Проклятие сестер Зыонг

На столе перед ней стоял чайничек свежезаваренного жасминового чая и жареные пельмени. Минь Фам наполнила чашку и, не дожидаясь, пока чай остынет, отхлебнула обжигающего напитка, как зебра на водопое, боязливо озираясь в поисках хищника. Хищника по имени Маи Нгуен. Потом она сунула в рот пельмень, с наслаждением прожевала горячее липкое тесто – м-м-м, вкуснятина! Она взяла другой, потом еще один. О Будда! Как же она любит поесть! Минь осмотрелась в последний раз перед приходом сестер и решила убрать из зоны досягаемости Маи все острые предметы. Она схватила перевернутую вверх дном чайную чашечку, которая стояла напротив, и спрятала с глаз долой. Все знают: Маи любит бросаться чем ни попадя, чуть что не по-ее. Как-то раз, дело было в восьмидесятых на рынке, она выхватила у старика трость и запустила в мужчину, который попытался купить последнюю пачку риса. Ложечку, лежавшую возле чашки, Минь тоже убрала. И палочки. Все равно недостаточно безопасно. Тогда она подозвала официанта и попросила заменить обычные приборы на пластиковые. Минь Фам чувствовала, что встреча с сестрами кончится плохо, тем более что она приготовила старшей сестре сюрприз. Минь прекрасно знала: сюрпризы Маи ненавидит даже больше, чем плохих мужей.

Маи зашла в ресторан, неся в руках коробки с апельсинами. Сестры встретились взглядами, кивнули друг другу; Маи зашаркала к столу в своих фирменных пенни-лоферах. Ее поддельная сумка «Луи Вюиттон» на ходу раздавала подзатыльники посетителям. Маи прошла мимо парчовых бордовых ширм, ловко лавируя между вьетнамками и китаянками, которые развозили димсамы на тележках и кричали, как трейдеры на фондовой бирже, предлагая сиомай, кай-лан, конджи, куриные лапки и роллы из тофу с пылу с жару.

Минь Фам была потрясена: старшая сестра так изменилась! Волосы совсем седые, лицо обрамляют серебристые и белые пряди; она немного горбится – все азиатки начинают сутулиться по достижении определенного возраста, как цветы склоняют головки, увядая с наступлением холодов.

Может, Маи попритихла? Может, она уже не та, какой была десять лет назад, когда винила всех подряд в своих несчастьях? Может, она позвонила, чтобы помириться и провести старость в окружении родных людей? Минь надеялась на это.

– Минь! – поприветствовала ее Маи, подойдя к круглому столу, и опустила коробки с апельсинами. Повисло неловкое молчание, сестры не знали, стоит им обняться или нет, но в итоге решили, что обниматься ни к чему. Вьетнамцам не бывает неловко. И они не обнимаются. Маи выдвинула стул и села, разглядывая сестру, в точности как Минь только что разглядывала ее. Она сглотнула – скорее всего, чтобы не съязвить по поводу того, что Минь набрала в весе, и, указав на апельсины, объяснила:

– Репарации!

– Хорошо выглядишь, – не лукавя сказала Маи и налила сестре жасминового чая в бумажный стаканчик. Она заметила, как Маи теребит нефритовый браслет на руке; значит, волнуется. Этот нервный тик начался у нее в день, когда они поднялись на борт самолета, который следовал из малазийского лагеря для беженцев в Америку, и с тех пор она то и дело теребит свой браслет. Пусть они не виделись последние десять лет, пусть память Минь начала угасать, но все, чего старшая сестра не произносила вслух, до сих пор было понятно ей без переводчика. Даже несмотря на то, что все три всегда были на грани войны – либо с внешним миром, либо друг с другом.

Маи фыркнула.

– Будет тебе врать, Минь. Что, я себя в зеркало не видела? Я знаю, как выгляжу. Смотрю, и тебя время не пощадило.

