Падшие

Дэниел не отшатнулся, и она продолжила.

– Затем они становятся по-настоящему наглыми, – сказала она, опускаясь на колени и кладя ладони мальчику на грудь. – И толкают меня.

Теперь девочка оказалась прямо перед его лицом. Ее губа задрожала. Она не могла поверить, что действительно рассказывает кому-то о жутких вещах, которые видела.

– В последнее время, – договорила она, понизив голос до шепота, – они, похоже, не оказываются удовлетворены, пока не, – она сглотнула, – отнимут чью-нибудь жизнь, а меня не сшибут с ног.

Люс слегка толкнула его, вовсе не собираясь подкреплять слова делом, но ее прикосновения оказалось достаточно, чтобы опрокинуть мальчика навзничь.

Его падение застало ее врасплох, и она сама потеряла равновесие и неловко рухнула на него сверху. Дэниел лежал на спине, глядя на нее широко распахнутыми глазами.

Ей не следовало ему рассказывать. И вот итог – она валяется на нем, только что выболтав сокровеннейшую свою тайну, подлинное свидетельство ее безумия.

И почему ей тем не менее так отчаянно хочется его поцеловать?

Сердце Люс бешено колотилось. А потом она поняла, что ощущает сердца их обоих, стучащие наперегонки. Отчаянный разговор из тех, что невозможно выразить словами.

– Ты действительно их видишь? – шепотом спросил Дэниел.

– Да, – таким же шепотом ответила она, мечтая встать и забрать свои слова обратно.

И все же она была не в силах подняться. Люс попыталась представить его мысли – что бы подумал любой нормальный человек о подобном признании.

– Дай угадаю, – мрачно предложила она. – Теперь ты уверен, что мне пора переводиться. В психиатрическую больницу.

Дэниел выбрался из-под нее, оставив ее лежать лицом на камне. Она подняла взгляд. Дэниел смотрел в лес.

– Этого никогда прежде не случалось, – пробормотал он.

Люс встала. Лежать в одиночестве казалось унизительным. К тому же он словно не расслышал ее слова.

– Чего никогда не случалось? Прежде чем что?

Дэниел обернулся и взял ее лицо в ладони. Девочка затаила дыхание. Он стоял так близко. Их губы разделяло несколько дюймов. Люс ущипнула себя за бедро, чтобы убедиться, что все происходит наяву.

Затем Дэниел заставил себя отодвинуться. Он стоял перед ней, часто дыша и держа закостеневшие руки по швам.

– Расскажи еще раз, что ты видела.

Люс отвернулась к озеру. Чистая синяя вода мягко накатывала на берег, и она задумалась, не нырнуть ли. Именно так поступил он сам, когда напряжение стало для него чересчур сильным. Почему бы и ей не сделать того же?

– Может, тебя это удивит, – сообщила она, – но меня совершенно не радует сидеть тут и рассказывать, насколько я безнадежно безумна.

«Тем более тебе».

Дэниел не ответил, но Люс ощутила на себе его взгляд. Когда она наконец набралась мужества обернуться, мальчик смотрел на нее со странным, тревожащим, скорбным выражением, от которого внешние уголки его глаз словно опустились, а их беспросветно-серый цвет показался ей самым грустным зрелищем в жизни. Как будто она подвела его. Но ведь это она раскрыла свою страшную тайну – с чего Дэниелу выглядеть настолько сокрушенным?

Он шагнул вперед и заглянул ей в глаза. Люс не могла заставить себя пошевелиться. Чему бы ни было суждено снять ее оцепенение, это оставалось на усмотрение Дэниела, который придвигался все ближе, наклоняя голову и опуская веки. Его губы приоткрылись. У Люс перехватило дыхание.

Она тоже зажмурилась. Тоже подалась вперед. Тоже приоткрыла губы.

И замерла в ожидании.

Поцелуя, по которому она томилась, все не было. Она открыла глаза, поскольку ничего так и не произошло, только шелохнулась ветка дерева. Дэниел исчез. Она вздохнула, удрученная, но не удивленная.

