Я нарисую на тебе свое имя

— Поняла.

Зачерпнула немного прохладной мази и встала между его разведенных коленей, чтобы дотянуться.

Сделала глубокий вдох и очень осторожно, буквально невесомо, прикоснулась подушечками пальцев к пылающей коже на его ключице.

Разумовский вздрогнул.

Его кадык дернулся, а голова запрокинулась еще сильнее.

Он едва не закатил глаза от контраста между болью и облегчением, которое приносила мазь.

— Это что такое? — прошептала, медленно ведя пальцами вниз, вдоль страшной красной полосы на его рельефных мышцах.

— Ремень безопасности. Какой-то урод на встречку вылетел при обгоне. Пришлось резко уходить на обочину, поэтому и в яму въехал. Сработало экстренное торможение, преднатяжитель… ремень врезался в грудь.

Я замерла, осознав, что он мог вообще разбиться насмерть из-за какого-то лихача, и рука у меня чуть дрогнула.

— Он у вас огненный, что ли, этот ремень? Это похоже на ожог.

— И ощущается так же.

Несколько минут мы молчали.

Я была полностью сосредоточена на том, чтобы не причинить ему лишней боли. Мои пальцы скользили по его груди, шее.

И если бы обстоятельства были другими, я бы, наверное, умерла от смущения, стоя между ног у мужчины, который вчера меня отверг. Но сейчас мне было не до этого.

— Закончила, — наконец сказала я, отнимая руки.

— Везде прошлась?

— Да.

— Точно? — он медленно приоткрыл один глаз и выгнул бровь с тем самым фирменным, снисходительным выражением.

— Точно.

— Спасибо.

Он открыл глаза полностью, выпрямился и начал осторожно, стараясь не задевать кожу, застегивать рубашку.

А я всё так же стояла, почти прижавшись к его коленям. В пространстве между открытой дверью джипа и салоном было слишком мало места.

Разумовский застегнул последнюю пуговицу, опустил руки и поднял на меня взгляд.

— Я сказал спасибо, Виолетта. Можешь отойти от меня.

— Да больно-то и хотелось находиться рядом с вами! — я резко отшатнулась.

Он усмехнулся.

— Оно и видно. Поэтому ты меня преследуешь?

— Я просто проезжала мимо! Увидела знакомую машину и решила помочь из чистого гуманизма. И вообще, с каких пор мы на «ты» уже?

Он спокойно потянулся к бардачку, закрыл его и снова посмотрел на меня своим невыносимым, пронзительным взглядом.

— С тех пор, как я послал тебя нахрен, а ты отказалась уходить, Виолетта, по-моему, это достаточное основание.

***

— Ну, запаской тут не обойдешься. Диску хана, рычаг тоже, похоже, погнуло. Надо дядю Васю с его эвакуатором вызванивать и тащить в сервис к Петровичу, — выносит вердикт брат.

— Я не могу ждать эвакуатор. Мне срочно нужно быть в Москве. Завтра утром важная конференция, а у меня еще материалы не готовы.

Сашка пожимает плечами.

— Без проблем. Оставляйте ключи мне. Я всё организую, оттащим к Петровичу на базу. Территория там закрытая, собаки злые. Как всё сделают, ключи на колесе под аркой оставят, я вам маякну, приедете и заберете. А в Москву вас Вилка подбросит, ей всё равно в ту сторону.

Григорий переводит взгляд на меня.

В его глазах читается явная борьба между гордостью и острой нехваткой времени. Гордость предсказуемо проигрывает.

Уже через десять минут мы выруливаем на трассу. Сашка остается с пострадавшим космолетом Разумовского, а сам Разумовский сидит на пассажирском сиденье моей машины.

Григорий чуть откинул спинку кресла, закрыл глаза и, кажется, задремал.

Лицо у него бледное, напряжение на скулах немного спало, но дышит он всё равно тяжело — видимо, боль до конца не отступила.