– В смысле? Ты всегда мне завидовала, потому что у меня с рождения гладкая кожа, – оскорбилась Минь Фам, и ее надежды на мирное воссоединение с сестрой мигом улетучились. Не нужно было рассчитывать на альтруизм Маи, когда та предложила встретиться. Вдруг стало ясно: никакого скорого примирения ждать не приходится.

– Гладкая кожа у тебя только на толстом кошельке, – едко ответила Маи, давая волю своей внутренней задире. Она не могла устоять, даже после стольких лет.

– Начало-ось… Да у тебя одни деньги на уме! Ну хоть что-то с годами не меняется: спесивые мужики как воевали, так и воюют, а ты как была занозой, так и осталась, – огрызнулась Минь. С момента их встречи не прошло и трех минут, а они уже готовы выйти на ринг.

– Десять лет, Минь! Чой ой Минь ой, десять лет прошло! – Маи погрозила ей пальцем. – Тот дом принадлежит мне!

Минь Фам всплеснула руками – опять проиграла. Никогда ей не удавалось переспорить Маи. Удерживать позиции она умела, но всегда сдавалась первой.

– Ме так решила, это была ее воля. Дом был не твой, а…

– Не смей произносить ее имя при мне! Не могу поверить, что ты до сих пор защищаешь ме и ту, другую женщину!

– Она наша мать, а та, другая женщина, – кровная сестра, нравится тебе это или нет. Может, хватит злиться? Она достаточно настрадалась…

Маи вдруг позеленела. Сбоку на шее запульсировал толстый живчик – как луч маяка, предупреждающий об опасности в штормящем море. Минь сразу же все поняла и замолчала. Она пригнулась к столу и приготовилась спрятаться под ним, если стихия, иначе говоря, Маи Нгуен, обрушится на нее. Потом протянула руку и взялась за бумажный стаканчик с горячим чаем, чтобы отодвинуть его от сестры.

– Не смей читать мне нотации. Настрадалась она! – Еще чуть-чуть, и глаза у Маи вылезут из орбит.

Рука Минь дрогнула, и горячий чай выплеснулся на стол. Лужица растеклась до самого края и закапала на ковер, как кровь, выпущенная при кровопускании. Острая боль пронзила грудную клетку Минь Фам. Ей будто вонзили нож в сердце. Она постаралась ничем себя не выдать, но такую сильную боль ей было не скрыть. Дрожащими руками она попыталась прибрать за собой, но сделала только хуже.

– Минь! – вскрикнула Маи. От злости не осталось и следа, живчик разгладился. Она бросилась к сестре и обняла ее. – Что с тобой? Что-то болит?

– Все хорошо, – соврала Минь и постаралась сесть прямо. – Немножко пучит, только и всего.

На самом деле ей было плохо. Она уже давно жила с этой болью в груди. Собиралась наведаться к старому травнику-вьетнамцу, к которому ходила последние двадцать лет, но все было недосуг. Не хотелось знать правду. Что, если она неизлечимо больна? Нет, страх она заперла глубоко внутри. Она жива, она дышит – только это имеет значение, а затевать бумажную волокиту вроде оформления медицинской страховки или ходить по западным врачам незачем.

Минь Фам заметила, что Маи все еще обнимает ее. Последний раз она была такой ласковой в детстве.

– Что на тебя нашло? Я же не умираю! – Минь вывернулась из объятий сестры.

Маи Нгуен сразу же убрала руки, отстранилась, разгладила заломы на льняных брюках, а потом вернулась на свое место, прямая, как жердь.

– Знаю, что не умираешь. Я не видела тебя десять лет. Я же не знаю, что с тобой приключилось за это время! Может, ты раком успела переболеть? – буркнула Маи и пристально посмотрела на сестру. – Хотя, судя по объему твоей талии, ты этот рак съела.

Минь Фам вскочила, превозмогая боль в груди, и схватила собственную поддельную сумку от «Луи Вюиттон» со стола.

– Я ухожу. Я пришла сюда не для того, чтобы терпеть оскорбления. Ты как была жалкой десять лет назад, так жалкой и осталась, и невыносимой вдобавок. Неудивительно, что все тебя бросили. Наверное, только я и отвечаю на твои звонки.