Самое странное заключалось в том, что она едва ли не видела дорогу, по которой он шел обратно через лес – словно охотник, способный заметить дрожание листка и по нему проследить путь своей дичи. Как бы то ни было, след, оставленный мальчиком, казался ей ярким, ясным и в то же время неуловимым. Как будто лиловое свечение отмечало его путь через лес.

Вроде того сияния, что она видела во время пожара в библиотеке. У нее видения. Люс встала поустойчивее и на миг отвернулась, протирая глаза. Но когда она поглядела обратно, все осталось по-прежнему, словно она смотрела на мир сквозь бифокальные очки, выписанные по какому-то дикому рецепту. Ее взору открывались дубы, и перегной под ними, и даже птицы, щебечущие на ветвях, но все это подрагивало, не попадая в фокус. И не просто подрагивало, купаясь в слабом лиловом свете, но, казалось, еще и издавало едва слышное низкое гудение.

Люс вновь отвернулась, боясь смотреть, боясь того, что это означает. Что-то происходило с ней, и она никому не могла об этом рассказать. Она попыталась сосредоточиться на озере, но даже оно становилось все более трудноразличимым.

Она осталась в одиночестве. Дэниел ее бросил. Причем в этом месте, дорогу откуда она не знала и не хотела искать. Когда солнце скрылось за горами и озеро приобрело грифельно-серый оттенок, Люс отважилась вновь оглянуться на лес. Она втянула сквозь зубы воздух, не вполне уверенная, чувствует она разочарование или облегчение. Лес ничем не отличался от любого другого, никакого дрожащего лилового света или гула. Никаких признаков того, что Дэниел вообще там был.

Тронутая до глубины души.

Люс слышала, как ее кеды громко стучат по асфальту. Ощущала, как влажный ветер треплет черную футболку. Едва ли не чувствовала вкус горячего гудрона на недавно заасфальтированном участке парковки. Но когда в субботу утром она, раскинув руки, бросилась навстречу двум жмущимся друг к другу фигурам у входа в Меч и Крест, все это оказалось забыто.

Она никогда в жизни не была так рада возможности обнять родителей.

Долгими днями Люс сожалела о том, как холодно и отчужденно прошел разговор в больнице, и не собиралась повторять ту же ошибку.

Врезавшись в родителей, она едва не сбила их с ног. Мама засмеялась, а отец в ответ хлопнул ее по спине в обычной для него грубовато-ласковой манере. Огромный фотоаппарат болтался у него на шее. Кое-как устояв на ногах, они отодвинули дочь на расстояние вытянутых рук. Похоже, родителям хотелось как следует рассмотреть ее, но как только им это удалось, их собственные лица заметно вытянулись. Люс плакала.

– Солнышко, в чем дело? – спросил отец, положив руку ей на голову.

Мама рылась в своей огромной синей сумке в поисках бумажных салфеток. Округлив глаза, она помахала одной из них перед носом Люс.

– Мы здесь, – успокаивающе сказала она. – Все хорошо.

Нет, все плохо.

– Почему вы тогда не забрали меня домой? – спросила Люс, заново переживая всю боль и гнев. – Почему вы позволили мне вернуться сюда?

Отец побледнел.

– Каждый раз, когда мы беседовали с директором, он сообщал, что ты отлично справляешься, вернулась на занятия – в общем, держишься молодцом. Только горло саднит из-за дыма и небольшая шишка на голове. Мы думали, это все.

Он облизнул губы.

– Есть что-то еще? – уточнила мама.

Взгляд, которым обменялись родители, выдал Люс, что они уже спорили на эту тему. Мама, наверное, просила навестить ее пораньше, но скупой на проявления любви отец настоял на своем.

Невозможно было им объяснить, что произошло той ночью и что обрушилось на нее после. Ей пришлось сразу же вернуться на занятия, хотя и не по собственному выбору. И физически она действительно находилась в порядке. Вот только во всех остальных отношениях – эмоционально, психологически – она не могла бы ощущать себя хуже.

– Мы просто пытаемся следовать правилам, – объяснил папа.

Его широкая ладонь соскользнула ниже, слегка стиснув шею Люс. От веса отцовской руки девочке пришлось сменить позу, хотя стоять неподвижно все равно сделалось неудобно. Но она слишком давно не бывала так близко к любимым людям и не решалась отстраниться.

