- -
- 100%
- +
И вдруг она неожиданно повернулась к стене, сняла с гвоздя его полушубок и завесила им окно. И когда он снова увидел ее лицо, то оно уже так и сияло. Она указала ему на плошки.
– Опасности нет! – воскликнул он. – В такую бурю никто не станет бросать в нас стрелы!
Опять завыли волки. Минуту спустя их вой уже был подхвачен бурей и раскатился далеко вокруг. Хижина затряслась, словно кто-то качнул ее могучей рукой. И снова над ними зарыдал ветер на разные голоса, и Филипп мог видеть, какой страх опять засветился в глазах у Селии.
И чтобы развлечь ее хоть немного, он достал свой путеводитель и развернул перед нею географическую карту.
– Смотри сюда! – сказал он. – Вот здесь находится эта наша хижина…
Он сделал карандашом на карте точку и, обведя руками комнату и потолок, дал ей понять, что именно он имел в виду.
– Вот это – Великий Баррен, – продолжал он, – это Ледовитый океан и Гудзонов залив. Тут началась эта наша буря и так как на всем этом пространстве нет ни гор, ни лесов, ни скал на протяжении целых пяти тысяч миль, то она докатилась и до нас…
Сели я пристально уставилась на поставленную им маленькую черную точку. То была их хижина. В первый раз карта показала ей, где она находилась, а может быть, и то, как она сюда попала. Прямо вниз к этой точке от голубого поля океана шла полоска Медной реки. Селия слегка вскрикнула от волнения и схватила Филиппа за руку. Затем она ткнула в карту указательным: пальцем.
– Вот здесь! Вот здесь! – воскликнула она, и он понял ее так ясно, точно она сказала это на его родном языке. – Мы вошли в эту реку. Вот здесь нас выгрузила шхуна!
И она указала на устье Медной реки в том месте, где эта река вливалась в залив Коронации.
– А затем мы стали подниматься по реке все выше и выше, – продолжала она и вдруг резко повторила: – Медная река!
Она вырвала у Филиппа из руки карандаш и поставила крест на верхней трети этой реки. Он был поражен, как удачно она сумела ему объяснить. Взволнованным голосом она стала рассказывать ему, как на том самом месте, где она поставила крест, на них предательски напали эскимосы. Все еще продолжая пользоваться его карандашом, она нарисовала, куда путники убежали от реки, затем их обратное возвращение к ней и где произошло новое нападение эскимосов. Тут-то и схватил ее Брэм Джонсон и увез ее к себе. А там позади, за этим крестиком, находился ее отец. Это было главным моментом в ее рассказе, и она, очевидно, еще верила, что он остался в живых, потому что в ее тоне слышалось волнение, но отнюдь не безнадежность и не скорбь.
Эта ее уверенность удивила его. Несколько раз за этот вечер он порывался сказать ей голую правду, что отец ее убит, так как в этом не могло быть ни малейшего сомнения, но каждый раз у него не хватало на это мужества. Его озадачивала ее убежденность, будто ее отец находится на том самом месте, которое она отметила на карте карандашом. Можно ли было предполагать, что эскимосы имели какую-нибудь особую причину не убивать ее отца, Поля Армина, и что Селии была известна эта причина? Если это и было так, то для Филиппа здесь скрывалась новая тайна, и он снова и снова пытался добиться от Селии ответа на мучивший его вопрос. Почему эскимосам нужна была именно она? И каждый раз она отвечала ему беспомощным жестом, означавшим, что она не в состоянии ему это рассказать.
– Блэк! – сказала она непонятное для него слово.
О наступлении ночи он мог узнать, только взглянув на часы. В семь часов он проводил Селию в ее комнатку и уговорил ее лечь спать. Час спустя он прислушался издалека к ее дыханию и решил, что она уже заснула. Он ждал этого и потихоньку стал готовиться к выполнению предприятия, которое задумал, но о котором не сказал ей ни единого слова.
Он надел шапку и полушубок и захватил с собою дубину, которую выломал из кровати Брэма. Затем с громадными предосторожностями отворил входную дверь. Через мгновение он был уже на дворе. Дверь захлопнулась за ним, и буря обрушилась на него со всех сторон.
