня сесть на заднее сиденье рядом с Одиноким Псом. Уж не знаю, то ли он думал, что старик может взять и исчезнуть, то ли просто назло решил посадить нас рядом. Я все поглядывал краешком глаза на Одинокого Пса, предполагая, что должен, наверное, что-нибудь сказать. Однако сам старик молчал и явно был не склонен к разговорам. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях и с безмятежным выражением лица.

Два-Пальца вел машину в обычной своей манере, смоля одну сигарету за другой, сопя и неистово бранясь, когда наскакивал колесом на бугор или выбоину и появлялось ощущение, будто внутри встряхиваются все кости разом. Похоже, он напрочь забыл про мальчонку Одиноких Псов.

Так мы и проехали всю дорогу, не перемолвившись ни словом, и это жуткое внеземное спокойствие старика, казалось, пропитало собою весь салон. Я чувствовал себя гадко и пристыженно. И не мог дождаться, когда же выберусь из этого неприятного положения.

Оставив их обоих перед входом в контору, я поспешил к своему пикапу. Меня даже мутило от того, что мы сегодня сделали.

Всю ночь я крутился и ворочался без сна, не находя покоя от самобичеваний и сомнений. Утро тоже облегчения не принесло. Я уже всерьез размышлял о том, чтобы собрать в пикап вещички да и двинуть дальше на запад. Однако я должен был довести дело до конца. Меня преследовало лицо этого мальчонки, выглядывавшего из-за матери. Это было невинное божье дитя.

Я поехал к конторе, сам еще не зная, что буду делать.

Два-Пальца уже был там – вообще беспрецедентный случай для человека, который редко приезжает на работу раньше полудня. Если вообще туда является.

– Мне это совсем не нравится, – сказал я, уже готовый к резкому отпору.

– Ты о чем? – спросил Два-Пальца, выгребая со дна консервной банки остатки чили.

– О том, что мы должны забрать этого мальчика.

– Не мы, а ты, – возразил Два-Пальца, старательно облизывая ложку. – Ты поедешь и его заберешь.

Я был в шоке. Какого только ответа я от него не ожидал, но уж точно не такого!

– Почему я?

Два-Пальца, прищурившись, наклонился ко мне.

– Потому что я занят.

И через всю комнату швырнул банку из-под чили в мусорную корзину. Ударившись об ободок, жестянка отлетела на пол.

– К тому же, – продолжал он, – как по-твоему, для чего мы, черт подери, тебя наняли?

Я застыл на месте, обескураженный, совершенно сбитый с толку.

– Так что отправляйся. Езжай и забери его. Включи весь свой шарм ученого парня. Найди этого сучонка и привези сюда.

Я даже не знал, что сказать. Два-Пальца был, конечно, прав: для того меня сюда и наняли.

Оставив его в конторе перелистывать мужской журнал, я сел в машину и отправился в сторону Дороги Одинокого Пса. Я все размышлял о том, что, вполне может быть, вся моя авантюра поселиться в Южной Дакоте оказалась лишь очередным неудачным выбором в моей жизни из множества сомнительных вариантов.

И все же у меня не выходил из головы образ этого мальчика с широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами и торчащими волосами, как пушинки одуванчика. Я никак не мог оставить его на волю Два-Пальца.

Нелюбезный прием

Миссис Одинокий Пес встретила меня в дверях дома, и на любезный прием рассчитывать не приходилось. Она стояла на пороге, уперев руки в бока и загородив собою вход. Войти она меня, естественно, не пригласила.

В прежние приезды я не особо обращал на эту женщину внимание, будучи слишком занят двумя мальчишками и общением своего начальника со стариком. Но теперь мы оказались с ней один на один, и я ощутил на себе всю тяжесть ее грозного присутствия.

Она была, наверное, чуть старше тридцати, с резкой угловатой наружностью, с черными густыми волосами, увязанными сзади под платок. Должно быть, в детстве она переболела оспой или еще какой болезнью: щеки ее были сплошь в мелких рубцах.

В иных обстоятельствах она могла бы показаться привлекательной. У нее были широкие скулы, гордый орлиный нос и крупный волевой подбородок. Но в ней сидело что-то очень мрачное (причем злоба в ней была совсем иного рода, чем у Два-Пальца), что лишало эту женщину красоты и заставляло казаться холодной и пугающей.

Что больше всего меня поразило – это ее глаза. Светло-голубые и полупрозрачные, почти как лед. Я никогда прежде не видел таких глаз, особенно у коренных американцев. Они горели какой-то отчужденной яростью, не обещая света.

