Мошенница

1

Меня зовут Эверли Свиндл Синклер. Это мое настоящее имя. Или нет. Хотя имен так много, что я иногда путаюсь. Могу быть кем угодно: Анной, Габриэлой, Анджелой, Лили, Солисити, Венерой, Пайпер, Чайси, Линой, Карлой, Моникой, Джастин или Минни. А все потому, что я мошенница.

Я помогаю людям, богатым и бедным, – расставаться с деньгами. Робин Гуд для себя самой. В современном мире надо быть эгоисткой. Если не ты – то тебя. С детства я мечтала жить в роскоши, есть, что хочу, а не что найду в мусорном баке в подворотне у дешевой забегаловки, одеваться красиво и дорого, ходить в салоны и выглядеть как кинозвезда. Но с непутевой матерью, ищущей чем вкинуться и какого-нибудь мерзкого старика, чтобы перепихнуться с ним за десять долларов, вряд ли моим грезам светило стать реальностью. Тогда приходилось импровизировать, чтобы выжить. Сначала я таскала деньги у мамкиных мужиков. Это было неумело и очевидно, потому после обнаружения краж, они избивали ее на моих глазах. Я видела, как у мамы вылетели передние зубы, после того, как громила из Бронкса ударил ее лицом о ржавую раковину трейлера, где мы жили. Затем он тянул ее за волосы с такой силой, что выдрал прядь волос. Мама верещала так пронзительно, что мне стало плохо. Я призналась, что взяла деньги. И этот громила приходил к маме каждый день, чтобы та отрабатывала долг. А она - колошматила меня.

Жили мы не просто бедно, а на грани дна. В третьем классе меня обкорнали налысо, потому что завелись вши. Никто не дружил со мной. Родители других детей жаловались и писали в органы опеки, чтобы дочь, то есть меня, изъяли у матери. Не хотели, чтобы я училась с их детьми, потому что одну из одноклассниц, Келли Уиттакер, я избила и забрала ее ланч. Просто хотела есть.

Но учителя защищали меня и мои права. Училась я на высшие баллы. Мой мозг работал на полную мощность. Я всегда придумывала что-то для школы, выигрывала олимпиады, знала больше, чем сверстники. Гениальна ли я? Возможно.

Миссис Каннингэм приносила старые вещи своей дочери, которая выросла и уехала в другой штат. Подкармливала, приглашала домой, чтобы я мылась, рассказала про месячные и купила гигиенические принадлежности, потому что мама была в постоянном забвении, и ей было плевать.

Женщины, которая меня родила, не стало, когда мне было шестнадцать. Ее нашел дальнобойщик, сбитую и валяющуюся на обочине. К тому моменту я уже могла обыгрывать мальчишек в покер, шантажировать, воровать так, что никто не заметит, вымогать деньги.

Затем я познакомилась с Эдом, моим первым. Он обучил меня махинациям и разводу людей на бабки через телефон, однако вскоре Эд умер. Свихнулся и повесился. У него никого не было, так что на погребальной службе я провожала его одна. А еще священник или кто он там, не знаю. Что же, после выпуска из старшей школы мне светил колледж и стипендия, потому что я чертовски способна. Но я не хотела и не хочу тратить время на чушь в виде диплома, если и без картонной бумажки могу заработать. Все, что мне надо в жизни, - деньги. Много денег. Горы денег, нет - океан.

Сейчас мне двадцать восемь, я красивая, молодая и я нагибаю людей, чтобы жить в роскоши. На моей странице в соцсетях одноклассники давятся завистью от того, какую жизнь им показываю. И это возбуждает. Разве может быть хоть что-то сексуальнее, чем власть и деньги? Да! Много денег. И много власти.

Боюсь ли попасться? Да, но ведь всегда можно выкрутиться. Хотя я была всего лишь раз в шаге от поимки и заключения под стражу, но весь удар принял на себя мой муж. Да, вы не ослышались – муж.

В данный момент он сидит на скамье подсудимых и ждет приговора. Рядом – неказистый молодой адвокат, бесплатный государственный защитник. За столом справа – прокурор и сторона обвинения, милая старушка, которую он якобы обманул. О, кстати, моего мужа зовут Мик Синклер, бывший подающий надежды футболист, долгожданный сын и король выпускного. Но что делает с людьми любовь? Правильно – уничтожает или меняет.