Маи побагровела. Минь Фам никогда ни с кем не пререкалась, тем более со старшей сестрой, – такой она человек.

– Сядь, Минь, – велела она; тон был командный, но она прятала глаза. – Я не ссориться пришла, а… узнать, как ты поживаешь.

Пока сестра не ушла, Маи подозвала официантку с тарелками конджи на тележке и выбрала плошку рисовой каши, сдобренной лепестками сушеной свинины. Потом подозвала другую, которая развозила кай-лан; зеленые листья, обжаренные с чесноком, поблескивали в свете дешевых ламп. А официантку с жареными куриными лапками пришлось останавливать чуть ли не силой, перехватив ее, как профессиональный игрок в американский футбол – мяч.

Минь Фам села на место, подозрительно глядя на сестру.

– Что ты делаешь?

Маи составляла небольшие металлические контейнеры в центре стола. Потом она выложила немного конджи в глубокую тарелку, сбрызнула маслом с чили, сверху положила кай-лан и куриную лапку и поставила перед Минь, придвинув к ней бутылочку темного соевого соуса.

– Дай мне позаботиться о тебе. Или уже нельзя? – бросила Маи.

– Я могу сама о себе позаботиться.

– Конечно, можешь.

И все-таки подозрительно. Минь Фам начала есть, настороженно наблюдая за старшей сестрой. Что ей нужно? Забрать себе дом в Санта-Ане? Попросить об одолжении для одной из дочерей? Она умирает и хочет помириться?

Немного помолчав, Маи тихо спросила:

– У тебя ведь не рак?

Минь Фам хрипло рассмеялась, изо рта во все стороны полетели рисовые зерна.

– Конечно нет! Не говори глупости – я двадцать лет ставлю банки на спину по три раза в неделю, я неубиваемая! Здоровая, как никогда!

Но в глубине души Минь Фам боялась, и страх перед тем, чтó одолевало ее организм, выходил из-под контроля. Может, Будда посылает ей знак и пришло наконец время покинуть этот мир? Тут она подумала о своей единственной дочери, о Джойс, и стало еще страшнее. Тогда она решила в тот же день привести в порядок все дела. Составить завещание. Распорядиться, какую фотографию взять для похорон. Нужно еще вспомнить, куда она задевала все украшения, нефрит, золотые слитки и двадцать тысяч долларов наличными. Обыскать каждый уголок в доме. Она нарочно не показывала свои богатства мужу – вдруг они разведутся и придется делить? Беда в том, что за долгие годы она, как белка по осени, припрятала столько добра, что всего не упомнить. Самое главное – дочь; нужно убедиться, что о ней позаботятся в этой жизни и в следующей.

– Как поживает Джойс? Чой ой, она у тебя одна и так далеко! Скажи ей, чтобы возвращалась в округ Ориндж, хоть приглядит за тобой. Ты ведь не в лучшей форме. – Маи всосала кожицу тушеной куриной лапки. – Нью-Йорк холодный и опасный. Ее там, поди, уже сто раз ограбили! Как ей только удается сводить концы с концами – она же гуманитарий! Давно бы померла на улице.

Минь сощурилась. Даже если она одной ногой в могиле, лучше умереть, чем терпеть подобные пытки от сестры.

– Я говорила Джойс, что в Лос-Анджелесе полно работы для кураторов, но возвращаться она не хочет. Она нужна в Нью-Йорке.

Минь Фам выпрямилась и прокашлялась; зернышки риса, застрявшие между зубами, полетели изо рта. Сейчас начнется. Она приготовилась вывалить сестре все достижения своей дочери, пусть подавится! Надо ее уделать! Минь, конечно, ни за что не признается, как сильно завидует племянницам – они-то успешнее ее дочери. Она достала из чертогов разума свой меч и начала точить его.