– Мы хотим как лучше для тебя, – добавил папа. – Нам приходится принимать на веру, что эти люди… – он обвел рукой массивные здания, окружавшие школьный двор, как будто они олицетворяли Рэнди, директора Юделла и всех остальных, – знают, о чем говорят.

– Они не знают, – возразила Люс, оглянувшись на пустой двор.

До сих пор ничто в этой школе не казалось ей осмысленным.

Вот, кстати, то, что здесь называли родительским днем. Столько шума о том, как повезло учащимся, что они могут увидеться с семьей. И вот до обеда всего десять минут, а их машина по-прежнему единственная на всей парковке.

– Это место – чистой воды посмешище, – сообщила девочка с достаточным цинизмом, чтобы родители обменялись обеспокоенными взглядами.

– Люс, милая… – начала мама, гладя ее по волосам.

Было заметно, что она так и не привыкла к их новой длине. Ее пальцы словно стремились скользнуть вдоль спины дочери – вслед за призраком былых локонов.

– Мы просто хотим хорошо провести с тобой день. Папа захватил твою любимую еду.

Отец нерешительно показал ей пестрое лоскутное одеяло и большую, похожую на портфель плетеную корзину, которую Люс никогда прежде не видела. Обычно они устраивали пикник куда проще: с бумажными пакетами и старой простыней, брошенной на траву у речки.

– Маринованная бамия? – спросила Люс с детской надеждой в голосе.

Родители явно старались сделать ей приятное.

Папа кивнул.

– И сладкий чай, и печенье в белой глазури. Мамалыга с чеддером и чили, в точности как ты любишь. Ох, – добавил он, – и еще кое-что.

Мама вытащила из сумочки толстый запечатанный красный конверт и протянула дочери. На миг в животе Люс шевельнулась застарелая боль, когда ей вспомнились послания, которые она привыкла получать. «Маньяк-убийца». «Девочка-смерть».

Но когда она увидела почерк, которым было надписано письмо, ее лицо расплылось в широчайшей улыбке.

Келли.

Люс вскрыла конверт и вытащила открытку с черно-белой фотографией двух пожилых дам, делающих завивку в парикмахерской. Внутри каждый квадратный дюйм был заполнен крупным округлым почерком подруги. Еще в конверте обнаружилось несколько плотно исписанных тетрадных листков – места на открытке явно оказалось недостаточно.

Дорогая Люс!

Поскольку у нас теперь смехотворно мало времени для разговоров (пожалуйста, попроси его увеличить, это просто несправедливо), я собралась на старинный лад написать тебе преогромнейшее письмо. Внутри ты найдешь каждую мельчайшую подробность того, что произошло со мной за последние две недели. Нравится тебе это или нет…

Люс прижала конверт к груди, все еще улыбаясь и собираясь проглотить письмо сразу же, как мама с папой отправятся домой. Келли не забыла ее. И родители сейчас рядом. Слишком давно девочка не чувствовала себя любимой. Она взяла отца за руку и крепко ее сжала.

От пронзительного свистка родители подпрыгнули.

– Это сигнал к обеду, – пояснила Люс, к их явному облегчению. – Пойдемте, я хотела вас кое с кем познакомить.

Когда они направились от жаркой, подернутой дымкой парковки в сторону двора, где проводилось открытие родительского дня, девочка вдруг увидела школьную территорию глазами мамы с папой. Она заново отметила просевшую крышу главного здания, тошнотворный запах гниющей персиковой рощи около спортзала и кованый чугун кладбищенских ворот, изъеденный ржавчиной. Люс поняла, что за пару недель она привыкла ко многим бросающимся в глаза недостаткам Меча и Креста.

Родителей же это все явно ужасало. Отец показал на увядающую виноградную лозу, из последних сил цепляющуюся за ограду.

– Это же сорт шардоне, – заметил он, морщась, поскольку не мог не разделить с растением его боль.

Мама обеими руками, выставив локти, прижимала к груди сумочку – поза, которую она принимала всякий раз, когда оказывалась в районе, где, как ей казалось, ее могли ограбить. А они даже не знают о видеонаблюдении. Родители, непреклонно возражавшие против приобретения веб-камеры для Люс, придут в ужас от одной мысли о постоянном надзоре в школе.

