Как Гитлер украл розового кролика
- -
- 100%
- +
– Хорошо бы пошел снег, – заметил Макс.
– Макс, как ты думаешь, мы поедем в Швейцарию? – спросила Анна.
– Не знаю, – ответил Макс. Тогда они столько всего пропустят. Гюнтер… Их с Гюнтером футбольная команда, школа. – Думаю, в Швейцарии мы пойдем в школу.
– О! Это будет здорово!
Анна почти не стыдилась, что ей нравится об этом думать. И чем больше она об этом думала, тем больше ей этого хотелось. Оказаться в стране, где все совершенно другое, – жить в другом доме, ходить в другую школу с другими ребятами… Ее переполняло желание нового. И хотя Анна знала, что это нехорошо, она не могла сдержать радостную улыбку.
– Но это ведь всего на шесть месяцев, – сказала она извиняющимся тоном. – И мы будем все вместе.
Следующие несколько дней прошли совершенно обычно. Мама получила письмо от папы. Он неплохо устроился в одной из пражских гостиниц и чувствовал себя лучше. Все приободрились. О папе спрашивали какие-то люди. Но дети говорили, что папа еще болеет. Тех, кто спрашивал, ответ совершенно удовлетворял. Эпидемия гриппа – ничего удивительного. На улице по-прежнему было очень холодно, и оттаявшие было лужи опять затянулись льдом. Вот только снега все не было.
Наконец в один воскресный полдень перед выборами небо сильно потемнело и вдруг разверзлось, исторгнув из себя крутящуюся, вихрящуюся белую массу. Анна и Макс в это время играли на улице с Марианной и Питером по фамилии Кентер из дома напротив. Все прервали игру и смотрели, как падает снег.
– Эх, вот бы снег пошел чуточку раньше! – сказал с сожалением Макс. – А теперь на санках можно будет кататься, только когда уже станет темно.
Снегопад прекратился только к пяти вечера: Анна и Макс уже собирались домой. Питер и Марианна проводили их до дому. Всюду толстым слоем лежал сухой, скрипучий снег, сверкающий в лунном свете.
– Можно было бы покататься на санках и при луне, – сказал Питер, которому было уже четырнадцать.
– Думаешь, нас отпустят?
– Отпускали же раньше. Спросите у мамы.
Мама сказала, что разрешает – если они будут гулять все вместе и вернутся домой к семи. Анна и Макс оделись потеплее и побежали на улицу.
Идти нужно было минут пятнадцать до Грю-невальда, где лесистый склон удобно спускался прямо к замерзшему озеру. Они много раз катались тут с горки, но всегда днем, когда вокруг было много других детей и воздух полнился их голосами. Теперь же только ветер шумел в верхушках деревьев, да снег хрустел под ногами, и слышалось легкое повизгивание скользящих за спиной санок. Над головами у них было темное небо, а под ногами голубел в лунном свете снег, исчерченный тенями деревьев.
На вершине склона они остановились и посмотрели вниз. До них здесь еще никто не съезжал. Нетронутый мерцающий снежный путь тянулся к самому озеру.
– Кто первый? – спросил Макс.
Анна, совершенно не ожидавшая этого от себя, вдруг стала подпрыгивать и выкрикивать:
– Пожалуйста! О! Пожалуйста…
– Ладно, – согласился Питер. – Уступим самому младшему.
Это значило, что Анна поедет первой: Марианне было десять.
Анна села на санки, натянула веревку, набрала побольше воздуха и оттолкнулась. Санки мягко и медленно тронулись с места вниз.
– Давай! – закричали мальчишки. – Толкайся сильнее!
Но Анна не стала толкаться. Не снимая ноги с полозьев, она позволила санкам набирать скорость медленно. Вокруг нее вихрилась поднятая санками снежная пыль. Деревья сдвинулись с места и побежали – все быстрее, быстрее. По снегу прыгали блики лунного света. Анне стало казаться, что она летит сквозь толщу снежного серебра. Санки наткнулись на бугорок у подножия холма, перескочили через него и приземлились в пятно лунного света на замерзшем озере.
Это было чудесно!
Остальные неслись за ней с визгом и криками.
Они съезжали с горы, лежа на животах, головой вперед – так что лицо обдавало снежной пылью. Они съезжали с горы, укладываясь на спину, ногами вперед – так что прямо над их головами проносились черные макушки елей. Они все вместе устраивались на одних санках и мчались вниз с такой скоростью, что их выносило аж на середину озера. После каждого спуска они карабкались вверх на гору, волоча за собой санки и тяжело дыша. Несмотря на мороз, в теплой одежде было жарко.