За ревом непогоды он не мог бы услышать человеческого крика даже в пятидесяти шагах от себя. Тем не менее он чутко прислушивался, сжимая в руке дубину, причем нервы были напряжены у него до последней крайности. Где-то, в пределах этой изгороди, находились волки Брэма Джонсона, зарывшиеся в снег от урагана, и он, задержавшись лишь на одно мгновенье у двери, только и просил судьбу о том, чтобы в течение ближайших двух минут не наступило внезапного затишья. Он мог надеяться, что среди раскатов и грохота урагана ветер отнесет от волков его запах в противоположную сторону, и он избежит их. Если только он случайно не наткнется на них по пути, то они его не почуют. В эти секунды он отдал бы половину своей жизни за то, чтобы только знать, где они находятся. И первые свои шаги в непроницаемую тьму он сделал, все еще прислушиваясь и тщетно стараясь уловить хоть малейший звук в бешеных воплях ветра. Он не бежал. Движения его были так же спокойны, как если бы на дворе стояла полнейшая тишина. Он держал дубину наготове. Он еще заранее, при свете дня, заметил расстояние от крыльца до калитки и направление, которого должен был держаться, и скоро действительно уперся в забор. Нашарив в десяти шагах от себя калитку, он почувствовал, как сердце его вдруг запрыгало от радости, что он и Селия были теперь спасены. Еще полминуты – и калитка отворена настежь. Он прочно подпер ее все той же дубиной, чтобы она не затворилась, и отправился тихонько назад.
Рука его крепко стискивала револьвер, и на нем не было лица, когда он снова нащупал дверь и вернулся к ласковому свету плошек. Посреди комнаты с таким же бледным лицом, как у него, стояла Селия. Глаза ее были устремлены на него с безмолвным вопросом.
– Я отворил калитку, – ответил он ей, показав пальцем на дверь и затем в сторону забора. – До рассвета волки убегут, и мы с тобою теперь спасены. Больше уж ничто не стоит поперек нашего пути!
Она поняла его. Она быстро задышала, затем вскрикнула и протянула к нему руки. Потом она что-то сказала, почти шепотом, – и он медленно стал наклоняться над ней, – именно медленно, чтобы дать ей возможность уклониться, если бы она того пожелала, и поцеловал ее в уже протянутые к нему губы. А затем она отвернулась от него и быстро скрылась в темноте своей хибарки.
Всю ночь буря ревела над его головой, но он уже больше ее не слышал. Было уже поздно, когда он собрался лечь спать. Ветром из избушки выдуло все тепло, было так холодно, что зябли пальцы и нельзя было снять сапоги. Он затопил печь и, чтобы она подольше горела, сплошь набил ее дровами.
– Ты спишь? – тихонько спросил он Селию через перегородку.
– Нет… – холодно ответила она. – Я страшно озябла.
Он не понял того, что она ему сказала, но по тону ее голоса догадался, что она никак не могла заснуть, и подкинул еще дров. Печка раскалилась докрасна.
Последняя плошка погасла.
Целый час после этого он еще лежал без сна, думал о Селии и о том счастье, которое так неожиданно свалилось на него за один только день. В течение этого часа он то и дело вставал, чтобы подложить в железную печку дров, и, возвращаясь обратно, снова принимался за постройку воздушных замков и за обдумывание планов на целую жизнь вперед. А затем усталость сломила его, и он заснул – беспокойным, тревожным сном, полным сновидений. На время в буре словно наступило затишье, а затем ураган снова разразился над избушкой с невероятной силой. Казалось, будто чья-то рука стучалась в окошко, грозя разбить стекло, а вниз по трубе вдруг пронесся целый вихрь ветра вместе со снегом, произвел обратную тягу и распахнул в печке дверцу настежь, так что вдоль пола, точно раскаленный докрасна меч, протянулась от нее горячая, яркая полоса. Звуки бури, различно преломляясь, принимали участие в снах Филиппа. И во всех этих снах и обрывках от снов участвовала и Селия. И странное дело, все время выходило так, будто она уже была его женой. Между прочим, он увидел, что будто ранней осенью, вечером, вместе с компанией других молодых людей они отправились на пикник и разложили костер. Филипп всегда был подвержен легкому насморку, и дым всегда раздражал его. Он начал чихать и увертываться от костра, а Селия смеялась, видя, как дым сам тянулся к нему от костра, и вела себя как мальчишка-озорник, которому непременно хочется кого-нибудь помучить. В этот вечер дым держался как-то особенно настойчиво, пока наконец Селия не перестала издеваться и не бросилась к нему, чтобы прикрыть его нос и глаза своими руками. Он беспокойно заворочался и уткнул голову в свернутую шкуру, которая заменяла ему подушку. Дым, однако, настиг его и здесь, и он не выдержал и чихнул. В этот момент вдруг Селия исчезла. Он чихнул опять и пробудился.
