- -
- 100%
- +
Алексей бережно перевернул следующую страницу. Наклеенные сюда фотографии были до мельчайших кусочков знакомы ему с детства и, несомненно, представляли собой историческую ценность. С неподвластных времени отпечатков прошлого Алексееву взору предстали сначала снятые, видимо, с Электрического утёса виды Порт-Артурской гавани, её внутреннего и внешнего рейдов, затем городские пейзажи – фотографии узких, совсем деревенских улочек, дальше следовали бытовые зарисовки, вроде, развала китайских торговцев, а замыкало разворот одно, явно постановочное фото, на котором были запечатлены молодые офицеры с дамами и два китайца, с интересом наблюдавшие за процессом съемки из-за невысокой ограды.
А вот и корабли первой тихоокеанской эскадры: эскадренный броненосец «Петропавловск», броненосный крейсер «Громобой», крейсер «Владимир Мономах», броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков» – сколько испытаний принесёт этим кораблям и людям на них следующий год… тут же, непонятно как попавший в дедов объектив французский крейсер «Паскаль», который чуть позже станет свидетелем боя «Варяга» и «Корейца» в Чемульпо…
Нынешний хозяин бесценных реликвий не спешил отдавать их в какой-либо музей и вообще делиться с кем-либо фактом наличия оных. Не то, чтобы им руководила жадность, просто он не хотел, чтобы к этим фотографиям прикасался кто-то ещё.
К одиннадцати Алексей ополовинил бутылку «Мартеля», которую ему ещё на новый год подарил кто-то из подрядчиков, вдоль и поперёк просмотрел дедов альбом и теперь читал его письма жене – Викторе Лазаревне. Алексей раньше этого не делал, в основном из-за того, что очень трудно было сходу разобрать летящий в завитках дедов почерк, но теперь, вооружившись восьмикратной лупой, он всматривался в каждое слово, иногда даже в каждую букву, чтобы понять смысл написанного. Сколько же нежности было там, сколько любви… Когда подошла очередь дневника, по обеим щекам Алексея покатились горячие пьяные слёзы.
1904 г.: 9го Января вѣнчался в г. Самарѣ у отца Петра.
11го Января взялъ в домъ молодую жену.
26го Октября, утромъ народилась дочь, имя Капитолина. Крещена 28го, имянины 27го Октября
1995 г.: 27го Апрѣля въ 1ом часу ночи померла дочь Капитолина, проживъ на свѣтѣ 6 мѣсяцевъ и 18 часовъ.
1096 г.: 3го Марта в 9 ½ часовъ вечера народилась 2я дочь, имя Антонина, крещена 5го марта (имянинница 1го марта).
1907 г.: 21го Марта стала ходить.
1908 г.: 27го Iюня в 7 часовъ утра (пятница) народилась 3-я дочь Ольга (имянинница 11го Iюня) крещена отц. Василiемъ 29 Iюня.
1909 г.: 8го Iюля въ 6½ часовъ вечера скончалась Ольга, прожив 1 годъ и 14 дней.
1910 г.: 11го января въ 10 часовъ 18 минутъ утра (понедѣльникъ) народился 1ый сынъ Михаилъ (имянинникъ 11го января) крещенъ в среду 13го Января отц. Василiемъ.
1911 г.: 30го Декабря въ 9 часовъ 28 минутъ утра (пятница) народилась 4я дочь Клавдiя, крестили 10го Января вечером (вторникъ). Имянины 24го Декабря, священник о. Василiй (молодой).
1912 г.: Iюля 29го дня в 2 часа 45 минутъ дня скончалась Клавдинька, проживъ 6 мес. 29 дней, 5 часовъ и 15 минут. Хворала дизентерiей.
1914 г.: 17го Января въ 12 часовъ дня (пятница) произошли преждевременныя роды (6 мес.) мертвымъ мальчикомъ.
1915 г.: 6го Января въ 6 ч. 30 м. народился 2ой сынъ Антипiй (имянинникъ 11го Января). Крестил 10го Января о. Феодор.
Алексей утёрся и перевернул несколько пустых страниц. Тут почерк поменялся, орфография стала привычной. Это в отцовом дневнике продолжила заносить скорбные даты единственная оставшаяся в живых из детей – вторая дочь автора, прабабушка Алексея, Антонина Георгиевна Лобачёва, в девичестве Силаева.
И снова к горлу подступили слёзы.
1908 г.: 22го июня умер дедушка Лазарь Фёдорович Суворин.