Я еду ровно, стараясь объезжать даже мелкие кочки, чтобы его не трясло. А сама то и дело кошусь на свой ремень безопасности.

Смотрю на него. Потом на свою ключицу.

Ну как так? Обычная ткань. Гладкая, прочная. Как она могла оставить такой след, будто его кнутом исполосовали?

Я чуть ерзаю на сиденье.

Беру ремень левой рукой и начинаю тереть его о свою шею. Туда-сюда. С нажимом. Дергаю. Тру сильнее. Кожа немного краснеет от трения, но ничего подобного тому ужасу, что красуется на груди Разумовского, не происходит.

Тру еще раз, усерднее, пытаясь воссоздать угол наклона.

— Ты чего делаешь? — вдруг раздается хриплый, усталый голос.

Я вздрагиваю и бросаю ремень.

Григорий не спит. Он чуть приоткрыл один глаз и наблюдает за моими странными манипуляциями с выражением легкого недоумения.

— Пытаюсь понять, как у вас так вышло.

Он усмехается.

— Не старайся, не получится. У тебя с кожей всё нормально. У меня же… она нежнее.

Не сдерживаюсь и выразительно закатываю глаза.

— Это как? Кожа младенца, что ли?

— Уртикарный дермографизм. Симптоматический.

Я на секунду зависаю, переваривая набор букв.

— Это что еще за срань?

К моему удивлению, Разумовский начинает смеяться.

— В медицинской карте это звучит чуть иначе, Виолетта, но суть ты уловила верно. Если простым языком — моя иммунная система работает как психованный охранник. Любое механическое давление, трение или удар заставляют тучные клетки выбрасывать гистамин в огромных количествах. Сосуды расширяются, плазма выходит в ткани. Там, где у тебя от ремня будет просто красная полоска, у меня образуется огромный, зудящий, горящий отек.

Я слушаю его, не отрывая взгляда от дороги, и в голове начинают крутиться шестеренки.

— Типо… ты хрустальный, что ли?

— Хрустальный — это другой диагноз, несовершенный остеогенез, там проблема в костях. А у меня кости целы. У меня кожа.

— Но ты же дерматолог! Ну так вылечи это и всё. Мазь там какую-нибудь сделай, таблетки выпей.

— Всё не так просто, Виолетта, — его голос звучит удивительно спокойно, без привычного высокомерия. Будто он объясняет сложную тему нерадивому студенту. — Это аутоиммунное. Сбой в базовых настройках организма. Нельзя просто помазать кремом и вылечить иммунитет. Можно только гасить симптомы. Антигистаминные препараты, блокаторы рецепторов, специальные базы… — он замолкает на секунду. — Мой друг, собирает для меня мази, которые хоть как-то блокируют этот пожар.

— То есть… — сглатываю. — Любое касание — и ты горишь?

— Не любое, а… Дай руку.

— Что? — кошусь на него.

— Дай правую руку. Дорога пустая, справишься одной.

Осторожно снимаю правую руку с руля и протягиваю ему над коробкой передач. Он берет ее так, как берут для рукопожатия.

— Сожми.

Я слегка сжимаю его пальцы.

— Сильнее.

Я хмурюсь и сжимаю руку крепче. У него твердая, мужская ладонь, и мое пожатие для него явно как укус комара.

— А теперь отпусти.

Я разжимаю пальцы. Григорий опускает свою руку и медленно поворачивает ее ладонью вниз, подставляя под утреннее солнце, бьющее в окно.

Бросаю быстрый взгляд на его кисть и у меня перехватывает дыхание.

Там, где секунду назад были мои пальцы, прямо на глазах начинает краснеть кожа. Она не просто краснеет — она вздувается. Три четкие, рельефные, горячие полосы от моих пальцев проступают на его кисти, словно я не сжала его руку, а прижгла ее утюгом.

— О, блин… — только и могу прошептать, чувствуя, как по спине бежит холодок.

— Именно, — спокойно говорит Разумовский, убирая руку на колено и снова закрывая глаза. — О, блин.