Вся хижина утопала в дыму. Сквозь него к потолку взвивались огненные языки. Огорошенный дымом и пламенем, он понял, что нельзя было терять ни одной секунды.
– Селия! Селия! – закричал он и подбежал к ее двери, которая была уже в огне.
Она пробудилась от его крика и, когда он вбежал к ней, с удивлением увидала вокруг себя огонь и раньше, чем успела понять, в чем дело, он уже закутал ее в тяжелую медвежью шкуру, и понес ее на руках. Прижав ее к себе и нагнувшись над нею так, чтобы огонь не мог захватить ее, он выскочил с нею в соседнюю комнату. Выстроенная из смолистых сосновых бревен, вся хижина представляла собою пороховой погреб, и теперь не могла бы ее потушить уже и целая пожарная команда. Филипп нырнул сквозь ослеплявшие его облака дыма и стал нащупывать на выходной двери щеколду.
Опоздай он со своей ношей еще только хоть на одну минуту, и ему, пожалуй, уже вовсе не удалось бы выскочить с нею на ночной простор. Ветер, ворвавшийся сквозь отворенную дверь, вихрем закружил внутри хижины пламя и тотчас же превратил ее в пылающий костер. Огонь стал вырываться из окна и из трубы, и путь Филиппа до ворот был освещен ярким заревом пожара. Но он оглянулся только тогда, когда вышел уже за изгородь и остановился у опушки леса. Он прижал к себе свою драгоценную ношу и тут только почувствовал весь ужас своего положения: вместе с хижиной сгорело все, что в ней находилось, – съестные припасы, постели и тот узел, в котором находилось белье Селии, но он не давал ей это почувствовать и только твердил одно:
– Ничего, моя деточка, не бойся! Все будет хорошо, и мы выберемся отсюда теперь уж наверняка! Эскимосов не видно, и волки испугались пожара и убежали в лес!
Глава XVI. Перед рассветом
Опустив Селию на землю и стоя со сжатыми кулаками перед пожарищем, Филипп молча проклинал себя за то, что своей неосторожностью навлек на нее опасность еще более страшную, чем эскимосы или волки Брэма Джонсона. Он один виновен был, во всем и должен был отвечать за последствия. Его оплошность вызвала пожар, и созданная им отчаянность положения теперь жгла ему мозг не хуже самого огня. В качестве пленников Брэма, заключенных им в его хижине, окруженные волками и осаждаемые эскимосами, они все же еще имели кров, еду и тепло – возможность жить, по меньшей мере – возможность бороться за жизнь. А что вышло теперь?
И его мысли стали работать особенно напряженно.
В конце концов для него все-таки было огромное очарование в предстоящей борьбе со всеми трудностями и препятствиями и в сознании, что теперь он не один, а с девушкой, которая завернута сейчас в медвежью шкуру и жизнь которой всецело теперь зависит от него. Случись с ним что-нибудь – и она неизбежно должна умереть. И эта ее беспомощность вдруг наполнила его диким восторгом, радостью абсолютного обладания женщиной, которая была для него всего дороже. Теперь она была для него чем-то гораздо большим, чем только женщиной, которую он любил. Она стала для него грудным ребенком, которого надо было воспитывать, носить на руках, защищать от ветра и холода и опекать, как родная мать. Теперь разлетелась последняя разделявшая их преграда. То, что он встретил ее только вчера, было для него сегодня только неважной подробностью. Не все ли равно: вчера, сегодня, позавчера или целые годы тому назад? Мир изменяется непрестанно, изменяется и жизнь, и одно мгновение длится целую вечность, и целая вечность проходит, как мгновение. Он познакомился с Селией только вчера, но она принадлежит ему так же нераздельно, как звезда – небесам. Его жизнь – ее жизнь, его смерть повлечет смерть и для нее.
– Я готов! – решил он, и смело посмотрел в пространство.
Его мысль перешагнула через первоначальные страхи и начала претворяться в активность. Почему он до сих пор не подумал о той, другой хижине, мимо которой они проехали вчера с Брэмом по дороге с Баррена сюда?
Только сейчас он вспомнил о ней. Его сердце подскочило у него чуть не к самому горлу и ему вдруг захотелось радоваться, кричать, прыгать от восторга. Ведь эта хижина может быть их спасением! До нее отсюда не более восьми или десяти миль, и он был уверен, что сможет найти ее без труда.