– Джойс – специалист очень узкого профиля, знаешь ли. Не всякий умеет то, что делает она. В магистратуре она была лучшей на потоке! Ей сразу предложили работу в Нью-Йорке, а ее одногруппники до сих пор никуда не устроились.

– Чем вообще занимаются антропологи? Работы у них, поди, немного, – с легкой ухмылкой сказала Маи. В своих чертогах разума она нашла снайперскую винтовку, заряженную как раз на такой случай. Десять лет она ждала этой битвы и успела вооружиться до зубов. – Твоей дочери надо уйти в айти или открыть свой бизнес. Дата-инженеры сейчас получают как врачи. У моей Присциллы есть связи в айти, а Тхао может предложить Джойс работу в своей компании. Дела у нее идут в гору, и сейчас любая помощь ей только на руку. В медицину твоей уже поздно, там нужно долго учиться, как моя Тхюи. Она окончила Южно-Калифорнийский университет, он лучший. Ты же знаешь, кто клиент у Тхюи? Джон Чо! Почему, думаешь, он такой красавец? Его награды и премии – это все благодаря ей. Короче, скажи Джойс, пусть созвонится с сестрами. Мы же семья! Наши мелкие ссоры не должны вредить отношениям наших детей.

Минь Фам, не дрогнув, налила себе чаю. Пусть ее побили в первом раунде, зато она умеет наносить точные и частые удары, чтобы оставаться на ринге.

– Джойс работала с самыми редкими предметами искусства со всего мира. С самыми древними и самыми дорогими! Она делает важное дело: ведет архивы, проверяет категоризацию артефактов, следит за их сохранностью на все времена. Для всего человечества! Это редкие навыки. Она почти бог, потому что сохраняет историю для будущих поколений. Нужно много лет учиться тому, что умеет делать она. Может, она не получает столько же, сколько инженер, врач или предприниматель, но от этого ее работа не становится менее значимой.

Маи Нгуен фыркнула, пренебрежительно закатив глаза.

– Джойс подписывает музейные объекты маркером. Разве это…

Маи встала так резко, что ударилась коленом о стол.

Минь Фам обернулась, быстро смекнув, почему сестра подскочила. В другом конце зала стояла женщина. Густые седые волосы собраны в аккуратный пучок на макушке, венчая ее изящный силуэт. На локте непринужденно висит поддельная «Луи Вюиттон», как будто эта дама ждет своей очереди в банке.

Маи Нгуен старалась унять дрожь в коленках, и на глазах у Минь Фам ее лицо из белого делалось багровым.

Перед ними стояла их младшая сестра Хюен. В замужестве Лам. Третья дочь клана Зыонгов. У нее самой было двое детей – Элейн и Кристин Лам.

Минь Фам почувствовала, как Маи метнула в нее острый, точно кинжал, взгляд. Пригласила Хюен, не предупредив! Могла бы сразу примкнуть к Вьетконгу, чего уж там! Минь лишь ухмыльнулась, хотя в глубине души вся тряслась, как собака, почуявшая грозу. Потому что ни меч, ни снайперская винтовка не остановят танк.

Их всех выставили из ресторана. Последняя картина, которую наблюдали хозяева перед тем, как выпроводить сестер Зыонг, и после того, как перевернулась тележка с димсамами, была такой: пожилые работники ресторана удерживают Маи Нгуен, не давая ей метнуть тарелку конджи в лицо младшей сестре. Ее выводили прочь, а она цедила сквозь зубы:

– И хватило же тебе духу заявиться сюда! Как ты могла? Ты оставила меня умирать на улице!

Сестрам ничего не оставалось, кроме как сесть на веранде у гастронома «Бань Ми и Те Кали» на Брукхерст-стрит. Они устроились на улице за столиком под зонтом и пили кофе со льдом. Маи Нгуен хмурилась, держа коробки с апельсинами на коленях, а Хюен Лам агрессивно стучала соломинкой по дну стакана. В Маленьком Сайгоне у Маи Нгуен была слава женщины с самым дурным характером, зато, если нужно было обратиться к кому-то с особенно деликатной просьбой, шли к ее младшей сестре, Хюен. Она знала, как спрятаться от всевидящего ока налоговой и миграционной служб, а еще вместе с дочерями занималась «импортом и экспортом». То есть возила контрабанду во Вьетнам и обратно под самым носом у Администрации транспортной безопасности. Сотрудники гастронома побоялись прогневать Хюен Лам и принесли гостьям по дополнительной порции йогурта. На всякий случай.