Девочке хотелось защитить их от опасностей Меча и Креста, поскольку она уже начала узнавать, как обращаться – и порой даже справляться – со здешней системой. Буквально на днях Арриана устроила для нее нечто вроде пробежки с препятствиями по школьной территории, показав все «дохлые» камеры, чьи батарейки истощились или были украдкой заменены, обеспечив несколько мертвых зон. Родителям нет нужды обо всем этом знать – они просто хотят хорошо провести с ней день.

Пенн сидела, болтая ногами, на трибунах, где они с Люс договорились встретиться в полдень. В руках она держала горшочек с хризантемой.

– Пенн, это мои родители, Гарри и Дорин Прайс, – представила их Люс. – Мама, папа, это…

– Пенниуэзер ван Сикль-Локвуд, – официальным тоном закончила подруга, обеими руками протягивая цветок. – Спасибо, что позволили мне присоединиться к вам за обедом.

Неизменно вежливые, родители заворковали и заулыбались, не задавая вопросов о семейных обстоятельствах Пенн, рассказать о которых у Люс не было времени.

День выдался теплым и ясным. Ядовито-зеленые ивы перед библиотекой чуть покачивались на ветру, и девочка подвела маму с папой к месту, где деревья заслоняли пятна копоти и вылетевшие при пожаре окна. Пока они расстилали лоскутное одеяло на клочке сухой травы, Люс отвела подругу в сторону.

– Ты как? – спросила она, сознавая, что, если бы ей самой пришлось провести целый день в компании чужих родителей, ей потребовалась бы немалая поддержка.

К ее удивлению, Пенн восторженно закивала.

– Гораздо лучше, чем в прошлом году! – сообщила она. – И все благодаря тебе. Я бы весь день сидела одна, если бы ты меня не пригласила.

Эта похвала застала Люс врасплох. Она тут же принялась оглядывать двор, чтобы узнать, как проходит мероприятие у остальных. Несмотря на полупустую парковку, родительский день, похоже, неторопливо набирал обороты.

Поблизости на одеяле сидела Молли, между похожим на мопса мужчиной и женщиной, ожесточенно вгрызающейся в индюшачью ногу. Арриана, ссутулившись, расположилась на трибунах, что-то шепча панкующей девице с потрясающими ярко-розовыми волосами. Скорее всего, старшей сестре. Они перехватили взгляд Люс, подруга ухмыльнулась и помахала рукой, а затем обернулась к своей спутнице и вновь зашептала.

Вокруг Роланда собралась большая компания, устроившая пикник на огромном покрывале. Они шутили и смеялись, а несколько ребятишек помладше кидались едой друг в друга. Похоже, они прекрасно веселились, пока граната из кукурузного початка не угодила в проходящую Гэбби, едва не оглушив ее. Девочка бросила хмурый взгляд на Роланда. Она под локоть вела мужчину, годящегося ей в дедушки, к ряду складных стульев вокруг открытой площадки.

Дэниел и Кэм, что примечательно, отсутствовали – и Люс не могла вообразить, на что похожи их семьи. Как бы сердита и смущена она ни была после того, как Дэниел во второй раз сбежал от нее на озере, она по-прежнему мечтала хотя бы одним глазком взглянуть на его родных. С другой стороны, вспоминая тоненькое личное дело Дэниела, девочка начинала гадать, поддерживает ли он связь хоть с кем-нибудь из семьи.

Мама разложила мамалыгу по четырем тарелкам, а отец увенчал полученные горки свежим острым перцем. После первого же кусочка во рту Люс вспыхнул огонь, именно так, как она любила. Пенн, судя по всему, оказалась непривычна к традиционной кухне Джорджии, на которой выросла ее подруга. Особенно ее испугала маринованная бамия, но, попробовав стручок на вкус, она одарила Люс удивленно-одобрительной улыбкой.

Мама с папой захватили с собой все до единого любимые лакомства дочери, даже пекановые пралине из семейного магазинчика в соседнем квартале. Они счастливо жевали по обе стороны от нее, явно радуясь возможности наполнить рты чем-то далеким от разговоров о смерти.