Но какое счастье, что вчера с вечера было так холодно, что оба они не раздевались!
Он оставил Селию одну и обошел пожарище, чтобы убедиться, не грозит ли откуда-нибудь опасность. Когда он вернулся к ней, то она назвала его по имени и крикнула ему из глубины своей медвежьей шкуры:
– Ку-ку! Доброе утро, Филипп!..
Ему показалось, что в ее голосе не было ни малейших признаков страха, а звучала одна только радость, что он вернулся к ней в эту непроглядную тьму так скоро. Он нагнулся и еще уютнее упаковал ее в медвежью шкуру, потом взял ее на руки и понес.
Ветер начинал уже замирать в верхушках деревьев, и Филипп уже стал замечать легкие просветы там, где стали разрываться тучи. Буря кончилась, и близился рассвет. Вихрь метели сменился большими мягкими хлопьями снега, падавшего уже сплошной белой пеленой. К полному наступлению дня их след будет уже совершенно засыпан, так что эскимосы его уже не увидят. Это хорошо.
Филипп старался идти как можно скорее, насколько это позволяли ему чаща леса и темнота. По его предположению, он шел прямо на восток. Он был настолько возбужден, что долго не чувствовал тяжести своей драгоценной ноши. Он остановился, чтобы перевести дух только тогда, когда отошел от сгоревшей избушки примерно с полмили. Всю дорогу он молчал, а если и говорил, то только шепотом. Он остановился в таком месте, где ствол упавшего дерева доходил ему до пояса. Сюда-то он и посадил девушку, поддерживая ее одной рукой, а другой стал ощупывать медвежью шкуру, стараясь определить, хорошо ли она ее закрывала. И вдруг во время этих поисков его холодная рука коснулась ее голой шеи. Она вскрикнула, потом засмеялась; ему стало неловко, и он понес ее дальше. На следующей полумиле они останавливались еще два раза и наконец, пройдя уже полную милю, они набрели на густую поросль ельника, сквозь которую не проникали ни ветер, ни снег. Здесь они сделали привал и стали дожидаться рассвета. В беспросветно-темный промежуток времени между полярной ночью и рассветом они стали чутко прислушиваться, не донесется ли до них какого-нибудь звука. Раз им послышался вой одного из убежавших волков Брэма, и два раза Филиппу показалось, что он слышит отдаленный звук человеческого голоса. И на второй раз и сама Селия крепко схватила его за руку, чтобы показать этим, что и она тоже слышала.
Немного позже, оставив Селию одну, Филипп отошел к опушке ельника и стал пристально всматриваться в свои следы. С тех пор, как он прошел по этому месту, минуло всего только минут двадцать или полчаса, а снег уже совершенно их засыпал. Он надеялся, что снегопад продлится еще не менее часа, и если за это время он доберется до избушки, то его не найдет уже ни одна человеческая душа.
Он выломал себе толстую палку и стал ждать, все еще прислушиваясь и напрягая взор, чтобы проникнуть в сплошную мглу, а затем, когда до него не донеслось ни единого звука, кроме биений его же собственного сердца, он вдруг ощутил, что его начинает медленно охватывать непреодолимое предчувствие какой-то большой опасности, которая вот-вот может разразиться над ним и Селией.
И готовый ко всему, он крепко стиснул в руке дубинку.
Глава XVII. Кто-то прошел
Филиппу показалось, что весь мир перестал дышать и вместе с ним ждет того же, чего ожидает и к чему прислушивается и он сам. Ветер замер окончательно. В верхушках деревьев уже не слышалось ропота, и ни один звук не нарушал мертвой тишины. Мгла начинала рассеиваться. Из серого хаоса стали вырисовываться тени. Деревья и кусты принимали определенные очертания, и по небу тянулись последние клочья уже умчавшихся туч.
И все же, несмотря на то, что предрассветный сумрак уже стал заступать место ночи, Филипп не трогался с места. Он никак не мог заставить себя идти дальше, равно как и возвратиться назад. Нервы ему изменили. Наступила реакция. Теперь уж ему стало казаться несомненным, что что-то надвигается. Он был уверен в этом так же, как и в том, что ночь уже уступала свое место дню. Теперь было уже достаточно светло, чтобы увидеть любое движение даже в пятидесяти шагах, а он все смотрел и смотрел на ту небольшую полянку, по которой пролегал его след. Затем он вспомнил о Селии. Он любил ее. За нее он был готов вступить в бой с кем угодно и не боялся смерти. И все-таки до сих пор она еще составляла для него загадку. Он держал ее на руках, ощущал биение ее сердца у себя на груди, целовал ее в губы, в глаза и в волосы – и она ответила ему тем, что всецело отдалась под его защиту. Да! Она вручила ему свою судьбу, и он, благодаря этому, ощутил в себе силу того, кто борется за свою собственную жизнь. Но вместе с этой пришедшей к нему силой снова встали перед ним вопросы:» Кто она? Почему ее преследовали в эти самые предрассветные сумерки какие-то таинственные враги?»