– Может, не будем ругаться? Хотя бы сегодня, – попросила Минь Фам, средняя сестра. – Десять лет не общались как-никак.

– Я не буду, если она не будет, – ледяным тоном сказала Хюен Лам, избегая смотреть в глаза старшей сестре.

– Я буду, если она начнет, – парировала Маи Нгуен, тоже не глядя на нее.

– Можно побыстрее? Мне нужно решить кое-какие бизнес-вопросы, – нетерпеливо сказала Хюен Лам. – У меня в кофейне отбоя нет от клиентов! Некогда мне с вами рассиживаться. Ну? Зачем мы тут собрались?

Маи Нгуен фыркнула:

– В кофейне-то у тебя? Кого ты дуришь, Хюен? Мы же семья! Назови уже вещи своими именами; зачем скрывать, чем ты занимаешься на самом деле?

– Чой ой… Это просто кофейня, веришь ты или нет, – зашипела Хюен Лам как можно тише, чтобы ее не услышали за соседними столиками. – Подумаешь, форма у девочек не такая, как в других заведениях. Мы не «Старбакс» вообще-то! Мы лучше, у нас зрелищно!

– Надеюсь, дочери у тебя в заведении напитки не разносят? – с искренним любопытством спросила Минь Фам. – Целый день ходить в одном бикини – не самая престижная работенка.

– Не разносят, конечно! Они отвечают за процессы. Смотрят за девочками, следят за безопасностью, – огрызнулась Хюен Лам. – Элейн, по сути, заведует кофейней, а Кристин – маникюрным салоном.

– У тебя всегда была предпринимательская жилка. Ты идешь на риски, на какие другие женщины не решаются, – восхищенно сказала Минь Фам. – Столько наличных, и все в обход налоговой!

Маи Нгуен фыркнула:

– Конечно, идет на риски. Доходы-то у нее незаконные!

– Можно подумать, ты у нас святоша! Помню я, как ты резала свиней в долине Сан-Фернандо! – отрезала Хюен Лам.

– Я хотя бы не сутенерша!

– Как ты меня назвала? – Хюен Лам повысила голос.

– Не повышай голос! – заорала Маи Нгуен и стала бросать в сестру апельсины из коробки, чтобы та замолчала. – А то весь Маленький Сайгон узнает, что у нас в семье сутенерша!

– Так и знала, что ты считаешь себя лучше меня! – заорала в ответ Хюен, ловя апельсины и запуская их обратно.

– Давайте все успокоимся! Пожалуйста! – завопила Минь Фам, глядя, как мимо нее летают апельсины. Она была самой миролюбивой из трех сестер, посредником в семье, и это для нее было уже чересчур.

– Замолчи! О своей дочери пекись, а нас оставь в покое! Твоя-то зарабатывает меньше моих! – рявкнула Маи Нгуен. – Что ты за мать, раз позволила дочери стать антропологом?!

– Да! Ты ее избаловала! – вмешалась Хюен Лам, нырнув за спинку стула. – Чудаковатая она, твоя Джойс!

Море оранжевого перед глазами Минь Фам вдруг заволоклось красной пеленой. Нет уж, нападки на свою единственную дочь она так не оставит. Раз ей все равно скоро умирать, прежде чем навсегда покинуть земную жизнь, она как следует поколотит эту парочку. Минь рывком открыла коробку с апельсинами и начала метать их в сестер.

– Да, она поздно расцвела! Но она делает важную работу, говорю же! Сохраняет искусство! Для мира!

