Тайны Черного Омута

Глава 1

Узелок на память

Сухие стебли полыни, подвешенные к потолочной балке, едва заметно покачивались от сквозняка. В избе пахло обжитым, мирным теплом: остывающей печью, сушёными ягодами черники и топлёным воском. На Ивана Купалу сумерки ложились на деревню неохотно, увязая в густом сиреневом тумане, выползавшем из низин. За бревенчатыми стенами уже слышался девичий хохот, треск первых костров и далекие, протяжные напевы, от которых у молодых девок сладко замирало сердце.

Шестнадцатилетняя Рада вертелась перед тусклым зеркальцем, топорща пальцами свежесплетенный венок. Жёлтые болотные кувшинки, впряденные между стеблей осоки, казались маленькими солнцами в её тёмных волосах.

— Бабушка, ну посмотри же, ровно ли? Девочки у Черторога уже косы распускают, а я всё в четырёх стенах сижу! — Рада нетерпеливо притопнула босой ногой по гладко выструганной половице.

Старая Любава сидела у окна, держа на коленях веретено. Её пальцы — сухие, покрытые сеточкой тёмных вен, но на удивление лёгкие — мерно скручивали серую овечью шерсть в бесконечную нить. Женщина не подняла взгляда, но прялка на мгновение жалобно скрипнула.

— К Черторогу, говоришь? — голос бабушки прозвучал тихо, словно шуршание сухой листвы под шагами. — Недоброе место выбрала молодежь для игрищ. Стороной его обходить надо. Особенно сегодня.

— Да брось ты, бабуль! — Рада обернулась, всплеснув руками. — Вся деревня туда идёт. Парни костры разожгли, через огонь прыгать будут. Богдан обещал мой венок из воды достать, если течению не унесёт. Русалок твоих бояться — в лес не ходить. Это же просто сказки, чтобы маленьких пугать, будто утянет кто на дно!

Любава медленно отложила веретено. Нить замерла. В избе воцарилась такая глубокая тишина, что стало слышно, как в углу бьётся о стекло запоздалый ночной мотылёк. Старая женщина поднялась, опираясь на клюку, и подошла к внучке. Её ладонь, пахнущая ржаной мукой и чабрецом, легла на плечо девушки. Рука была горячей, но от этого прикосновения Раду почему-то пробрал озноб.

— Сказки, говоришь… — Любава посмотрела внучке прямо в глаза. Взгляд старухи, обычно мутный от старости, сейчас казался пугающе ясным, глубоким, точно озёрная вода перед грозой. — Сказки сказывают для забавы, Рада. А то, что в реке живет — из боли рождено. Из девичьих слёз, которые некому было утереть.

Бабушка подвела внучку к лавке и мягко усадила рядом с собой. За окном на мгновение вспыхнуло далекое зарево купальского костра, и по бревенчатой стене метнулась длинная, кривая тень.

— Послушай меня, — не терпящим возражений тоном произнесла Любава. — Пятьдесят зим назад в этих краях жила девица по имени Млада. Песни пела так, что птицы затихали, а коса у неё была чёрная, точно крыло ворона в ночи, и тянулась до самых пят. На Ивана Купалу пошла она с подружками к реке венки пускать. Да только обратно её избушка так и осталась пустой... Старейшины тогда говорили — оступилась, мол, в омут провалилась, водяной забрал. Но река не берёт живых просто так, внучка. Река прячет то, что люди на земле скрыть пытаются.

Рада притихла. Задорный дух Купалы, рвавшийся наружу, вдруг уступил место липкому любопытству. Она перевела взгляд на венок в своих руках. Намокшие стебли осоки внезапно показались ей слишком холодными.

— И что с ней стало? — шёпотом спросила девочка.