Пока судья оглашает приговор и объясняет, какие факторы он учитывает и чем руководствуется, я разглядываю зал суда. Бежевые стены, огромные окна в старых облупившихся деревянных рамах, вытертое красное ковровое покрытие угнетают и без того ужасно напряженную остановку. В центре располагается массивный судейский стол из дерева, скорее всего, дуба, покрытого уродской коричневой краской и лаком. Свидетельская кафедра сегодня пустует, но несколько месяцев назад там давали показания свидетели. Я естественно сослалась на супружескую привилегию, потому сидела там недолго. Правее кафедры скамья присяжных. Сейчас она заполнена дюжиной незнакомцев, чье мнение сошлось на единогласном решении «виновен».

Мик опустил голову. Он молча слушает приговор. Судья что-то бормочет, я не вслушиваюсь. Притворяться осталось недолго.

Судья продолжает говорить, называть законы и прочее, но сердце стремительно начинает биться, когда слышу это:

– На основании представленных материалов и устных заявлений, суд постановляет, что подсудимый Микаэль Синклер настоящим приговаривается к следующему: лишение свободы - подсудимый приговаривается к восьмидесяти четырем месяцам лишения свободы в учреждении Федерального бюро тюрем. Этот срок отражает серьезность правонарушения, способствование отправлению правосудия признанием вины и отсутствие предыдущей судимости подсудимого…

Дальше мои мысли витают в облаках. Я отделалась легким испугом. Он не выдал меня. Мой муж, которого я втянула в аферу века, просто промолчал и взял вину на себя. Он так сильно меня любит, что готов отдать свободу за меня. Интересно, а жизнь?

– … приговаривается к выплате возмещения ущерба в общей сумме двести пятьдесят тысяч долларов…

Родители Мика рыдают. Я хлопаю его мать, Элизабет, по плечу, но она мешком повисает на муже и демонстративно отодвигается от меня. Знаю, я им не нравлюсь. Они подозревают, что их драгоценный мальчик просто не мог так поступить с бедной старушкой, что это моих рук дело, но они понятия не имеют, что он соучастник.

– Я люблю тебя, – кричит Мик, и его уводят под руки судебные исполнители. В дверях между судейским столом и скамьей присяжных он бросает на меня последний взгляд и одними губами произносит:

– Дождись меня.

Конечно, дождусь. Я чуть не расхохоталась, но пытаюсь сдерживаться. Мне надо делать вид, что расстроена, что приговор не справедлив. Кто-то подходит ко мне, что-то говорит, но я пропускаю все мимо ушей. Мне не интересно, я хочу поскорее убраться отсюда, свалить из Нью-Йорка и начать наслаждаться своими средствами и роскошной жизнью. Все деньги выведены на офшоры через сторонний банк. Так что никто не знает. Или не может доказать.

Пускаю скупую лживую слезу и спешно покидаю зал суда, оставляю позади горюющих свекра и свекровь.

На улицах Нью-Йорка утопаю в клаксонах проезжающих мимо автомобилей, гуле строительно-ремонтных работ и разговорах людей. Солнце слепит глаза, а ветер обдувает лицо. Конец июня – чудесное время. Спускаюсь по ступеням, их тридцать восемь, и на последних трех чей-то мужской голос окликает меня.

– Миссис Синклер, что вы думаете о приговоре вашему мужу? Как думаете, семь лет, это слишком суровое наказание? Вы знали о его махинациях? Вы причастны к ним?

Надеваю темные очки и распускаю волосы, убранные в пучок для элегантности. Тороплюсь прыгнуть в старый пикап, который служит лишь прикрытием.

– Без комментариев, – бросаю я, прикрываясь от папарацци. Конечно, мое фото уже всплывало в газетах, но я больше не хочу светить лицо.

Прыгаю за руль и включаю зажигание, на всю врубается «Show must go on», и пронырливый журналюга ухмыляется. Выкручиваю звук на ноль и даю по газам. Плевать, что он напишет. Все позади. Бросаю взгляд на небо – синее, ясное, ни облачка. Сворачиваю с Перл Стрит и двигаюсь на юг, подальше от этого города.

2

Главное правило, которому я следую, – «никому не доверяй и никого не жалей». Звучит комично, но как есть. Это лучшее, что я могла сделать для себя. Нельзя доверять никому. И в особенности – мужчинам. Они так и норовят обвести вокруг пальца и ободрать как липку, при этом делая вид, будто ведут себя по-джентельменски. А от джентльменов у них только название. Между ног отросток, который ни на что не влияет, но они судорожно и неумолимо пытаются доказать, что пенис еще что-то значит, и продолжают обижать женщин. Каждый мужчина, которого встречала на своем пути, пытался залезть под кожу. Но я его быстренько оттуда вырезала.