– Я НЕ СУТЕНЕРША! – вопила в никуда Хюен Лам, бросая апельсины во все стороны и даже не прицеливаясь; в какую-нибудь из сестер они точно попадут, и это главное. – Я предпринимательница!

– Не разбрасывайте апельсины! – заверещала Маи Нгуен и кинулась ловить их на лету. – Они по акции!

– Врешь! Ты купила их в овощном у белых! – заорала Минь Фам. В ее правую руку будто вселился легендарный бейсболист Джеки Робинсон: последний апельсин она метнула в висок Маи Нгуен, наблюдая, как та рванула за угол магазина, чтобы увернуться от снаряда. Апельсины сыпались во все стороны вперемежку с вьетнамскими ругательствами, три женщины вымещали друг на друге сестринскую ярость и гнев, подавленные за прошедшие десять лет. И ни одна не просила прощения.

Три шестидесятилетние вьетнамки, кричащие друг на друга и бросающиеся апельсинами, представляли собой то еще зрелище. Пожилые белые посетители гастронома из Аризоны пораскрывали рты от удивления. Они пришли в одно из старейших вьетнамских заведений округа Ориндж, которое гурманы считают одним из лучших, и теперь с презрением глядели на сестер Зыонг, прижимая к груди свои румяные сэндвичи бань ми. Все думали об одном и том же: вот почему президенту Форду не стоило принимать беженцев из южного Вьетнама! Сами вьетнамцы, нашедшие убежище в Маленьком Сайгоне, не вмешивались – слишком хорошо знали о многолетней драме в семье Зыонг, которая тянулась еще с довоенных времен. В апельсиновой перестрелке они усмотрели нечто терапевтичное, своего рода катарсис, и решили: давно пора. Вьетнамцы не умеют быть рациональными. Уж лучше выражать свои чувства так.

Старики и старухи, мечтавшие еще хоть раз увидеть пляжи Дананга своими глазами, курили, потягивали кофе со льдом и сгущенным молоком и наблюдали за сестрами со стороны. Наблюдали с таким же изумлением, с каким смотрят по телевизору выпуски музыкального телешоу «Ночной Париж». Игра на поле для го замерла, внимание переключилось на действо, которое разворачивалось прямо перед ними; некоторые даже начали делать ставки, кто из сестер Зыонг победит. Большинство ставили на Хюен Лам – недаром у нее репутация ужасно изворотливой дамы. Были и те, кто поставил на Минь Фам – тихоням всегда сопереживаешь. Следующий час они совершенно спокойно просидели на своих красных пластиковых табуреточках, как будто ничего необычного не происходит. За свою жизнь по вине людей с более светлой, чем у них, кожей они успели повидать и не такое.

Когда их попросили из гастронома «Бань Ми и Те Кали», Маи Нгуен, Минь Фам и Хюен Лам перешли в третье место. Они сели рядком на лавку в дальней и безлюдной части парка Майл-Сквер, чтобы перевести дух. У всех на одежде виднелись круглые бледно-оранжевые следы. Козырьки на седых густых волосах съехали набекрень, солнечные очки на носах перекосились, а на земле перед ними валялись поддельные сумки «Луи Вюиттон». Работники вьетнамского гастронома выдали им полотенца – привести себя в порядок после апельсиновой перестрелки, пакеты со льдом – приложить к синякам – и три стаканчика холодного те – утешить уязвленное самолюбие. Они вежливо предложили сестрам найти другое место для ссоры, иначе придется позвать сыновей, которые и выведут их из заведения, если они не уйдут сами. В Маленьком Сайгоне следить за порядком доверяли только первенцам, сыновьям. Сестры поблагодарили сотрудников, извинились за свое поведение и, поедая мармеладные конфеты из личи, которые получили в качестве комплимента от заведения, побрели в ближайший парк.

Хотя сестер и выгнали из гастронома, работники магазина им сочувствовали. Ни для кого не секрет: в Маленьком Сайгоне решительно все знают, что Зыонги прокляты. Чой ой, да вы только посмотрите на родовое древо! Там же ни одного сына!