— Настоящая русалка — это не чудище из заморских книжек с рыбьим хвостом, — Любава качнула головой, и её серый повойник зашуршал. — Это дух неприкаянный. У славянской русалки ноги человеческие, да только ступают они по траве, не оставляя следа. Волосы у неё распущены, зеленым илом пахнут, а глаза мёртвые, прозрачные, как лёд по весне. Млада так сильно любила жизнь и своего суженого, что обида чёрная не пустила её душу в Навь, к предкам. Всю свою боль она в месть обратила. И с тех пор каждую купальскую ночь она выходит на берег. Ищет того, кто отнял у неё счастье. Но горе тому, кто окажется у воды один, когда туман застелет камыши…

Старуха замолчала, словно прислушиваясь к звукам снаружи. А Рада, затаив дыхание, ждала продолжения. Бабушка, слегка посмотрев на внучку, продолжила.

Глава 2

Чёрная коса, алая лента

Пятьдесят зим назад земля дышала иначе. Лето в тот год выдалось щедрым, источающим зной и сладкие ароматы наливных трав. Деревня Черноречье утопала в зелени, а над соломенными и тесовыми крышами изб с раннего утра вился густой, аппетитный дым. В каждом доме звенели девичьи голоса, хлопали печные заслонки. Хозяйки пекли праздничные караваи, растирали в деревянных ступах мак, цедили хмельной мед и вытаскивали из погребов укупоренные кувшины с ягодными наливками. Все готовились к великой ночи, когда солнце соединяется с водой, а граница между миром живых и миром духов становится тонкой, словно паутина.

Среди всех дев Черноречья Млада росла особенной. Природа наградила её красотой редкой, приковывающей взгляд. Кожа у неё была белая и чистая, словно лепесток речной лилии, а волосы — чёрные, матовые, точно вороново крыло в безлунную ночь. Тяжёлая коса Млады спускалась ниже талии, и когда девушка распускала её, казалось, будто само ночное небо укутывает её плечи мягким шелком. Голос её, чистый и звонкий, обладал удивительной силой: когда она пела на рассвете, возвращаясь с лесного пастбища, затихали даже самые голосистые птицы.

Любила Млада крепко, преданно, как любят лишь раз в жизни. Её суженым был Яромир — статный, широкоплечий парень, первый помощник кузнеца. От его открытого взгляда и доброй, тёплой улыбки у Млады всегда сладко замирало сердце. Всю весну и начало лета они заглядывались друг на друга, таясь от строгих родительских глаз на окраине безбрежного ржаного поля, где колос уже наливался тяжёлым золотом.

Накануне праздника, когда полуденное солнце лениво катилось к закату, Яромир подстерёг Младу у старой плакучей ивы, склонившей ветви к самой воде. Девушка несла охапку только что срезанного лугового разнотравья для праздничного венка. Парень шагнул из тени деревьев, перегородив ей тропинку. Его ладони, горячие, мозолистые от кузнечного молота, бережно, но крепко сжали её тонкие запястья. На траву полетели стебли зверобоя и ромашек.

— Поймаю твой венок сегодня, Млада, — тихо, но так твёрдо, что у неё перехватило дыхание, пообещал он. — Глаз не сомкну, из воды выловлю, хоть бы река его на самую середину утащила. А как огонь купальский осядет, к твоему отцу в избу пойду. Поклонюсь в ноги, сватов зашлю. В жёны тебя возьму перед всей общиной, и никакой иной судьбы мне не надо.

Млада вспыхнула, опустила длинные ресницы, но рук не отняла. Она лишь теснее прижалась к его широкой груди, вдыхая родной запах железной окалины, дыма и нагретого солнцем ситца рубахи.

— Гляди, Яромир, слов на ветер не бросай, — прошептала она, улыбаясь. — Река в эту ночь шутить не любит. Коль пообещал — держись за своё слово крепче, чем за рукоять молота.