– Доброе утро, миссис Одинокий Пес, – сказал я, всячески стараясь, чтобы она заметила, как я к ней обращаюсь. Мне хотелось подчеркнуть, что я отношусь к ней с почтением и уважением, как к личности – а вовсе не как Два-Пальца, который гаркал: «Эй, ты!» – или вообще никак не называл собеседника. – Я приехал насчет ваших сыновей.

Она уставилась на меня своим устрашающим взглядом и ничего не ответила. Я привычен был к такому крайнему немногословию индейцев, но в ее молчании таилась угроза, действовавшая мне на нервы.

– Нам необходимо поговорить о ваших мальчиках, – продолжил я, не в силах больше выдерживать паузу.

– Где мой дедушка? – спросила она. Голос ее был ровным, лишенным малейших эмоций.

Поднялся ветер, задувая все вокруг песчаной пылью. Ладонью я прикрыл сбоку лицо, пытаясь защитить глаза.

– Можно мне войти? – спросил я.

– Где мой дедушка? – повторила она.

Я не знал, что и ответить. Я понятия не имел ни как поступил с ним Два-Пальца, ни что тот вообще планировал.

– Я оставил его в городе. С Два-Пальца, – сообщил я.

– Ему восемьдесят семь. Он совсем старик. Вы не имели права его забирать.

– Я знаю. Но это не мне решать.

– Не сомневаюсь, что не вам. Оставьте свои извинения при себе. Вы не войдете в мой дом.

И, развернувшись, она закрыла дверь перед моим носом.

Я вернулся к своему пикапу и долго сидел там, не зная, что делать.

Ветер шелестел за окнами и наносил на капот узоры из песчаной пыли. Откуда-то принеслось перекати-поле, обогнуло крыло и умчалось дальше в прерии. Все складывалось как-то очень неправильно, даже опасно. Единственное, чего мне хотелось, – это поскорей отсюда уехать. Но я не мог вернуться к Два-Пальца с пустыми руками. Если мне не удастся забрать мальчика, то надо, по крайней мере, заполучить хоть какое-то да объяснение. А потому я вернулся к дому и снова постучал в дверь.

Миссис Одинокий Пес широко распахнула ее и встала передо мной на пороге, скрестив руки у груди.

– Что? – спросила она. В руке у женщины был кухонный нож.

– Мне в самом деле очень жаль. Но это была не моя идея.

– Вас это все же не остановило.

– То, что сделал Два-Пальца, было неправильно, – продолжал я, дружелюбно пытаясь наладить с ней контакт. – Он неуважительно обращался с вашей семьей.

Я понимал, что выхожу далеко за рамки того, что вправе говорить. Подобное личное признание – особенно при том, что я явился как официальное лицо, – было совершенно недопустимым. Однако меня не покидал образ ее младшего сынишки с большими и невинными глазами, выглядывающего из-за матери.

Женщина все так же молча стояла, глядя на меня с презрением.

Внезапно я не задумываясь выпалил:

– Я вовсе не считаю, что вашему сыну следует ехать в подобный интернат.

Услышав то, что вылетело у меня изо рта, я не поверил своим ушам. Я как будто отделился от телесной оболочки. Все мое одиночество, все дурные предчувствия по поводу нынешней работы, моя потребность в чьей-то симпатии или, по крайней мере, в понимании – все охватило меня разом в этот момент, когда я глядел на индейскую женщину с ледяными глазами, перекрывшую мне вход.

Она надменно смерила меня взглядом. От песчаной пыли щипало глаза и саднило лицо.

– Верните мне моего дедушку, – сказала женщина и захлопнула передо мной дверь.

Напуганный человек

– Да черт тебя дери! – прорычал Два-Пальца, грохнув кулаком по столу. – Позволить какой-то гребаной скво[15] собой командовать!

Он наклонился ко мне через стол, припечатав меня зловещим взглядом.

Я был внутренне готов к его гневу, но никак не ожидал такого уровня угрозы. Я заранее придумал себе целую речь, объясняющую, почему я вернулся ни с чем. Но, оказавшись лицом к лицу с такой ожесточенностью, не смог найти нужных слов.

– По-моему, прежде чем она согласится нам что-нибудь сказать, ей необходимо увидеть дедушку, – неуверенно сказал я.

Два-Пальца наискось рубанул ладонью по столу, смахнув на пол стаканчик с кофе.

– Кто здесь начальник?! Ты?! Или эта долбаная скво?! Или какой-то чокнутый старик со своей трубкой?!

– Речь идет о семье, – как можно спокойнее заметил я. – И я думаю, мы должны относиться к этому с уважением.

– Он думает! Ну надо же! Он думает!

Два-Пальца прошагал в другой конец комнаты, яростно сжимая и разжимая кулаки.