Рядом с солью

В полицейском участке навыки Франсишку в английском языке покинули его, и Джон подвергся тяжелому допросу, хотя он настаивал, что они всего лишь хотели выразить свое почтение Астору.

– Никто не учил вас, мальчики, держаться подальше от чужих домов? – спросил офицер с бровями, напомнившими Джону брови Тониу. Рядом лязгнули железные двери.

– Об Асторе мы думаем как о музее, что это есть музей, сэр, – сказал Джон.

– Что? Откуда вы?

– Я сожалею.

Но он не сожалел, что увидел блеск этих полов, гладкость этой шляпы или акварель с розовой птицей, подписанную именем «Одюбон»[8] – тот, по словам миссис Брукс, тоже был иммигрантом и стал знаменитым. Когда Серафина Алвеш вошла в дом правосудия, ее лицо было неподвижным от разочарования, но также и от страха, поскольку офицер решил, что она нищенка. Джон испортил ее впечатление о новом мире, напомнив, что ей всегда будет угрожать тюрьма. Она улыбнулась офицеру, и Джон услышал дрожь в ее голосе, когда она сказала, пытаясь собрать воедино ускользающие от нее английские слова:

– Мой мальчик делать ошибку, здесь такие красивые дома, но заходить внутрь неправильно, извинись, Джон. Франсишку.

– Мне очень жаль, сэр, – сказал Джон. Франсишку повторил извинения Джона.

– Надо бы посадить их за решетку, преподать им урок, – сказал офицер. Стены были зеленоватыми, из приемника доносился рев кого-то невидимого.

– Я заплачу вам, чтобы я брать их домой.

Она порылась в кармане в поисках монет. Полицейский засмеялся и посоветовал ей оставить деньги себе, но держаться подальше от неприятностей, иначе их отправят обратно туда, откуда они явились. Мать вывела их наружу, и когда Джон попытался ее поблагодарить, пока они плелись в холодном воздухе мимо величественных домов, она огрызнулась по-португальски: «Имейте совесть помолчать».

Стыд начал резать его мышцы и усилился, когда на следующее утро она пропала из их временного дома на пересечении Двадцать пятой улицы и Седьмой авеню.

Он нашел мать в ее любимом месте для молитв, у реки Гудзон. Когда он сел рядом на низкий парапет, она указала на несколько зданий и сказала, что ей нравится, какие они огромные и какой Джон высокий, намного выше, чем ровесники, чем большинство мальчиков с Мадейры. И как же славно было бы построить что-то настолько высокое, что, когда ты полетишь на небеса и Бог спросит, что ты сделал, чтобы помочь Ему в Его творении, ты сможешь указать на свое строение, и Он увидит его оттуда, где находится, и будет очень доволен.

– Прости, что я заглянул в дом мистера Астора, – сказал Джон. Никка весь завтрак успокаивала его: нет, мать, наверное, просто гуляет, нет, ее не арестовали. Но однажды она и правда уйдет навсегда. То, что это неожиданно тяжелое осознание пришло к нему, само по себе было неожиданностью. Они затянули колыбельную, которую мать придумала, когда он был ребенком и боялся, что Тониу причинит ей боль.

– Кто моя канарейка? – Сейчас, сидя у Гудзона, она повторила слова старого утешения. – Хочешь, мать расскажет, как она никогда тебя не покинет? Ты знаешь, как найти меня, когда я умру, любовь моя? Это так просто. Впервые твоя мать станет великой, так что ты должен радоваться, когда мой дух двинется над водами.

Слушай, Джон. Неважно, что после похорон пауки съедят нас. Знаешь, почему мне было бы больно думать, что ты плачешь? Я буду внутри этих пауков, и когда они сплетут свою паутину в дверных проемах и в углах, где стены соприкасаются с другими стенами, или когда их паутинки прицепятся, как сережки на скот, или протянутся к твоему воротнику, пока ты лежишь в траве, – встань и пройди сквозь меня. Пройди сквозь паутину, ведь это я буду целовать твое лицо. Если будешь ранен, используй паутину, скомканную так, как тебе показывала Никка, чтобы остановить кровотечение. Это твоя мать придет тебе на помощь.

Когда мать упомянула о высоких зданиях, Господь напомнил ему, что короли и знать всегда строили памятники, посвященные Богу, а их имена оставались на мемориальных досках, поэтому Джон заявил: «Я помогу тебе построить церковь в этой стране, мама». Такая цель не позволит всей этой грандиозности поглотить их.

– Да. Грех не быть благодарным.

Крики чаек над головой были переведены так: «Слушайте! Слушайте приветственную музыку этой земли».

Он мог слышать, как жители далекого Иллинойса суетятся: «Наш христианский долг – не просто пустые слова». Котлы с выправленными вмятинами и ткань, над которой будто поднимается легкий туман – одежда для погоды Среднего Запада, – летят в кучу вещей, собираемых для них. Женщины Джексонвилла и Спрингфилда в суматохе готовятся к приему вновь прибывших, собирают лампы на китовом жире, и их дым, пары морских мертвецов, напоминает жителям прерий о легендах про Левиафана. Баночки с плавающими в сиропе тыквенными чипсами, и маринованные белые и зеленые огурцы, и заливное из языка – вот какие неслыханные продукты достаются из шкафов для португальских протестантов вместе с теплыми шляпами: американцы носят на головах предметы, похожие на кошку! – и трубы из меха, называемые муфтами, которые пожирают руки женщин. Как из мечты рождается изобретение, и как оно переходит в руки других? Духи китов будут неустанно подниматься из ламп, как джинн из сказки о желаниях, которую Никка однажды читала ему, пламя будет гореть ярко, потому что американцы этого требуют, им теперь нужно больше света, чем дает Бог днем. Женщины, на лицах которых рдеет жар печей, спешат встречать беглецов. Здесь восхваление Бога – это действие. Здесь восхваление Бога подразумевает поиск всему применения. Взять хоть вот эту свечу из ситника: стебель, пропитанный жиром и сгорающий за минуту, вместо настоящей свечи – свет для бедняков.

Но сначала: сумерки окутывают Нью-Йорк, крапивники и сойки радуются, присоединяясь к чайкам, крича так, что Джон крепко обнимает свою мать, как будто это излечит все, что ее мучит, и птичья песня звучит так:

Примечания