Ближе к сумеркам на песчаном косогоре, у самого обрыва, где русло реки делало крутой изгиб, закипела настоящая работа. Сюда сошлись все деревенские девки. Они расселись кружками прямо на сочной, прохладной траве, рассыпав перед собой охапки цветов. Воздух наполнился густым, одуряющим ароматом полыни, чабреца, папоротника и дикой мяты. Руки девушек так и порхали, переплетая гибкие стебли. Каждое растение вплеталось не просто так, а со смыслом, с тайным заговором на здоровье, красоту и, конечно, на суженого.

— Эй, Млада, чего притихла? — окликнула её разбитная, круглолицая Дарёна, ловко вплетая в свой венок синие головки васильков. — Твой-то Яромир, небось, уже у костра рубаху праздничную оправляет. Гляди, мой братец Микула грозился твой венок первым перехватить!

Девки дружно захихикали, переглядываясь. Млада лишь качнула головой, не отрываясь от работы. Она бережно укладывала стебель к стеблю, выбирая самые сочные кувшинки и болотную осоку. Контраст между её белоснежными пальцами и тёмно-зелёными листьями казался почти колдовским. Из кармана сарафана она достала узкую, свернутую жгутом ленту из дорогой алой ткани — подарок матери.

— Пусть твой Микула другие венки караулит, — со спокойной улыбкой ответила Млада, протягивая ленту сквозь тугую косу травы. — Мой венок Яромир из тысячи узнает. Видишь эту ленту? Она как кровь горячая, далеко в тумане гореть будет. Я её с самого краю вплету, чтобы на воде узелком завязалась. Да и пускать я его буду не со всеми.

— Это ещё почему? — удивилась Дарёна, откинув за спину русую косу. — Вместе же веселее, песни петь станем, реченьку ублажать.

— Отойду я пониже, к Черному омуту, где камыши гуще, — тихо пояснила Млада, и от её слов по девичьему кругу пролетел лёгкий вздох. — Там течение тише, венок кружить не будет, сразу в руки Яромиру пойдет. А здесь, в общей куче, мужики только переругаются да огни потушат.

— Ой, Млада, не ходила бы ты к Черному омуту в одиночку, — покачала головой старшая из девок, рассудительная замужняя баба по имени Мирослава, сидевшая чуть поодаль с маленьким сыном на руках. — Место там душное, коряжистое. Старики сказывают, водяной там хозяин полноправный, не любит, когда его покой тревожат в такую ночь.

— Не боюсь я водяного, тётка Мирослава, — отмахнулась Млада, затягивая последний узел на алой ленте. — Моя любовь сильнее любого страха.

Тем временем ночь окончательно вступила в свои права, укрыв Черноречье темно-синим бархатным покрывалом. На самом высоком утесе, уходящем круто вниз, мужики и парни наконец подожгли огромные купальские костры. Огромные столбы оранжевого пламени с треском и гулом взвились в потемневшее небо, рассыпая мириады багровых искр, которые таяли в кронах вековых сосен. Запахло дёгтем, паленой соломой, жареным на вертелах мясом и хмельным мёдом.

Молодежь, подхватив друг друга под руки, закружилась в яростных, быстрых хороводах. Барабаны и жалейки выводили дикий, первобытный мотив. Парни с улюлюканьем и криками перелетали через бушующий огонь, соревнуясь в силе и ловкости. Девки, раскрасневшиеся, с горящими глазами и растрёпанными волосами, поддразнивали их, бросая в самое пекло охапки горькой полыни, чтобы отогнать лешаков и русалок. Воздух буквально звенел от заливистого смеха, громких напевов и пьянящего предчувствия чуда. Яромир несколько раз пытался поймать Младу в хороводе, но она лишь ускользала, одаривая его лукавым взглядом из-под ресниц, обещая всё рассказывать позже.

Когда луна поднялась в самый зенит, окрасив выползающий из низин речной туман в призрачный, серебряный цвет, безумное веселье на холме начало стихать. Пришло время главного, священного таинства ночи.