1919 г.: Погиб на войне папа, Силаев Георгий Андреевич в возрасте 45 лет.
1922 г.: 10го февраля скончалась бабушка Силаева Екатерина Тимофеевна, мать папы.
9го мая скончалась бабушка Иустина Афанасьевна Суворина, мамочка мамы.
17го июля умер мой брат Антипий 1915 года рождения.
8го сентября умер брат Михаил 1910 года рождения…
«Поволжская чума, – с грустью подумал Алексей, – сыпной тиф».
Алексей много раз слышал от родственников рассказы о тифозных эпидемиях, которые по нескольку раз в столетие приносили горе и ужас на его историческую родину, но о том, что происходило в гражданскую и после, всегда говорили как о европейской чуме четырнадцатого века, знаменитой чёрной смерти. Со страхом в голосе. Не было тогда на поволжских просторах дома, из которого болезнь не забрала хотя бы одного человека, а случалось, что уходили целыми семьями и даже деревнями. Семья Алексея заплатила болезни страшную цену, но и у других дела обстояли не лучше – Алексей где-то вычитал, что население Хвалынска к двадцать второму году сократилось приблизительно наполовину. Представить жутко – каждый второй! Разумеется, всему этому способствовали голод и отвратительные условия жизни в поволжских городах и деревнях, по сути, в прифронтовой полосе, объятой негаснущим костром гражданской войны.
Мальчишкой Алексей с ужасом представлял себе это время. Самым страшным ему казалась беспомощность близких ему людей перед болезнью, их незнание, как её вылечить или, хотя бы, как избежать заражения. Как было им несчастным понять, что переносчиком болезни была распространённая тогда повсеместно платяная и головная вошь? Алексею очень хотелось вернуться в то время и спасти бабушкиных братьев и ещё тысячи жизней, просто объяснив им, где прячется смерть. Он много раз представлял себе это в детских мечтах, глядя в чёрно-белые глаза на старинных фотографических карточках.
А измученные голодом и войной люди боролись с болезнью, как могли. Конечно, средневековой дикости в этих попытках спасти себя и свою семью уже не было: никто не ходил голым с плугом вокруг своих жилищ, никто не пытался остановить болезнь подвигами во имя веры, никто не искал отравителей. Личной гигиеной, стрижками наголо, да изолированием больных пытались волжане оградить себя от заразы, но это далеко не всегда помогало. Болезнь косила всех подряд ещё долго.
Вакцину против сыпного тифа, если Алексею не изменяла память, открыли в войну, году в сорок втором, сорок третьем, но болезнь и после этого не сдалась окончательно. Даже в шестидесятые годы – по сути дела, вчера – то там, то здесь вспыхивали очаги местных тифозных эпидемий, особенно в нижнем Поволжье. Алексей знал это, потому что его мама, которая в то время жила в Астрахани, школьницей переболела тифом.
– Не дай бог пережить такое, – ещё раз, глянув в дедов дневник, сказал Алексей и пошёл на кухню курить.
Приблизительно через час, уже основательно датый и утомлённый поисками Алексей был близок к тому, чтобы аккуратно сложить бесценные реликвии обратно на полку и пойти смотреть телевизор, как вдруг ему на глаза попалась лежавшая отдельно от альбома фотография. Это было групповое фото семейства Сувориных-Силаевых. Алексей взял карточку в руки и внимательно всмотрелся в изображенных.
В центре за резным столиком с ножками в виде пузатых ангелочков, сидел хвалынский купец второй гильдии Лазарь Федорович Суворин – глава семьи. Не старик ещё, но уже в летах, по виду завзятый «Тит Титыч»: лицо, что блин на масленицу, взгляд с прищуром, борода веником. Справа от него – супруга, Иустина Афанасьевна, невысокая женщина со спокойным лицом, одетая в строгий тёмный платок «под булавочку», закрывающий плечи и часть спины. Вокруг родителей – дети с семьями: по правую руку – сыновья Григорий и Фёдор, их жёны и дети, а по левую – дочь Александра Лазаревна с мужем Георгием Андреевичем. Рядом с ними, опираясь на колени Александры Лазаревны, стояла девочка лет четырёх-пяти с по-детски открытым, немного полноватым лицом. Рядом На этого персонажа Алексей не мог смотреть без грустной улыбки – этой девочкой была его прабабушка – Антонина Георгиевна.