Не жалеть никого – самое важное. Иначе можно ли сколотить состояние, если постоянно присматриваться, кто из потенциальных жертв – богатый или бедный, беременная, старик, дети или немощные? Нет! И где бы я сейчас была, если бы не обросла броней и жалела всех подряд? Точно не в тачке и не с кругленькой суммой на счету.

Стейтен Айленд позади, как и предыдущая жизнь. В объятиях потока машин на автостраде до Нью-Джерси чувствую прилив сил. Солнце печет кожу на левой руке, высунутой из окна. Ловлю встречный ветер. Чуть ниже солнечного сплетения образуется яркое приятное волнение от победы. Я всегда хорошо соображала, и именно это мне пригодилось в жизни. Мы с Миком провернули одно дельце, за которое он теперь сидит, а я купаюсь в лучах свободы. Год назад, как раз, когда выходила за Мика замуж, придумала схему обмана на довольно крупные суммы. Улов тот еще: нужно просто быть убедительным. Одна моя помощница, Бетси, создала сайт, бэкграунд и юридический адрес, а все остальное мы делали уже без ее участия, отвалили ей хорошенькую сумму. Я была туроператором, который продавал дорогие поездки за границу. Глупенькие женщины и мужчины несли сами мне деньги, а я «бронировала» несуществующие курорты, билеты на самолет и остальное, но на самом деле, присваивала все средства себе. Когда клиент понимал, что его обманули, уже было слишком поздно. Проходило несколько месяцев, прежде чем они замечали убытки и обращались в полицию.

Но как нас, точнее Мика, поймали, спросите вы? Один коп из отдела по борьбе с киберпреступностью прикинулся клиентом, отследил доменный IP-адрес, который мы не скрыли. Вернее не успели скрыть. И адрес запинговали в нашем районе, недалеко от дома, где мы обитали с Миком. Уж не знаю, как именно они вышли на нас, но пасли, видимо, долго. Хотя мы собирались прикрыть эту схему после восьмого клиента, копа под прикрытием, все же мы попались. Но почему Мик, а не мы оба? Потому что этот придурок взял всю вину на себя. Он готов свернуть горы ради меня, потому что боится потерять. Кто-нибудь может представить, что девушка мечты, королева школьного бала, красотка с пышной грудью и тонкой талией посмотрит на такого патлатого сгорбленного неудачника, потерявшего возможность построить карьеру в футболе из-за дурацкой травмы? Вероятно, нет. Потому Мик, дабы хоть как-то удержать меня, согласился даже на мошенничество. А еще он делал некоторые переводы через свой счет, что и вызвало подозрение. А когда копы надавили, и вовсе признался, но не обмолвился и словом обо мне. Я же говорю – придурок. Влюбленный придурок. Я пообещала, что вытащу его из тюрьмы, а затем слезно просила держаться, и что я обязательно его дождусь. Но в моих планах все иначе.

С моста Готулза открывается шикарный вид на соседний штат. Сворачиваю на I-95, в южном направлении, держу путь до Трентона, там меня ждет остановка и смена авто.

По радио играют песни восьмидесятых, трасса не особо загружена, и я мчу навстречу шикарной жизни. Две большие фуры дальнобойщиков пролетают мимо, и один из них гудит так, что я подпрыгиваю, на мгновение теряя управление.

– Кретин! – кричу, высунувшись из окна. Правой рукой пытаюсь дотянуться до бардачка. – Черт!

Не получается, и я психую, долблю по рулю.

– Долбаный кретин!

Кричу так, что в параллельно едущем джипе на меня косится какой-то дед. Я показываю ему средний палец и ору, чтобы он шел к черту. Я так вцепляюсь пальцами в руль, что белеют костяшки. Рваное дыхание сопровождается раздувающимися ноздрями. Ненавижу собственные вспышки гнева. Они не контролируются, хотя я пытаюсь. Даже посещала курсы по контролю эмоций, психолога, психотерапевта. Но они бесили еще сильнее, и я бросила. На хрен такие курсы, которые разжигают тлеющий уголек.

Считаю в обратном порядке от десяти к одному, сначала громко и со психом, чтобы выплеснуть последний свой яд, а затем медленнее, стараясь отпустить ситуацию. Не замечаю, как проезжаю табличку I-195/Трентон, и чуть ли не пропускаю съезд на 7А.