Девушки, внезапно затихнув, потянулись к реке длинной, безмолвной вереницей. Они шли медленно, благоговейно неся перед собой сплетенные венки, точно величайший дар. На берегу они остановились. Млада, как и замышляла, незаметно отделилась от общей толпы. Скользнув тенью мимо прибрежных кустов ракитника, она ушла далеко вниз по течению — туда, где Черный омут дышал сыростью и вековым холодом. Туман здесь был настолько плотным, что скрывал колени.

Одна за другой девицы на главном пляже зажигали маленькие восковые свечи, закрепленные в центре венков, и осторожно, стараясь не поднимать брызг, заходили по колено в прохладную воду. Они опускали свои надежды на зеркальную гладь. Река мгновенно подхватывала плывущие огоньки, унося их вниз по течению. Со стороны казалось, будто ночное небо перевернулось, и сотни звёзд медленно поплыли по чёрной воде.

Млада стояла у камышей Черного омута совершенно одна. Пахло гнилой тиной, болотной сыростью и распускающимися кувшинками. Вода у берега казалась неподвижной, маслянистой. Девушка достала кресало, зажгла свою свечу. Огонёк мягко осветил её бледное, счастливое лицо и чёрную, как сама ночь, косу. Она опустилась на корточки, собираясь опустить венок с алой лентой в воду, как вдруг за её спиной хрустнула ветка.

Млада вздрогнула и обернулась, думая, что это Яромир пришёл раньше времени.

— Яр, это ты?.. — тихо позвала она.

Из густого тумана, бесшумно раздвигая мокрые ветви ивы, вышла грузная фигура. Млада вгляделась и почувствовала, как внутри неё всё сжалось от внезапного, липкого страха. Это был не её жених.

Прошёл час. Костры на высоком берегу начали заметно оседать, превращаясь в огромные кучи дышащих жаром, багровых углей. Яромир, устав искать Младу среди шумной толпы угасшего хоровода, поспешил к реке. Веселье поутихло, пары с тихим шёпотом расходились по лесной чаще в поисках мифического цветка папоротника. Парню стало не по себе — грудь сдавило душным, тяжелым предчувствием беды. Он пошёл вдоль кромки воды, пробираясь сквозь мокрую от росы, колючую осоку туда, к дальним камышам Черного омута, куда ушла его любимая.

— Млада! — позвал он сначала негромко, не желая пугать ночную тишину и привлекать внимание чужих людей.

Река ответила лишь ленивым шуршанием камышовых стеблей. Туман над водой сгустился настолько, что стал плотным и белым, как парное молоко, скрывая противоположный берег.

— Млада! Отзовись! Хватит таиться, праздник кончился! — крикнул Яромир громче, и его сильный голос сорвался на тревожный, испуганный фальцет.

Он шёл вперёд, едва ли не по пояс проваливаясь в береговую жижу, и напряженно вглядывался в молочно-белую гладь реки, пока глаза не зарезало от напряжения. Вокруг стояла мёртвая, неестественная тишина. Вдруг туман на середине реки на мгновение колыхнулся и разошёлся, словно чья-то невидимая, бледная рука раздвинула тяжёлый занавес далеко от берега, на самой глубине омута. Там, среди темных, едва колышущихся волн, Яромир отчетливо увидел очертания человеческого тела. Распущенные черные волосы широким пятном расплывались по воде вокруг пугающе бледного лица. Какое-то мгновение ему показалось, что Млада смотрит прямо на него своими прозрачными глазами.

— Млада!!! — дикий, нечеловеческий крик вырвался из самой глубины груди кузнеца.

Не помня себя от ужаса, он сорвался с песчаного обрыва, ломая кусты и сдирая кожу на руках. Тяжёлые сапоги глубоко увязли в береговом иле, но Яромир даже не заметил этого, с ходу бросаясь в ледяную воду. Сырой холод Черного омута мгновенно обжег его разгоряченное тело, в лёгкие ударил резкий запах болотной гнили и сорванных кувшинок. Парень отчаянно, изо всех сил забил руками по воде, плывя туда, где только что виделась ему любимая. Вода казалась тяжелой, густой, словно невидимые путы держали его за ноги, утягивая вниз и не пуская вперед.