И вдруг он услышал какой-то невнятный звук.
Сердце у него остановилось. Он затаил дыхание. То был звук, который еще трудно было отличить от шепота ветра в ветвях деревьев. И все-таки он потряс все его чувства, как взрыв гранаты или удар грома. То было для него скорее ощущением чьего-то присутствия, чем звуком.
Филипп оглянулся по сторонам. Все кругом было освещено. Теперь он мог видеть всю поляну до противоположной опушки, – и все-таки не было заметно ни малейшего движения.
– Ум!.. У-ум!.. У-у-ум!.. – донеслось до него издалека.
Филипп тотчас же возвратился к Селии, взял ее на руки и устремился с нею по лесу прямо на север.
– Пора… – сказал он. – Идем! Какая жалость, что на тебе нет лыж!
Он знал, что хижина должна была находиться именно в этом направлении. Доехав до конца леса после пересечения Баррена, Брэм Джонсон повернул почти прямо на юг и, припоминая последнюю часть пути, Филипп был уверен, что расстояние между обеими хижинами не могло быть более десяти миль. Он только жалел о своей небрежности: надо было бы более внимательно следить тогда за направлением путл Брэма. Но сделанного уже не воротишь.
Здесь снегу было мало. Он спустил Селию на землю и в течение четверти часа они шли так скоро, как только могла идти она. Филипп был уверен, что это были крики эскимосов и что они пойдут напрямик к тому пункту, где они только что отдыхали, и хотел покрыть максимальное расстояние в те немногие первые минуты, пока враги Селии оставались еще позади. Два раза за это время они останавливались в местах, где их не мог бы заметить никто, и оглядывались назад. Идя вперед, Филипп все время выбирал самый редкий лес и избегал всего того, что могло бы служить для эскимосов засадой.
Так они прошли еще с полмили и вдруг наткнулись на снегу на лыжный след.
След!..
Он пересекал их собственное направление под прямым углом и, нагнувшись над ним, Филипп почувствовал, как вдруг какой-то комок подкатил ему к самому горлу.
След был не эскимосский. И самые лыжи были несомненным изделием белого человека.
Филипп прошел по этому следу с десяток шагов, все время стараясь попасть в отметины прошедшего незнакомца, но это ему не удалось. Человек, который еще недавно здесь прошел, имел шаг по крайней мере на девять дюймов шире, чем у Филиппа.
Филипп не мог скрыть от Селии своего волнения.
– Не родился еще тот эскимос, – воскликнул он, – который мог бы оставлять после себя такие широкие следы! Это шел белый или же Брэм!
Селия услышала произнесенное Филиппом имя, встрепенулась, вскрикнула и тоже бросилась к лыжным следам и с напряженным вниманием стала к ним приглядываться. Потом она подняла голову и отрицательно ею закачала. Нет, это был не Брэм! Она указала на отпечаток одной из лыж, затем подняла со снега сухую веточку и, поднеся ее к глазам Филиппа, быстро сломала. Это должно было означать, что одна из лыж Брэма была сломана. Филипп понял. Никаких недостатков в отпечатках следов не оказалось.
Значит, это был не Брэм!
Некоторое время Филипп простоял в нерешительности. Он знал, что Селия следит за каждым его движением, что она старается определить значительность этого момента по его лицу, и та же неведомая сила, которая незадолго перед этим заставляла его стоять и поджидать врагов, теперь так и подталкивала его к тому, чтобы пойти именно по этому лыжному следу. Друг или враг этот человек, оставивший за собою этот след, но он во всяком случае будет вооружен. Мысль о том, что значили бы для него и Селии ружье и несколько патронов, вызвала в Филиппе быстрое восклицание решимости.
– Он ушел на восток, – сказал он, указывая на след. – А нам как раз надо было идти к избушке на север. Но все равно, мы пойдем за ним. Мне нужна его винтовка. Мне она нужна больше, чем что бы то ни было на свете, кроме разве одной только тебя. Пойдем же!..