Потом снова пошел снег. Сначала никто не обращал на него внимания. Но затем поднялся ветер и стал швырять снегом прямо в лицо. Макс вдруг остановился на полдороге к вершине горы и спросил: «Сколько времени? Может, уже пора возвращаться?»
Часов ни у кого не было, и они вдруг поняли, что понятия не имеют, как долго катались. Возможно, уже очень поздно, и их давно ждут дома.
– Пошли, надо торопиться, – сказал Питер.
Он снял варежки и постучал ими одну о другую, чтобы стряхнуть налипший снег. Руки его покраснели от холода – как и у Анны. Она вдруг почувствовала, что ноги у нее окоченели.
На обратном пути им было очень холодно. Ветер насквозь продувал промокшую одежду. Луна скрылась в облаках, и тропинка между деревьями казалась черной. Анна обрадовалась, когда они вышли на дорогу. Вскоре показались уличные фонари, горящие окна домов, магазины. До дома было уже недалеко.
По уличным часам со светящимся циферблатом они наконец узнали, сколько времени. Семи еще не было. Они облегченно вздохнули и пошли медленнее. Макс и Питер беседовали о футболе. Марианна связала двое санок вместе и бежала далеко впереди по пустой дороге, оставляя за собой на снегу сетку путающихся следов. А Анна тащилась позади всех: ее закоченевшие ноги болели.
Она видела, что мальчики уже подошли к дому и поджидают ее, продолжая беседовать. Анна прибавила шагу. Но тут внезапно заскрипела калитка, и на дорожке возникла бесформенная фигура, которая двигалась прямо на Анну. Анна испугалась – но это была всего лишь фрейлейн Ламбек в меховой накидке с письмом в руке.
– Малышка Анна! – вскричала фрейлейн Ламбек. – Так поздно! А я как раз собиралась пойти бросить письмо в почтовый ящик. Подумать только! Встретить дитя на улице! Ведь уже так темно! Как поживает твой папочка?
– У него грипп, – привычно ответила Анна.
Фрейлейн Ламбек застыла как вкопанная.
– До сих пор? Малышка Анна, ты еще неделю назад говорила, что папа болен.
– Да, до сих пор, – повторила Анна.
– И он до сих пор лежит? С температурой?
– Да.
– О! Бедняжка! – фрейлейн Ламбек положила руку Анне на плечо. – Его как следует лечат? К нему приходит доктор?
– Да.
– И что говорит доктор?
– Он говорит… Я не знаю, – Анна смутилась.
Фрейлейн Ламбек заботливо наклонилась к ней и заглянула в глаза.
– Скажи мне, малышка Анна, насколько высокая у папы температура?
– Не знаю, – голос Анны внезапно сорвался на визг. – Извините, мне нужно идти домой! – и она помчалась так быстро, как только могла, прямо к Максу, который как раз открывал дверь.
– Что с тобой? – спросила Хеймпи, когда Анна вбежала в прихожую. – Врываешься в дом как угорелая!
Дверь в гостиную была полуоткрыта, и Анна увидела маму.
– Мама! Я ненавижу врать! Ненавижу! Это ужасно. Почему мы должны всем врать? Я не хочу так делать!
Тут только она заметила, что мама не одна. В гостиной в кресле сидел дядя Юлиус. (На самом деле он был не родной дядя, а старый папин друг.)
– Успокойся, – резко сказала мама. – Никому не нравится врать, но это необходимо. Я бы не просила тебя об этом, если бы в этом не было острой нужды.
– Она наткнулась на фрейлейн Ламбек, – объяснил вошедший следом за Анной Макс. – Ты ведь знаешь, как это бывает. Беседовать с фрейлейн Ламбек неприятно, даже когда ничего не надо скрывать.
– Бедная Анна! – сочувственно сказал дядя Юлиус. Он был очень тактичным человеком, и все в семье его обожали. – Твой папа просил меня передать, что он по вам очень скучает и очень вас любит.
– Вы его видели, дядя Юлиус? – воскликнула Анна.
– Дядя Юлиус только что вернулся из Праги, – сказала мама. – Папа чувствует себя хорошо. Он будет встречать нас в Цюрихе в воскресенье.
– В воскресенье? – не поверил Макс. – Через неделю? Но в воскресенье – выборы. Я думал, все будет зависеть от того, кто победит.