— Млада, держись! Я здесь! Я спасу! — хрипел он, захлебываясь горькой речной водой.

Он доплыл до того самого места на середине омута, где туман только что расступался. Но вокруг была лишь пустота. Вода качалась равнодушно и гладко. Яромир набрал в лёгкие побольше воздуха и нырнул в чёрную, непроглядную глубину. Он шарил руками вслепую, цепляясь за скользкие, длинные стебли водорослей, похожие на мёртвые пальцы, погружался до самого дна, хватая ил. Никого.

Он выныривал, тяжело и шумно дыша, снова кричал, сходя с ума от надвигающегося безумия, и снова уходил под воду, пока в глазах не заплясали кровавые круги. Река упорно молчала, надежно скрывая свою страшную добычу.

Когда он, полностью обессиленный, закоченевший от холода и бледный как смерть, в очередной раз поднялся на поверхность, туман снова сомкнулся вокруг него плотной стеной. И лишь чуть поодаль, лениво покачиваясь на мелких волнах, медленно уплывал в темноту одинокий девичий венок. Свеча в нём уже давно погасла, но в ночной темени, под бледным лучом луны, отчетливо виднелась мокрая алая лента, вплетенная между увядающих, пахнущих тиной кувшинок. Она тянулась по воде вслед за венком, словно тонкий след пролитой крови.

Глава 3

Тень над Черноречьем

После той страшной купальской ночи, когда река поглотила Младу, Черноречье словно подменили. Прежняя безмятежность улетучилась. Первое время Яромир ещё бродил по берегу, бледный, с запавшими глазами, безумно вглядываясь в речную гладь. Он порывался уйти в лесное отшельничество, но тоска иссушила его быстрее, чем пришла осень, и к зиме парень покинул деревню, уйдя на дальние прииски, подальше от Чёрного омута, разбившего его жизнь.

Деревня пыталась жить дальше. Женщины по-прежнему пекли хлеб, мужчины пахали землю, но стоило солнцу коснуться верхушек сосен, как ворота запирались на тяжёлые засовы.

Прошёл год. Страх немного притупился, ведь человеческая память устроена так, что стремится поскорее забыть дурное. Снова наступило лето. На Ивана Купалу старейшины строго-настрого запретили девкам ходить к Черному омуту, да и костры разожгли на другом конце деревни, у полей. Но наутро Черноречье содрогнулось от нового страшного известия.

Из своей постели исчезла шестнадцатилетняя Алёна, дочь мельника. Окна избы были распахнуты, на подоконнике осталась лишь веточка мокрой речной осоки, а сама девица словно растворилась в предрассветном тумане.

Её искали три дня. Вся община прочесывала камыши и прибрежные леса. Мужики заходили в воду с длинными шестами, но река оставалась тихой и пустой. Во главе поисковых отрядов неизменно шёл сам староста — Ратибор. Он, казалось, переживал семейную трагедию мельника как свою собственную. Его зычный голос разносился над рекой, отдавая приказы, а на широком лице лежала печать глубокой скорби.

На четвёртый день, когда измученные люди собрались на площади у ратуши, Ратибор вышел к общине. На нём была строгая тёмная кафтан-рубаха, подпоясанная широким кожаным ремнем. Он тяжело оперся о деревянные перила крыльца и обвёл толпу суровым взглядом.

— Не нашли, православные, — хмуро уронил староста, и среди баб пронесся горький, надрывный плач. — Все камыши до Чёрного омута баграми исходили. На дне только ил да коряги.