Будь в нем перед этим хотя бы тень сомнения, она несомненно сразу исчезла бы в следующий затем момент. Позади них уже ясно и отчетливо послышался странный, дребезжащий крик, который уже и раньше доносился до Филиппа издалека, когда он стоял у опушки леса и поджидал:
– Ум!.. У-ум!.. У-у-ум!..
Селия вцепилась в руку Филиппу. Она поняла все не хуже его самого.
Враги следовали за ними по пятам.
Глава XVIII. В борьбе со временем и пространством
– Сейчас предстоит самая большая гонка, – обратился с веселой улыбкой к Селии Филипп. – Нам придется бежать наперегонки. И мы должны опередить. В противном случае…
Селия посмотрела на него, и глаза ее вспыхнули. Он так был спокоен! По его лицу нельзя было заметить ни малейшего волнения. С такою же улыбкой он вдруг поднял ее на руки и так неожиданно, что она даже слегка вздрогнула. А затем она почувствовала, что ее быстро понесли над снежным простором. Пробежав с нею двести шагов, он снова опустил ее на ноги. Едва успели ее ножки коснуться снега, как она уже во весь дух бежала рядом с ним, держась за его руку, как ребенок.
Однако, спроси она у него, что именно он думал выиграть, торопясь так по этому неизвестному следу, – он, пожалуй, затруднился бы ей ответить. Это было похоже на тот его единственный выстрел, который он сделал из пугача Селии в ответ на вооружившуюся против него судьбу.
Насколько незнакомец обогнал его, было вопросом, на который можно было ответить довольно точно. Свежий след был только слегка запорошен снегом, что служило явным доказательством того, что его проложили здесь только под утро.
Добрых четыреста шагов Филипп пробежал для Селии, храбро шагавшей рядом с ним, самой мелкой рысцой. В конце этого расстояния ему пришлось остановиться, потому что она уже едва переводила дух. Глаза ее светились, как звезды, и лицо от усталости так и пылало. Она показалась Филиппу соблазнительно-красивой, ему хотелось ее поцеловать, но было некогда. Нужно было торопиться. Он снова взял ее на руки и побежал вперед. Он мог таким образом рассчитать, что если он будет именно так расходовать свои силы, то их продвижение будет по крайней мере на одну треть скорее, чем погоня за ними эскимосов. Весь вопрос только в том, надолго ли хватит его и Селии, чтобы держаться такого темпа.
Селия, видимо, начинала понимать этот его план так же ясно, как если бы он объяснил ей его на словах. В конце последних четырехсот шагов она уже дала ему понять, что готова побежать снова. Но он пронес ее на руках еще пятьдесят шагов, и таким образом они покрыли три четверти мили. Как вдруг след резко свернул с восточного направления прямо на север. Поворот был сделан под таким прямым углом, что Филипп даже остановился, чтобы исследовать причину такой внезапной перемены. Очевидно, незнакомец простоял на этом месте несколько минут. Филипп в первый раз заметил на снегу несколько темно-коричневых пятен.
– Очевидно, он жует табак… – сказал он скорее самому себе, чем Селии. – Я не думаю, чтобы он сию минуту был впереди нас более чем на» полчаса.
Наступила опять очередь нести Селию на руках и, несмотря на ее протесты, что она может еще бежать сама, он подхватил ее на руки. По ее быстрому дыханию он заметил, что на ней уже сильно стало сказываться утомление. Для ее маленьких ног и крошечного тела большие мокасины и меховая одежда были уже сами по себе тяжестью даже на обыкновенном неторопливом ходу. Пробежав с нею еще шестьсот шагов, он почувствовал, что и ему тоже уже не хватает воздуха и остановился. Она спрыгнула с его рук, они побежали далее уже рядом, но скоро опять остановились. Она еле держалась на ногах и тяжело дышала. На следующем перегоне он мог пронести ее всего только полтораста шагов. Оба поняли, что это означало. Бешеный темп бега начинал сказываться на них обоих. Это стало заметно и у нее по лицу. Оно было теперь бледно, и взор ее погас. То же она заметила и у него на лице и, чтобы подбодрить его, коснулась руками его щек и улыбнулась. Этот момент показался ему значительным: в ней одновременно обнаружились ее мужество, удивительная гордость за него, и тот прием, каким она выразила, что вовсе не боится, положив свои ручки ему прямо на лицо.