– Папа решил, что ждать не имеет смысла, – сказал дядя Юлиус, с улыбкой поглядывая на маму. – Я думаю, он относится к происходящему с чрезмерной серьезностью.
– А почему? Он чего-то боится? – продолжал выпытывать Макс.
Мама вздохнула.
– С тех пор как папе стало известно, что у него хотят отобрать паспорт, он беспокоится, что это может случиться и с нами. И тогда мы не сможем уехать из Германии.
– Да с чего им так делать? – удивился Макс. – Если нацисты так нас не любят, они будут только рады от нас избавиться.
– Безусловно, – согласился дядя Юлиус и снова улыбнулся маме. – Твой муж – прекрасный человек, у него богатое воображение. Но, если честно, сейчас он немного перебарщивает. Впрочем, в любом случае вы прекрасно проведете каникулы в Швейцарии. А через несколько недель возвратитесь в Берлин, и мы непременно сходим вместе в зоопарк, – дядя Юлиус был ученым-натуралистом и все время ходил в зоопарк. – Дай мне знать, если понадобится моя помощь. Увидимся!
Он поцеловал маме руку и ушел.
– Мы правда уезжаем в воскресенье? – спросила Анна.
– В субботу, – ответила мама. – До Швейцарии долго ехать. По дороге нам придется заночевать в Штутгарте.
– То есть это наша последняя неделя в школе? – воскликнул Макс.
Это было что-то невероятное.
Глава третья
Дальше все происходило как в фильме, который прокручивают в ускоренном темпе. Хеймпи целыми днями раскладывала и паковала вещи. Мамы почти все время не было дома, или она разговаривала по телефону – договаривалась о том, чтобы сдать дом в аренду и отправить куда-нибудь на хранение мебель. Дом с каждым днем все больше пустел.
К ним опять заглянул дядя Юлиус: Макс и Анна как раз помогали маме паковать книги. Он окинул взглядом опустевшие полки и улыбнулся: «Вам придется немало потрудиться, чтобы потом вернуть все на место!»
Однажды ночью Анну и Макса разбудили пожарные машины. Не одна, не две – около дюжины машин, бряцая колоколами, мчались куда-то по главной улице. Анна и Макс выглянули в окно: небо над Берлином – там, где центр города, – было ярко-оранжевым. Утром все только и говорили, что ночью сгорел Рейхстаг, где заседал германский парламент. Нацисты утверждали, что Рейхстаг подожгли революционеры и только они, нацисты, способны положить конец подобным вещам – поэтому все должны голосовать за них. А мама слышала, будто нацисты сами устроили этот пожар. И когда к ним зашел дядя Юлиус, он впервые не стал говорить, что они в скором времени вернутся назад в Берлин.
Последние дни в школе были странными. Макс и Анна не могли никому рассказать о своем отъезде. Пока шли уроки, они и сами совершенно об этом забывали. Когда Анне дали роль в школьном спектакле, она обрадовалась, а потом вспомнила, что не сможет ее сыграть. Макс получил приглашение на день рождения к однокласснику и вдруг понял, что не сможет туда пойти…
После уроков они возвращались домой, в опустевшие комнаты, заставленные бесконечными рядами чемоданов и деревянных ящиков с вещами. И решали непростую задачу – какие игрушки взять, а какие оставить. Анне и Максу очень хотелось забрать с собой тот набор с играми, который им подарили на Рождество, но он был слишком большой. Все книги и все мягкие игрушки Анны нужно было вместить в один-единственный ящик. Кого выбрать – розового кролика, верного товарища Анны с незапамятных времен, или новенькую плюшевую собачку? Оставить собачку, с которой Анна почти не успела поиграть, было бы очень жалко, и Хеймпи упаковала ее. Макс решил взять футбольный мяч. Мама сказала: они всегда смогут попросить прислать им какие-то вещи в Швейцарию, если окажется, что придется пожить там немного дольше, чем они предполагают.
В пятницу после уроков Анна подошла к учительнице и тихо сказала: «Я не смогу завтра прийти на уроки. Мы уезжаем в Швейцарию». Фрейлейн Шмидт даже не удивилась – кивнула и сказала: «Да-да… Желаю удачи…» Элизабет тоже не выказала никакого интереса. Только заметила, что и она хотела бы съездить в Швейцарию. Но она туда никогда не поедет, потому что ее папа работает на почте.