— Да как же так, Ратибор Степанович?! — закричал обезумевший от горя мельник, разрывая на груди холщовую рубаху. — Человек ведь не иголка! Зверь ли подрал, разбойники ли из лесов Чёрного бора нагрянули? Вон, на прошлой неделе сказывали, видели у брода чужих людей на конях!

Ратибор медленно покачал головой, и в его густой бороде мелькнула горькая усмешка. Он поднял правую руку, призывая к тишине. На его большом пальце тускло блеснул тяжёлый золотой перстень с багровым, будто запекшаяся кровь, камнем.

— Разбойники, говоришь, Потап? — голос старосты звучал весомо, успокаивающе, как рокот далекого грома. — Коли бы разбойники, так они бы амбары твои вскрыли, коней увели, добро прихватили. А тут — ни следа подкованного копыта, ни сломанной ветки у забора. Зверь? Лесной хозяин тело бы в чащу уволок, кровь бы осталась. А у тебя в избе чисто, только вода речная на полу подсохла.

В толпе испуганно охнули. Бабы начали креститься и шептаться, прижимая к себе испуганных детей.

— Млада это… — раздался из задних рядов дрожащий старушечий голос. — Неупокоенная душа её из омута выходит. Завидует чужому счастью, вот и утягивает девок к себе, в подводные дебри! Нам волхвы сказывали, что коли девица на Купалу сгинет без покаяния, она русалкой оборачивается!

Ратибор тяжело вздохнул, прикрыв на мгновение глаза, словно эта мысль причиняла ему физическую боль.

— Грех это, матушка, на духов всё валить, да только против правды не попрешь, — тихо, но так, чтобы слышал каждый, произнес староста. — Сами знаете, Чёрный омут — место гиблое, дедовскими проклятиями окутанное. Видно, Млада обиду на весь наш род держит, что Яромир её спасти не успел. Отныне наказываю строго: к реке в купальскую ночь — ни ногой. Кто ослушается — самолично розгами на площади накажу. Не для себя прошу, ради дочерей ваших!

Слова старосты легли на душу крестьян тяжёлым камнем.

Шли годы. Два, три, пять лет… История повторялась с жуткой, неизбежной точностью. Каждую Ночь Ивана Купалы река забирала свою страшную дань. Девушки пропадали без шума, без криков, не оставляя после себя ничего, кроме мокрых следов или увядшего венка на воде. Жители Черноречья окончательно смирились со своей горькой участью, считая это проклятием, от которого нет спасения.

Глава 4

Молчальница у тихой воды

Со дня исчезновения Млады, первой жертвы Чёрного омута, утекло уже долгих семь лет. За это время страх, сковавший Черноречье, успел подернуться пеплом забвения. Жизнь брала своё: последние два года река оставалась спокойной, ни одна девица больше не сгинула в её туманных сырых объятиях. В деревне облегчённо вздыхали и шептались на завалинках, дескать, русалка наконец наелась чужой бедой, забрала своё и утихомирилась. Старики качали головами, передавая из уст в уст новые слухи: кузнец Яромир, так и не сжившийся со своим горем на дальних приисках, тяжело занемог от тоски и умер прошлой зимой. Люди верили, что их разлученные души наконец встретились в запредельной Нави, а коли так, то и мёртвая дева больше не станет губить безвинные живые души.

Черноречье снова с размахом, без прежней оглядки на омуты, готовилось к Ночи Ивана Купалы. Девки сушили травы, парни ладили бревна для костров, и пред праздничный дух кружил головы всей молодежи.

Всей, кроме Любавы.