Люс следовало бы наслаждаться временем, которое она проводит с родителями, и запивать его любимым сладким чаем, но она чувствовала себя самозванкой, прикидываясь, будто этот райский обед – обычное дело для Меча и Креста. Весь день был сплошным притворством.

При звуке вялых аплодисментов девочка оглянулась на трибуны, где стояла Рэнди рядом с директором Юделлом – человеком, которого Люс никогда прежде не видела. Она узнала его по тусклому портрету в главном вестибюле, но теперь видела, что художник изрядно ему польстил. Пенн уже говорила ей, что директор показывается в школе только раз в году – на родительский день. Все остальное время он жил отшельником, не покинув дом на острове Тайби, даже когда погиб ученик его школы.

Обвисшие щеки директора едва не поглотили подбородок, а коровьи глаза уставились куда-то в толпу. Сбоку от него стояла Рэнди, широко расставив ноги в белых чулках. На ее лице застыла тонкая улыбка, а директор промокал салфеткой широкий лоб. Оба сохраняли внешнюю невозмутимость, но, похоже, это требовало от них немалых усилий.

– Добро пожаловать на сто пятьдесят девятый ежегодный родительский день в Мече и Кресте, – объявил директор Юделл в микрофон.

– Он что, шутит? – шепотом спросила Люс у подруги.

Ей с трудом верилось в родительские дни во времена до Гражданской войны.

Пенн закатила глаза.

– Наверняка опечатка. А я говорила, чтобы они подобрали ему новые очки для чтения.

– Мы подготовили для вас долгую и веселую программу на день, начинающуюся этим неторопливым обедом-пикником…

– Обычно на него отводится девятнадцать минут, – вставила Пенн, обращаясь к разом напрягшимся родителям подруги.

– Она шутит, – одними губами пояснила Люс, улыбнувшись им поверх ее головы.

– Потом вы сможете выбрать себе занятие по вкусу. Наш замечательный преподаватель биологии, мисс Иоланда Тросс, прочтет в библиотеке увлекательную лекцию о флоре, встречающейся на территории школы. Тренер Дианте проведет семейные соревнования здесь, во дворе. А мистер Стэнли Коул предложит вашему вниманию историческую экскурсию по нашему кладбищу героев. Это будет весьма насыщенный день. И пусть, – добавил директор Юделл с неприятной усмешкой во все тридцать два зуба, – он послужит вам испытанием.

Это была та банальная шутка, какой можно добиться заученного смеха от приехавших в гости родственников. Люс покосилась на Пенн и возвела очи горе. Наводящая тоску попытка добродушно посмеяться слишком явно показала, что все собрались здесь только для того, чтобы потом с легким сердцем оставить детей в руках преподавательского состава Меча и Креста. Прайсы тоже заулыбались, но продолжали посматривать на дочь, надеясь на подсказку, как им следует держаться.

После обеда остальные семьи собрали корзинки и разошлись по разным углам. У Люс сложилось впечатление, что лишь немногих действительно заинтересовали организованные школой развлечения. Никто не последовал за мисс Тросе в библиотеку, и до сих пор лишь Гэбби со своим дедушкой забрались в мешки из-под картошки на другом конце поля.

Люс понятия не имела, куда ускользнули со своими родственниками Молли, Арриана или Роланд, и по-прежнему не нашла Дэниела. Она не сомневалась, что ее собственные родители огорчатся, если так и не увидят ничего на территории школы и не поучаствуют в намеченных мероприятиях. Поскольку экскурсия мистера Коула выглядела меньшим из зол, девочка предложила собрать вещи и присоединиться к нему у ворот кладбища.

Когда они направились туда, с верхней трибуны спрыгнула Арриана, словно гимнастка с параллельных брусьев. Она приземлилась прямо перед родителями Люс.

– Приве-ет, – пропела она, в лучшем своем стиле изображая сумасшедшую.

– Мама, папа, – сообщила Люс, приобнимая их за плечи, – это моя подруга Арриана.

– А это, – указала та на высокую розововолосую девушку, неторопливо спускающуюся по ступенькам, – моя сестра Аннабель.