– Ну, здравствуй, бабуля, – ласково сказал Алексей, – давно не виделись…
Алексей поднёс фото поближе к своим близоруким глазам и испытал сначала ощутимый толчок в грудной клетке, а затем странный зуд приблизительно в том месте, где сходятся рёбра. По своему опыту Алексей знал, что подобный комплекс ощущений обычно предшествует близкой разгадке чего-то невероятно сложного или интересного, чего, может быть, не знает вообще никто, а если и знает, то никогда не расскажет (хотя, могло это быть также и следствием обильных возлияний).
Словно укушенный в седалище неизвестным науке насекомым, Алексей вскочил и с порхающей в дрожащих его руках фотографией прискакал к своему рабочему столу. Настолько аккуратно, насколько смог, он положил фото под «третью руки» и, вытаращив глаза, навис над стеклом. Несколько секунд он не мог навестись, куда надо, пока наконец ему не стала видна многократно увеличенная фигура девочки, в руках у которой была какая-то игрушка. Вот в неё-то теперь и всматривался своими близорукими и вдобавок пьяными глазами Алексей. Ему сильно мешали трясущиеся от волнения ноги и, чтобы унять дрожь, пришлось допить оставшийся в стакане коньяк.
Разумеется, Алексей обращал внимание на эту игрушку и раньше, но он всегда думал, что это какой-нибудь ослик или лошадка. Передняя её часть была закрыта рукой сидящей рядом Викторы Лазаревны, так что сказать точно, кто или что находилось в руках у прабабушки, глядя невооружённым глазом, было очень сложно. Теперь же Алексей, словно заворожённый, смотрел на фотографию через лупу, позволяющую разглядеть всё до зерна. Буквально через пару минут сомнений практически не осталось – такой задницы, брюха и ног не могло быть ни у осла, ни у лошади, кроме того, совпадали цвет и размер. Алексей запустил обе руки в волосы и, что есть силы, потянул вверх. Это помогло, правда, совсем ненадолго отрезветь. Алексей воспользовался передышкой – напряг зрение до болевого порога и сделал ещё одно открытие – из-за рукава Викторы Лазаревны высовывался совершено незаметный на фоне прабабушкиного платья кусок слоновьего уха! Это была победа.
– Так вот ты какой, северный олень! – крикнул Алексей и забарабанил по столу ладонями мелодию из «Большой прогулки». – Наша взял-а-а-а-а!
Вот таким – пьяным, в одних трусах и орущим чёрт знает что – его и застала вернувшаяся откуда-то Марина.
На Марине был брючный костюм песочного цвета, который Алексей купил ей в Италии, кремовая блузка с воротником «стойка» оттуда же и замшевые бежевые туфли. Единственное, чего на Марине не было, так это лица. Остатки макияжа безжалостно стекали по щекам, сделав её похожей на героиню клипа незабвенной группы Take That «How Deep Is Your Love». В одной руке Марина держала маленькую сумочку-клатч, а в другой – вскрытый конверт крупного формата, из которого торчали какие-то фотографии. Алексей успел улыбнуться жене, прежде чем она крикнула: «Сволочь!» и со всей силы швырнула в него конверт.
Пьяный мозг Алексея не смог быстро отреагировать на произошедшее. Какое-то время он тупо созерцал (разумеется, не мозг, а сам Алексей) как вылетевшие из конверта фотографии, исполняя дикие пируэты, опускаются вокруг него на пол, потом перевёл взгляд на дверной проём, в котором исчезла Марина и откуда теперь доносились обрывки её непечатной ругани, и только после этого потянулся за ближайшим снимком и поднёс его к глазам.
Изучение этой фотографии оказалось почти таким же увлекательным, как и предыдущей, с той лишь разницей, что выкрикивать что-нибудь победное и, тем паче, барабанить руками по столу после просмотра оной, совершенно не хотелось. Ровно как и не хотелось верить собственным глазам. То, что лежало на столе у Алексея, была компоновка из снимков, сделанных камерой видеонаблюдения, установленной в коридоре гостиницы «Звёздная», прямо напротив номера, где сегодня в обед Алексей весело проводил время со своей подчинённой. Все кадры, каждый из которых был достаточно высокого разрешения, видимо, для пущей убедительности были снабжены указанием времени.
Первый (12.17) – человек очень похожий на Алексея входит в номер;
Второй (12.32) – в номер входит молодая девушка с хорошей фигурой (на фото видно, как человек, похожий на Алексея, открывает ей дверь изнутри);
Третий (13.35) – молодая девушка покидает номер;
И четвёртый (13.50) – из номера выходит человек, похожий на Алексея.