Сложнее всего было прощаться с Гюнтером. В последний школьный день после уроков Макс привел его на обед, хотя Хеймпи уже не успевала готовить и приходилось обходиться сэндвичами. После обеда они довольно вяло играли в прятки среди запакованных чемоданов. Большого удовольствия это никому не доставило: Макс и Гюнтер пребывали в мрачном настроении, а Анна с трудом сдерживала возбуждение. Конечно, ей очень нравился Гюнтер, и расставаться с ним было очень жалко. Но в голове у нее все время вертелись мысли: «Завтра в это же время мы уже будем в поезде… а в воскресенье в это же время мы уже будем в Швейцарии… а в понедельник?..»
Наконец Гюнтер ушел домой. Хеймпи отобрала для его мамы вещи и упаковала их так, как умела делать только она. Макс отправился с Гюнтером, чтобы помочь ему дотащить все это до дома. Вернулся он в более приподнятом настроении: хорошо, что прощание с Гюнтером было уже позади.
На следующее утро Анна и Макс были готовы к отъезду задолго до выхода. Хеймпи проверила, чистые ли у них ногти и есть ли у них носовые платки (у Анны – два, потому что она была немного простужена) и не сползли ли у них носки.
– Один бог знает, до какого состояния вы себя доведете, – бормотала она.
– Но ведь ты через две недели к нам приедешь! – напомнил Макс.
– За две недели ваши шеи почернеют от грязи, – мрачно заметила Хеймпи.
До приезда такси делать было совершенно нечего.
– Давай пройдемся по дому в последний раз, – предложил Макс.
Они начали с верхнего этажа, а потом спустились вниз. Все в доме выглядело иначе, чем раньше: мелкие вещи упакованы, коврики свернуты; всюду лежали газеты и какие-то узлы. Анна и Макс шли и говорили: «Прощай, папина спальня!.. До свидания, лестница!.. Ступеньки, пока!..»
– Только не перевозбудитесь, – попросила мама, когда они проходили мимо нее.
«…До свидания, прихожая!.. Прощай, гостиная!»
Они шли все быстрее, и Макс кричал: «Прощай, пианино!.. Прощай, диван!..»
И Анна вторила: «До свидания, занавески!.. Пока, обеденный стол!.. Прощай, дверца в чуланчик!..»
В тот самый момент, когда Анна прокричала: «Прощай, дверца!», две маленькие дверцы распахнулись, и из чуланчика высунулась голова Хеймпи. Что-то дрогнуло у Анны внутри. Когда она была совсем маленькая, Хеймпи делала точно так же, чтобы ее удивить. Они называли эту игру «Посмотри в дверную щелочку» – Анна очень любила в нее играть. Как это вдруг она возьмет и уедет? У нее на глаза навернулись слезы, она воскликнула: «Хеймпи! Я не хочу от тебя уезжать! От тебя и от нашей дверцы!» Это прозвучало довольно глупо.
– Ну, дверцу я не могу упаковать в чемодан, – заметила Хеймпи.
– А ты точно приедешь в Швейцарию?
– А что мне остается делать? – спросила Хеймпи. – Твоя мама уже вручила мне билет на поезд. Он лежит у меня в кошельке.
– Хеймпи, если в твоем чемодане вдруг окажется место – только если места будет достаточно… Ты не могла бы захватить наш игровой набор?
– Если, если, если… – ответила Хеймпи. – Если бы да кабы во рту росли грибы…
Больше она ничего не сказала.
Зазвонил дверной колокольчик. Приехало такси, и времени больше ни на что не оставалось. Анна обняла Хеймпи.
Мама сказала:
– Не забудь, пожалуйста, что в понедельник придет человек покупать пианино, – и тоже обняла Хеймпи.
Макс никак не мог найти свои варежки, хотя они все это время лежали у него в кармане. Берта плакала. Неожиданно пришел садовник и пожелал им счастливого пути. Когда таксист уже собирался тронуться с места, к машине бросилась маленькая фигурка. Гюнтер! Он что-то держал в руке. Через окно он сунул Максу пакетик и что-то сказал про свою маму. Слов было не разобрать: такси уже тронулось с места. Макс закричал: «Пока!» – и Гюнтер замахал в ответ. Пока они ехали по своей улице, Анна еще могла видеть дом, и Хеймпи, и Гюнтера, машущего им вслед… Еще можно разглядеть кусочек дома… Такси проехало мимо Кентеров. Те как раз шли в школу. Питер и Марианна разговаривали друг с другом и не видели Макса и Анну… Вот и конец улицы. Но сквозь деревья еще был виден краешек дома… Такси свернуло за угол, и дом исчез из виду.