– Боже, – рычу гневно я, – как же все бесит!

Сворачиваю на обочину и торможу.

– Где же вы, – кряхчу, перевалившись через автомат.

В бардачке лежит смятая пачка сигарет, ее я и искала. Выхватываю одну штуку и зажимаю фильтр в зубах, жму на старенький прикуриватель, и сигарета вспыхивает яркими красными угольками, как солнце во время пожаров. Как же давно я не ощущала никотин на языке. Но затем я закашливаюсь, и кислый привкус неприятно обволакивает рот. Выбрасываю сигарету за борт. Достаю свой второй мобильник. Он кнопочный. Такие не отследишь, не прослушаешь, не взломаешь. Набираю цифры знакомой, с которой мы уже несколько раз работали, и слышу гудки. Слишком долго она не подходит к телефону. Давай же, давай.

– У Бетси.

– Кофе с орехами.

Это наш пароль. Хотя я уже сказала, что мой старенький «Блэкбери» не прослушивается, что у нее за аппарат, я не в курсе.

– Заказ принят.

Девушка скидывает. Теперь она знает, что в деле, и мы продолжим сотрудничество. И я, довольная, закуриваю еще одну сигарету. Легкие обжигает, я немного закашливаюсь, но все же тело помнит. Привычки не искоренить. Даже если вы их бросаете, вы не забываете. Спустя годы можно вернуться к ним, и как будто не было этих долгих мучительных лет разлуки.

Мне нужно только добраться до Трентона, а там я сменю тачку, проверю счет и сниму наличные. Совсем скоро я осуществлю еще одну мечту из детства – доеду до Сан-Франциско.

3

В городе шумно. Дома здесь все такие белые. Проезжаю вдоль центральной улицы, сворачиваю в проулок и бросаю тачку на парковке. Даже не пытаюсь закрыть ее, а просто оставляю ключи в зажигании. Если ее угонят, на что я очень надеюсь, еще один плюс к моему исчезновению.

На Уоррен Стрит меня ждет мощный «Додж». Выбор пал на эту тачку, потому что популярная марка, и я легко сольюсь с толпой. Думаю, таких до фига и больше, и еще комфортабельный салон – удобно, внушительно, солидно.

Бетси, так я называю анонимную сообщницу, с которой я уже больше года работаю, сказала, что ключи будут у владельца небольшой забегаловки «Братья». Она находится буквально в двух шагах на другой стороне улицы от «Доджа».

Внутри звенит колокольчик. Бармен, натирающий пивные кружки, заходит за стойку и поднимает голову, но совершенно не заинтересованный гостьей, снова опускает взгляд и делает свою работу.

– Привет, – говорю я и усаживаюсь на барный стул.

У бармена уставший вид: мешки под глазами, растрепанные волосы и след от помады на белой, но застиранной рубашке.

– Чего налить? – грубо отвечает он вопросом на вопрос. Здесь все такие приветливые? Бетси могла бы найти местечко поприятнее, чтобы оставить ключи от моей машины.

– Воды.

– Из-под крана пойдет?

– Вполне.

Мы переглядываемся. Я не отвожу глаз. Эту битву я выиграю, мальчик. Из дверей, как в старых салунах, выскакивает официантка. На ней тоже белая блузка, которую она небрежно заправляет в джинсы. Помада слегка размазана, губы припухли. Она испуганно смотрит на бармена, наливающего мне воды из бутылки, кстати, а не из-под крана, и краснеет. Хватает тряпку и отправляется протирать столы в маленьком зале на несколько посадочных мест. Ясно, у них перепих был буквально за мгновение до того, как я вошла.

– Три доллара, – ставит бармен стакан с водой.

– Да вы обдираете народ! – пытаюсь придумать что-то остроумное, разрядить обстановку, чтобы наконец забрать ключи, но бармен лишь недовольно хмыкает. Кладу пять баксов и спрашиваю: – Ключи от «Доджа» у тебя или мне надо владельца позвать?

Бармен перестает тереть стакан и осматривает с ног до головы.

– От Бетси, – тут же добавляю.

Он лишь вздыхает и удаляется туда, откуда вынырнула официантка. Странный чувак, аж не по себе.

Бармен снова появляется и бросает ключи на стойку.

– Бетси сказала, ты заплатишь. Триста баксов.

– Ну, точно, обдираловка.