В то лето ей исполнилось семнадцать — возраст, когда по славянским меркам девице пора было заплетать косу с лентами посватавшихся парней и задумываться о собственном семейном очаге. И природа не поскупилась, наделяя Любаву красотой, от которой у деревенских парней перехватывало дыхание. Из хрупкого замкнутого ребёнка она расцвела так, что затмевала первых красавиц Черноречья. Кожа у неё была нежная, чистая, точно первый весенний снег, едва тронутый тёплым солнцем. На бледном точеном лице особенно ярко выделялись огромные, полные глубокой затаенной грусти глаза цвета спелого ореха. Длинные густые волосы оттенка темного мёда мягкими волнами спускались по плечам, и в них Любава любила вплетать мелкие белые лесные цветы. Тонкий стан, изящные руки, скромная, чуть робкая походка — она казалась сошедшей со старинных икон девой. Носили бы её на руках, если бы не одно «но».

Любава была молчальницей.

Она почти ни с кем не разговаривала, сторонилась шумных сборищ и девичьих хороводных кругов. В то время как её сверстницы хохотали у колодца и примеряли расшитые сарафаны, Любава могла часами сидеть неподвижно, уставившись в одну точку, словно прислушиваясь к шепоту, который никто, кроме неё, не слышал. За эту отрешенность в деревне её считали странной, блаженной, а иные завистливые языки и вовсе шептали в спину обидное: «Лешаково отродье».

Отец Любавы, крепкий плотник сурового нрава, и матушка, хлопотливая, уставшая от домашних забот женщина, сочетали в себе гордость за невиданную красоту дочери и глубокий, грызущий страх за её будущее.

В тот предкупальский полдень в избе пахло свежевыпеченным, пышущим жаром ржаным хлебом. Матушка только-только достала из печи румяный каравай, укрыв его чистым полотенцем, чтобы дошёл. Любава сидела у окна, аккуратно расправляя подол белой холщовой рубахи, украшенной сложной багряной вышивкой — обережными узорами, которые мать упрямо выводила на ткани ради защиты дочери от дурного глаза.

— Опять сидишь, ровно деревянная? — матушка тяжело вздохнула, вытирая загорелые руки о передник и садясь на лавку напротив. — Слышишь, девки на улице поют, венки плести собираются? А ты хоть бы словом обмолвилась, хоть бы сарафан праздничный достала. Семнадцать зим тебе, Любава! Года-то идут, не успеешь оглянуться, как в старых девах останешься. Мужики на тебя смотрят, заглядываются, да подступиться боятся — ровно к покойнице ледяной.

Любава медленно подняла свои тёмные глаза на мать, но промолчала, лишь крепче сжала пальцами край вышитого рукава.

— Что ты молчишь всё, язык откусила? — в избу вошёл отец, неся охапку свежеструганных сосновых досок. Пахло смолой и мужским потом. Он сгрузил ношу у печи и строго посмотрел на дочь. — Слышал я, Любава, опять ты вчера к Чёрному омуту ходила. Сколько раз говорено: не смей шаг делать к той воде! Хоть два года река и спит, а береженого Бог бережет. Неровен час, проснётся водяная нечисть, кто тебя спасать станет?

— Там тихо, батюшка, — едва слышно, робким шелестом отозвалась Любава. Голос у неё был мягкий, певучий, но пользовалась она им так редко, что родителям показалось, будто изба на мгновение замерла. — Там людей нет. Никто не смеется, пальцем не тычет. Река... она не судит. Она просто слушает.

— Река её слушает! — всплеснула руками мать, и на глазах у неё показались слёзы. — Да река утянет и не поморщится! Ты о нас подумай, об отце, о матери. Нам каково смотреть, как девка родная от мира живых закрывается? На Ивана Купалу пойдешь со всеми, и точка! Венок сплетешь, к костру выйдешь.

Любава ничего не ответила. Она поднялась с лавки, скользнула мимо разгневанного отца и тихо выбежала из избы. Солнечный свет ослепил её, жаркий ветер донес до неё запахи цветущих лугов, но ноги сами, привычно и уверенно, понесли её прочь от деревенских улиц. Туда, где среди высоких камышей и склоненных ив несла свои темные, прохладные воды старая река. Только там, у Чёрного омута, в полном одиночестве, Любава находила истинный покой.