Все-таки это было странно – ехать на поезде с мамой, но без Хеймпи. Анна немножко нервничала – боялась, что ее укачает. Когда она была маленькой, ее постоянно укачивало в поезде, и даже когда она повзрослела и переросла эту слабость, Хеймпи всегда брала с собой в поезд бумажный пакет – на всякий случай. Есть ли у мамы с собой бумажный пакет – если вдруг что случится?
В поезде было полно народу, и Анна с Максом радовались, что им достались места у окошка. Сначала они смотрели на мелькающий за окном серый пейзаж, но пошел дождик. Они стали наблюдать, как шлепают и медленно стекают по стеклу капли, однако это им скоро наскучило. Что теперь? Анна краешком глаза взглянула на маму. У Хеймпи на такой случай всегда было припасено несколько яблок и конфеты.
Мама сидела, откинувшись на сиденье. Уголки ее губ были опущены, и она невидящим взглядом смотрела на лысину незнакомого мужчины напротив. На коленях мама держала дамскую сумочку, которую они с папой привезли из какой-то поездки. На сумочке был нарисован верблюд. Там лежали билеты и паспорта, и мамины пальцы так сильно ее сжимали, будто хотели вдавить морду верблюда внутрь.
– Мам, ты его раздавишь, – тихо заметила Анна.
– Что? – мама наконец поняла, что Анна имела в виду и чуть расслабила пальцы. Глуповатая и довольная морда верблюда, к облегчению Анны, приняла обычные очертания.
– Вам скучно? – спросила мама. – Мы сейчас поедем через ту часть Германии, где вы никогда не бывали. Я надеюсь, что дождик скоро кончится, и вы сможете всё увидеть.
На юге Германии всюду растут фруктовые сады, сказала мама. Километр за километром – сады и сады.
– Если бы мы отправились в путешествие чуточку позже, то смогли бы увидеть, как они цветут.
– Может, уже что-то зацвело? – с надеждой спросила Анна.
Но мама считала, что для цветения еще рановато, и лысый мужчина согласно кивнул. Вообще, это очень красиво, сказали мужчина и мама. Как бы Анна хотела увидеть цветущие сады!
– Но потом мы ведь это увидим?
Мама чуть помедлила с ответом:
– Надеюсь.
Дождик все не переставал. Анна и Макс решили играть в загадки. Мама тоже играла с ними – и с большим успехом. Хотя в окно они почти ничего не видели, но, когда поезд останавливался, до них доносились голоса людей, говоривших с непривычным акцентом. Иногда даже трудно было понять, что именно говорилось. И Макс придумал на остановках обращаться к людям с необязательными вопросами: «Это Лейпциг?» или «Скажите, пожалуйста, сколько сейчас времени?» – только для того, чтобы еще раз услышать, как звучат слова.
Обедали они в вагоне-ресторане. Это было так здорово – выбирать в меню блюда, которые тебе нравятся. Анна заказала сосиски и свой любимый картофельный салат. И ее совсем не тошнило!
После обеда они с Максом ходили из одного конца поезда в другой, а потом стояли в коридоре. Дождь лил сильнее, чем раньше, и очень рано стемнело. Если бы даже фруктовые сады и цвели, Анна и Макс все равно не смогли бы это увидеть. Некоторое время они развлекались тем, что наблюдали за собственным отражением в стекле на фоне несущейся мимо темноты. А потом у Анны заболела голова и потекло из носа, будто из солидарности с дождиком за окном. Она забралась обратно на сиденье и мечтала только о том, чтобы они скорее прибыли в Штутгарт.
– Может, посмотрите книгу, которую дал вам Гюнтер? – предложила мама.
Гюнтер передал им два подарка. Для Макса – прозрачную коробочку, на дне которой был нарисован монстр с открытой пастью. Нужно было загнать монстру в пасть три крошечных шарика. Сделать это в поезде было нелегко.
А еще – книгу, которая называлась «Они росли, чтобы стать знаменитыми», подписанную рукой мамы Гюнтера: «Спасибо вам за замечательные подарки. Эта книга поможет вам не скучать в дороге». В ней рассказывалось о детстве разных людей, которые потом чем-нибудь прославились. И поначалу Анна, которую эта тема очень волновала, с любопытством стала листать страницы. Но написано было так скучно и таким высокопарным слогом, что Анна постепенно утратила всякий интерес.