Насмотревшись, Алексей отложил этот комикс подальше и взял следующий снимок. Здесь он был запечатлён крупным планом на фоне стойки регистрации. Несмотря на кошмарность ситуации, Алексей отметил про себя, что он очень неплохо получился на этом фото. Было в его образе что-то такое романтически-шпионское… «Мёртвый сезон», сумрачный Банионис, «меня ещё никогда так часто не фотографировали»…
Алексей нехотя оторвал седалище от стула и полез под стол за последним снимком, который, как очень скоро выяснилось, играл роль контрольного выстрела в голову – это был скан журнала регистрации, где были ясно различимы фамилия, имя и отчество Алексея, а также его паспортные данные и время посещения гостиницы.
«Трындец», – подумал Алексей, а потом для верности озвучил свою мысль.
– Трындец, – повторил он уже вслух и почувствовал, что в кабинете ещё кто-то есть.
Алексей повернулся и увидел стоящую в дверном проёме свою жену, успевшую умыться и переодеться в домашний халат.
– Марин… – жалобно начал он, – давай всё спокойно обсудим…
Алексей не мог смотреть Марине в глаза. Опрометчиво отведя взгляд в сторону, он не заметил момента броска, и в следующую секунду небольшая, но увесистая подарочная коробочка с браслетом и серьгами «Frey Wille» угодила ему прямо в левый глаз.
– Что ж ты делаешь! – схватившись за лицо, заорал стремительно протрезвевший Алексей. – Больно же!
– А мне не больно? – крикнула Марина, и Алексей почувствовал, что в него ещё что-то попало, на этот раз в область начинающейся лысины, с которой он безуспешно боролся вот уже года три.
Разъярённый, он вскочил со стула с намерением сделать с женой что-нибудь нехорошее, но той уже и след простыл. Закрыв левый глаз ладонью, Алексей помчался в погоню, сшибая по пути все углы.
Марина обнаружилась в ванной. Шум воды практически не заглушал её рыданий. Немного остывший и порядком запыхавшийся от беготни Алексей привалился к двери и вдруг понял, что безумно, фундаментально несчастен. Он опустился на прохладный ламинат и приложил голову к деревяшке, которая отделяла его от продолжавшей стенать Марина. Алексей закрыл глаза и увидел себя как будто со стороны. Его пьяное сознание заполнилось ненавистью к самому себе. Каким же жалким и мерзким показался ему в тот момент лысеющий мужик в халате, сидящий у запертой двери ванной, за которой плачет его обманутая жена!
– Марин, прости меня, пожалуйста! – понимая, что сам вот-вот разрыдается, промычал он в щёлочку между дверью и косяком, – ну, пожалуйста! Я больше так не буду! Ну, по-жалуй-ста-а-а-а! Я был дурак, но я исправлюсь!
Стоны за дверью неожиданно прекратились, вода стихла. Воодушевлённый первой маленькой победой, Алексей продолжил голосить:
– Мариш, солнышко, давай, поговорим! Я всё осознал! Мне не нужен никто, кроме тебя!
Послышался щелчок шпингалета, но Алексей не придал этому значения.
– Я, правда, исправлюсь! Давай, спокойно поговорим! Проси, чего хочешь!
Марина резко открыла дверь. Удар хромированной, похожей на турецкий ятаган ручки, пришелся Алексею точно под правый глаз.
3. Очки сними!
– Очки сними! – сказал Виктор Степанович Головко – он же Степаныч, первый вице президент компании, где работал Алексей и, по совместительству, его тесть.
Алексей нехотя снял очки Ray-Ban, купленные прошлым летом в Доминикане. Очки были огромные, как раз, чтобы полностью закрыть два фингала, которые за ночь украсили его похмельную физиономию.
Степаныч расхохотался так, будто он был женщиной за пятьдесят, а перед ним юродствовал живой Петросян. Алексею стало мерзко, хотя минуту назад он думал, что хуже быть не может: голова его болела невыносимо, кроме того Алексея тошнило.
А ехидный Степаныч продолжал заливаться.
– Молодец, Маринка! Ай да девка, вся в меня! Жалко только, что яйца тебе не отбила!
– С отбитыми яйцами, Виктор Степанович, я вам внуков никогда не сделаю, – не без язвы вставил Алексей.
Степаныч моментально стал серьёзным.
– Вот скажи, чего тебе не хватало? Тебе что, моя дочь не нравится, а? Уже не встаёт на неё, что ли?
Чтобы его не вырвало, Алексей перевёл взгляд с рассерженного тестя на моложавого Путина, который неискренне улыбался с портрета на стене.