На ошметки апельсиновых корок, которые женщины стряхнули с одежды, слетелись черные вороны. Минь Фам наблюдала за птицами: вот бы вороны клевали ее вместо корок! Может, тогда смерть придет за ней быстрее?

– В этом году кто-то из нашей семьи умрет. Так сказала известная провидица с острова Кауаи, – объявила Маи Нгуен с полным ртом мармелада. – Еще она сказала, что пришло время мне связаться с вами и помириться, пока не поздно.

– Что за провидица? – в один голос спросили Минь Фам и Хюен Лам, сгорая от любопытства, потому что и у одной, и у другой были свои ясновидящие на Гавайских островах.

– Линь Хюа, – важно ответила Маи Нгуен и драматично прикрыла глаза, ожидая, что сестры удивятся.

Когда официальное имя провидицы не произвело должного эффекта, она добавила:

– Тетушка Хюа!

– Чой ой! – пробормотала Хюен Лам. – Значит, кто-нибудь точно умрет. Кстати, разве тетушка Хюа берет не больше остальных? Ее консультации дорого стоят, да?

– Ты что же, Хюен, думаешь, я стану ходить ко всяким дешевкам? – фыркнула Маи Нгуен.

– Моя, например, недорого берет, у нее кабинет в Гонолулу, недалеко от Вайкики. Можешь съездить к ней. – Хюен примирительно подняла руки. – Она и скидку сделает!

– Похоже на замануху для белых туристов, – буркнула Маи Нгуен.

Минь Фам почувствовала, как на лбу у нее проступает пот. Рассказать сестрам о мучительных болях в груди? Лучше не надо. У них и так полно хлопот. Зачем лишний раз их тревожить? А что, если умереть в этом году суждено именно ей?

– Как думаете, может, умрет… – Минь Фам понадеялась пустить сестер по ложному следу.

– Я же просила не произносить при мне ее имя, – процедила Маи Нгуен сквозь зубы.

– Но…

– Маи, сколько можно? – не выдержала Хюен Лам, переходя на вьетнамский. – Ты уже двадцать лет не называешь ее по имени! Довольно! Ты всем все доказала десять лет назад и расколола нашу семью! Да, Ким Лыонг, нашу кровную сестру, можно назвать по имени! Ты же не думаешь, что умрет она?

Маи Нгуен задрала нос:

– Она мне не семья. Так что нет, не думаю, что умрет она.

– Господи! – прошептала Хюен Лам. – Неужели это…

Три сестры подумали об одном и том же. Они поняли, что наконец пришла пора поговорить с матриархом, Ли Минь Зыонг. Целых десять лет им удавалось избегать собственную мать – обходить стороной храмы, в которые она ходила, ее любимые рестораны и даже парк, где она занималась тай-цзы с группой друзей. Пришло время на коленях просить у нее прощения. Впервые за весь день сестры ощутили единение. Почувствовали общность. Как говорится, враг их врага – это… ну, дракон, только намного больше.

– Что еще сказала тетушка Хюа? – спросила Минь Фам.

Маи Нгуен закряхтела, приложив лед к больному месту на виске, куда угодил апельсин, метко брошенный Минь Фам, и пересказала сестрам все пророчества тетушки Хюа на ближайший год. Беременность, смерть и свадьба. Она помедлила, не стала сразу говорить о внуке – вдруг не сбудется? Зато сообщила, что, со слов тетушки Хюа, в этом году она может лишиться всего, если не будет осмотрительной. Будто камень упал у нее с души, и она обрушила на своих сестер целый поток воспоминаний, накопившихся за прошедшие двадцать лет. Рассказала, как боится стареть, с какими парнями встречаются ее дочери, как испортились ее отношения с ними и как ни одна из девочек ей не перезванивает. Обе сестры Маи Нгуен прекрасно понимали ее страхи. Потому что их дочери тоже с ними не разговаривали. Наконец, она произнесла последнее предсказание, которое тетушка Хюа шепнула ей на ухо на прощание.