Все знаменитые люди пережили в детстве тяжелые времена. У одного отец был пьяницей. Другой заикался. Третий должен был перемывать сотни грязных бутылок. То есть у всех них было трудное детство. Следовало усвоить, что без этого невозможно стать знаменитым.
Полусонная Анна то и дело терла свой нос уже промокшими до основания двумя носовыми платками и мечтала, что вот они приедут в Штутгарт, а потом, через много лет, в один прекрасный день она станет знаменитой… А поезд мчался через Германию сквозь темноту. И сквозь дремоту в стуке колес Анне чудились навязчивые слова: «Трудное детство… трудное детство… трудное детство…»
Глава четвертая
Анна почувствовала, что ее легонько трясут. Видимо, она заснула.
– Через несколько минут мы прибываем в Штутгарт, – сказала мама.
Полусонная Анна натянула пальто. И скоро они с Максом уже сидели на чемоданах перед входом штутгартского вокзала, а мама пошла искать такси. Дождь все лил, барабаня по вокзальной крыше. Светящаяся стена воды отделяла Анну и Макса от темной площади. Веяло холодом. Наконец мама вернулась.
– Вот безобразие! – воскликнула мама. – У них какая-то забастовка, что-то связанное с выборами. И такси не найдешь. Видите вон ту синюю вывеску? – (На противоположной стороне площади что-то смутно светилось сквозь толщу дождя.) – Это отель. Возьмем с собой только самое необходимое и пойдем пешком.
Они сдали большую часть багажа в камеру хранения и двинулись через тускло освещенную площадь. Сумка, которую несла Анна, то и дело била ее по ногам. Дождь был настолько сильный, что она перед собой почти ничего не видела, споткнулась, наступила в глубокую лужу и промочила ноги. Наконец они добрались до отеля. Мама сняла номер, и Макс с Анной смогли перекусить. Анна ужасно устала, сразу легла в кровать и тут же уснула.
Проснулись они еще затемно.
– Мы скоро увидимся с папой, – сказала Анна, когда они завтракали в полутемной столовой. Кроме них там никого не было. Заспанный официант с недовольным видом поставил перед ними на стол несвежие булочки и кофе. Мама дождалась, пока он уйдет на кухню, и сказала:
– Перед тем как мы прибудем в Цюрих и увидимся с папой, нам предстоит пересечь границу.
– Нужно будет выйти из поезда? – спросил Макс.
– Нет. Мы останемся в купе. Придет человек и проверит наши паспорта – так же, как контролер обычно проверяет билеты. Но запомните, это важно, – мама посмотрела на детей – сначала на одного, потом на другую. – Когда он войдет, вы должны сидеть молча. Вы меня поняли? Ни единого звука!
– Почему? – удивилась Анна.
– Потому что иначе он скажет: «Какая болтливая маленькая девчонка! Отберу-ка я у нее паспорт!» – съязвил Макс. Если он не высыпался, у него всегда было дурное настроение.
– Мама! – воскликнула Анна. – Но он же не может, правда? Он не может забрать у нас паспорта?
– Нет-нет… Думаю, нет, – сказала мама. – Но на всякий случай… Папино имя хорошо известно. И нам в любом случае нельзя привлекать к себе хоть какое-то внимание. Поэтому, если кто-то войдет в купе, ни слова!
Анна кивнула.
Дождь наконец-то кончился, и идти через площадь к вокзалу было на удивление легко. Небо просветлело, и теперь Анна видела, что всюду расклеены предвыборные плакаты. Несколько человек стояли перед входом на избирательный участок, дожидаясь открытия. Анна гадала, за кого они собираются голосовать.
Поезд был почти пустым, и в их распоряжении оказалось целое купе – до появления дамы с корзиной, которая вошла на следующей станции. Из корзинки доносилось какое-то шуршание, как будто там сидел кто-то живой. Анна пыталась поймать взгляд Макса: слышит ли он что-нибудь? Но Макс все еще был в плохом настроении и хмуро глядел в окно. Анна почувствовала, что у нее тоже портится настроение. К тому же у нее опять начала болеть голова, а ботинки так и не высохли со вчерашнего вечера.
– Когда мы подъедем к границе? – спросила она.
– Не знаю… Скоро, – ответила мама.
Анна заметила, что мамины пальцы опять вжимаются в верблюжью морду.
– Через час, как ты думаешь?
– Ты когда-нибудь прекратишь задавать свои вопросы? – встрял Макс, хотя это было совсем не его дело. – Заткнись наконец.