– Думаю, как мужчина вы должны меня понять… – аккуратно произнёс Алексей, – все не без греха, вы ведь тоже иногда… и даже вот он…
Степаныч упёрся взглядом в портрет и кардинально изменился в лице. Затем встал, быстрым шагом дошел до двери кабинета и ещё плотнее её закрыл.
– Ты это брось! – тихо, но твёрдо произнёс он, усаживаясь обратно в своё кресло. – Мне можно, моей жене, слава богу, скоро на пенсию! И потом, я за тридцать с хером лет брака ещё ни разу не попался, тьфу три раза, дай по твоей голове постучу… А ты, козёл безрогий, на ровном месте засыпался. И где! И с кем! Мог бы уже научиться соблюдать культуру блядства, особенно на рабочем месте!
Алексей обречённо кивнул. Спорить с этим ему не хотелось, тем более что его тесть был абсолютно прав.
Степаныч резко повернулся на кресле и ткнул указательным пальцем портрет.
– А его не нам с тобой судить! Понял? Тем более что ничего не доказано… фотоматериалов-то нету… а про тебя есть!
Степаныч откинулся на кресле и улыбнулся собственной шутке. Алексей попытался улыбнуться в ответ, но у него не получилось.
– Только вот не надо мне рожи корчить! – доставая из портсигара две сигареты, сообщил Степаныч. – Я и сам это не хуже тебя умею. Виноват, так и скажи: виноват, Виктор Степанович, не устоял перед соблазном, постараюсь исправиться в следующей пятилетке…
– Виноват, исправлюсь, – выдал укороченную версию покаянной речи Алексей.
Степаныч покачал головой, затем протянул ему сигарету, а другую закурил сам.
– Знаешь, Лёш, – сказал он, выпуская дым прямо в закрытый полиэтиленовым пакетом пожарный датчик на потолке, – ты мне очень симпатичен, и у меня к тебе никогда никаких вопросов не было, но тут… как мужик я тебя понимаю прекрасно. Я с утра специально на седьмой этаж спустился, чтобы на эту Ерёмину посмотреть… ну, брат, губа у тебя не дура…
Степаныч приложил кисти обеих рук к груди и покачал выставленными вперёд локтями, попеременно вскидывая брови.
– Виктор Степанович, не надо… – взмолился Алексей.
– Стыдно, да? – поинтересовался сияющий, как энергосберегающая лампочка, Степаныч.
– Да, стыдно, – ответил Алексей, – а ещё, мне очень плохо, Виктор Степанович.
– Пить надо меньше, дорогой друг, и на чужих баб в рабочее время не залазить!
Алексей бессильно уронил голову на грудь и уставился на собственные колени. Ему было уже всё равно, что ещё скажет тесть, и что вообще будет дальше. Единственное, что ему хотелось – чтобы это всё поскорее закончилось.
– Так, с морально-этической стороной проблемы покончили, – неожиданно заявил Степаныч, – переходим к стороне практической.
Алексей поднял голову.
– В смысле?
– В прямом. Ты в курсе, кто тебя пожопил? Мысли? Подозрения? Версии?
Алексей сделал вид, что задумался, потом ответил:
– Без понятия.
Степаныч уставился на зятя, словно детектив из американского кино.
– А денег никто не вымогал? Звонки, может, какие были?
– Нет, ничего такого не было… я вообще не понимаю, кому это, блин, было нужно!
– Странно всё это… – Степаныч встал с кресла и принялся расхаживать по кабинету. – Если денег не просили, значит, просто хотели поднасрать, но зачем? И кому?
Алексей в ответ нерешительно пожал плечами. Ему не хотелось посвящать тестя в мутную историю с Зиновьевым, пока он не разобрался в ней сам.
– Сделано-то всё было профессионально, – продолжал рассуждать Степаныч, – на частных детективов похоже. Или на ментов. Но ни те, ни другие ничего просто так делать не будут, значит, их кто-то нанял… Лёш, а у тебя, вообще, враги есть?
Вопрос застал Алексея врасплох.
– Враги? Какие враги?
– Какие, какие… нормальные такие враги. Может, ты у кого бабу увёл или денег, там, взял и не отдал, или ещё что-нибудь нехорошее сделал, а? Подумай.
Алексей снова сделал вид, что думает. Тесть в это время встал у него за спиной.