Думаю, он выдумывает на счет оплаты, потому что Бетси давно оплатила хранение и присмотр. Ну ладно, прикрою себя на случай, если кто-то будет что-то спрашивать, коп, например. За деньги, возможно, не выдаст. Вынимаю из кармана несколько смятых купюр, там больше пятисот долларов, и со стуком припечатываю их к столешнице.

– Спасибо.

Двигаюсь к выходу, и передо мной возникает стремный мужик. На нем потертая жилетка, от него несет табаком и дешевым пойлом, волосы засаленные. Он улыбается мерзкой похотливой улыбкой, У него два передних нижних зуба черные и гнилые. Морщу нос от неприятной картины.

– Простите, дамочка, не подбросите? – обращается он ко мне. Растянутые спортивки, истоптанные кроссовки в грязи и серый худи. Мужику лет сорок на вид.

– Сам дойдешь, – просачиваюсь между ним и дверью, задерживая дыхание. Рвотный позыв от вони сжимает горло. И только на улице позволяю сделать глубокий вдох. На бордюре сидит юноша. Не обращая на него внимания, пересекаю улицу и жму на брелок. Двери черного «Доджа» с характерным щелчком раблокируются. Сажусь за руль и закрываю дверь, но она не захлопывается. Стремный мужик нависает надо мной и держит ее.

– Кажется, вы не слышали просьбу! – он оголяет свои страшные пеньки вместо зубов, и гнилое зловоние вырывается из его рта.

– Боже, катись к чертям, урод! – дергаю дверь в попытках закрыть, но он сильный, мать его.

– Ты кого уродом назвала, сука? – хватает меня за рукав и тянет из тачки. Я цепляюсь за руль и нажимаю на клаксон. Может, хоть кто-нибудь прибежит на помощь?

– Чего тебе надо? Отвали!

Отбрыкиваюсь, и левой ногой отпинываю грязного проходимца. Но ему удается вытянуть меня из машины. Шлепаюсь задницей на асфальт и ударяюсь головой о порожек «Доджа». В затылке пульсирует острая боль, а мысли расплываются, превращаясь в месиво неразборчивых слов. Мужик заносит надо мной кулак, и я готовлюсь к худшему. Какого хрена он вообще докопался до меня? Гнев снова вспыхивает, и желание прибить ублюдка возрастает магнитудой восемь по шкале Рихтера.

– Ты не понял, что тебе сказали? – в стороне раздается мужской, но молодой голос. Без хрипотцы и жесткости. – Отвали!

И теперь сквозь вспышки перед глазами вижу, как мужик заваливается назад, а сверху усаживается кто-то. Зажмуриваюсь и слышу глухие удары, возню и стоны. Затем все звуки затихают, только кряхтение и шорохи постепенно удаляются.

– Как вы?

Разлепляю глаза. Передо мной протянутая рука. Недоверчиво поднимаю взгляд на человека, стоящего передо мной. Это тот парень, который сидел у бара. На нем спортивки, потертые кроссовки, давно не белые, и футболка.

– Кровь на одежде, – киваю, указывая на капли на футболке.

– А, это ничего. В порядке?

– Ага. – Беру его за руку, и парень помогает подняться. Потираю затылок, который все еще болит. – Здорово он меня приложил. А где он?

Оглядываюсь и не замечаю мужика.

– Ушел домой, – парень расплывается в улыбке.

Такой молоденький. Еще ребенок. Интересно, ему и восемнадцати наверняка нет. Густые брови на тон темнее его светло-русой копны волос с золотым и рыжим отливами, лицо, усыпанное веснушками, полные губы, островатый нос и светло-медовые глаза. Никогда не встречала подобного типажа мужчин. Он подбирает рюкзак, вставляет наушник, который вытянул и кармана, разворачивается и идет в сторону бара.

– Эй, – делаю шаг вперед, но держусь за дверку «Доджа». – Спасибо!

Парень лишь поднимает руку в знак принятия благодарности и скрывается за поворотом.

Когда усаживаюсь за руль нового автомобиля, запираю все двери, чтобы никакой подобный ушлепок не напал на меня. Шарю в бардачке, проверяя, что там, натыкаюсь на пачку парацетомола. Хм, как предусмотрительно. Съедаю две штуки, чтобы унять головную боль. Проглотить удается без воды. Справа в откидном подлокотнике лежит картхолдер. Внутри водительские права на имя Грейс Хэллсвуд.