– Нет, Виктор Степанович, ничего такого, – сказал Алексей, пытаясь повернуться к тестю лицом, – я человек мирный, вы же знаете…
– В том то и дело, что знаю… кстати, ты в курсе, что у тебя уже охренительная лысина на башке выросла? Дай-ка я её сейчас померю…
От неожиданности Алексей резче, чем надо повернул голову, отчего у него в районе виска разорвался средних размеров фугас.
– Спасибо, что напомнили, Виктор Степанович… – простонал он, непроизвольно ощупывая голову, – только воспитанные люди говорят: «зона поредения».
Степаныч задорно хохотнул и похлопал Алексея по плечу.
– Узнаю гусара по соплям!
Алексею был приятен этот запанибратский жест, но, хорошо зная тестя, он понимал, что это, к сожалению, мало что значит. Степаныч был человеком сложным, непредсказуемым и временами опасным.
– Ладно, – сказал сложный человек, приземляясь в своё кресло, – это всё лирика, а физика такова: Маринка не хочет тебя видеть, по крайней мере, пока. Это раз. Здесь ты мне тоже с такой рожей на фиг не нужен. Это два. Так что бери-ка отпуск недель на несколько и вали куда подальше, это три.
– А потом, что? – аккуратно поинтересовался Алексей.
– А потом посмотрим, – ответил Степаныч дымом, – я за свою дочь решать ничего не могу. Если она тебя простит, вернёшься домой, и будете жить, как раньше, а не простит, разведётесь, и будет у меня через какое-то время новый зять, а у тебя – новый тесть. Вот так вот я вижу наши перспективы. А с теми, кто с тобой так неудачно пошутили, я постараюсь сам разобраться – как-никак это и по мне удар тоже, значит надо ответить… правильно я рассуждаю, а?
– Абсолютно правильно, Виктор Степанович, – согласился Алексей, – никакой удар, кроме солнечного, не должен оставаться без ответа.
Степаныч сдвинул брови.
– Кто сказал?
– Мухаммед Али, – тихо ответил Алексей.
– Молодец, Мухаммед Али, – одобрительно закивал Степаныч, – прямо, как я мыслит, хотя и черножо… Так, у тебя ко мне вопросы ещё есть?
– Вы только Татьяну не увольняйте, ладно, – неожиданно для себя попросил Алексей.
Степаныч насторожился.
– Какую Татьяну?
– Ерёмину, с которой я, ну…
Степаныч снова выставил вперёд локти и задорно ими потряс.
– Ну что ты, как можно! Я к ней присмотрюсь поближе, может и у меня с ней чего выгорит!
Алексей понял, что дальше с тестем говорить бесполезно, встал со стула и протянул ему руку.
– До свидания, Виктор Степанович.
– Бывай, зятёк, – Степаныч крепко сжал Алексееву ладонь, – подумай на досуге о своём поведении.
Алексей молча кивнул и побрёл к выходу. Спиной он явственно ощущал два нагретых глазами Степаныча пятна. До двери было не более семи – восьми шагов, но их преодоление показалось Алексею бесконечным. Каждое мгновенье он ожидал какого-нибудь подвоха сзади, от крупного седого мужчины, которому он был обязан карьерой, квартирой и много чем ещё… ну вот, наконец-то дверь. Только Алексей положил ладонь на дверную ручку, как сзади прилетело:
– Стой, раз-два!
Алексей непроизвольно втянул голову в плечи.
– Что? – не оборачиваясь, спросил он.
– Очки надень, людей испугаешь!
Пока якобы легальное такси с сильно загорелым водителем тащилось по проспекту Вернадского в сторону центра, Алексей прокручивал в голове разговор с тестем. Он специально сел на заднее сиденье, чтобы не отвлекаться на гостя столицы и пресечь всякую возможность общения с ним. Глядя через затемнённое окно на пробку, Алексей пытался рассуждать логически.
«С одной стороны, беседа прошла более чем успешно, – думал он, – ведь тесть мог запросто выпереть меня с работы и из квартиры, половиной которой владел, и ещё и говном вдогонку бросить. – Степаныч в гневе бывал страшен, это Алексей знал не понаслышке. – Но, с другой стороны, придётся добровольно собрать манатки и где-то болтаться целый месяц… и ведь не факт, что Маринка меня простит…»
Воспоминание о Марине неприятно пошевелило что-то у Алексея за пазухой.
«Сердце? – подумал он и положил руку себе на левую грудь. – Этого ещё не хватало… ко врачу, что ли сходить на старости лет?»
Неприятное ощущение ушло. Алексей откинулся назад и облегчённо выдохнул.