Аннабель не обратила внимания на протянутую ладонь Люс и притянула ее к себе для продолжительных тесных объятий – так, что их кости разом захрустели. Объятия длились достаточно, чтобы девочка начала гадать, в чем дело, но как только ей сделалось неуютно, сестра Аррианы выпустила ее.

– Я так рада встретиться с тобой, – сказала она, беря Люс за руку.

– Взаимно, – ответила та, покосившись на Арриану. – А вы собираетесь на экскурсию мистера Коула?

Ее подруга смотрела на сестру так, словно та рехнулась.

Аннабель открыла было рот, но Арриана поспешно ее перебила.

– Боже, нет, конечно, – заявила она. – Все эти занятия – для совершеннейших недотеп.

Она бросила взгляд на родителей Люс.

– Не в обиду будет сказано. Аннабель пожала плечами.

– Может, нам еще удастся встретиться попозже! – крикнула она, прежде чем Арриана утащила ее прочь.

– Они кажутся довольно милыми, – заметила мама Люс осторожным тоном, к какому прибегала, когда ждала от дочери объяснений.

– А почему эта девушка так прилипла к тебе? – спросила Пенн.

Люс посмотрела на подругу, затем на родителей. Неужели ей действительно нужно отстаивать перед ними тот факт, что она может просто кому-то понравиться?

– Люсинда! – окликнул девочку мистер Коул, помахав рукой от ворот кладбища. – Сюда!

Он тепло пожал руки ее родителям и даже приобнял за плечи Пенн. Люс никак не могла решить, как к этому относиться – раздражает ее участие мистера Коула в родительском дне или впечатляет его показное воодушевление. Но затем он заговорил, изрядно ее удивив.

– Я весь год готовился к этому дню, – прошептал он. – Возможность вывести учеников на свежий воздух и рассказать им о чудесах этого места – о, это прекрасно. Самое близкое к настоящему походу событие, какое может случиться в жизни учителя исправительной школы. Конечно, в прошлые годы никто не приходил на мою экскурсию, что делает вас первыми слушателями…

– Что ж, мы польщены, – пророкотал отец Люс, широко улыбнувшись мистеру Коулу.

Девочка могла бы с уверенностью утверждать, что в нем говорит не только изголодавшийся по пушкам фанат Гражданской войны. Он явно чувствовал в мистере Коуле искренность. А отец разбирался в людях куда лучше любого из ее знакомых.

Мужчины уже начали спускаться по крутому склону на кладбище. Мама Люс оставила корзинку для пикника у ворот и одарила девочек вымученной улыбкой.

Мистер Коул помахал рукой, чтобы привлечь их внимание.

– Для начала – немного деталей. Какое сооружение, – он приподнял брови, – вы назвали бы старейшим на кладбище?

В то время как обе девочки уставились себе под ноги избегая его взгляда так же, как на уроках, – отец Люс привстал на цыпочки, рассматривая статуи.

– Вопрос с подвохом! – провозгласил мистер Коул, похлопывая по кованой решетке ворот. – Эта часть ограды построена первоначальным владельцем в одна тысяча восемьсот тридцать первом году. Говорят, у его супруги Элламены был замечательный огородик, и она хотела как-нибудь уберечь свои помидоры от цесарок.

Он едва слышно рассмеялся.

– Это было еще до войны. И до того, как просела почва. Идем дальше!

На ходу мистер Коул выпаливал сведения о сооружении кладбища, об историческом фоне, на котором оно строилось, о «художнике» – даже он сам допускал широкую трактовку этого термина, – создавшем скульптуру крылатого зверя на вершине обелиска. Отец Люс забрасывал его вопросами, а мама проводила рукой по самым симпатичным надгробиям, приглушенно бормоча: «Ну надо же» – всякий раз, когда задерживалась, чтобы прочитать надпись. Пенн тащилась следом, вероятно сожалея, что не присоединилась в этот день к другой семье. Люс замыкала процессию, раздумывая, что бы вышло, если бы ей самой пришлось устроить экскурсию по кладбищу для родителей.

«Здесь я отрабатывала свое первое наказание…»

«А здесь рухнувший мраморный ангел едва не убил меня…»

«А здесь мальчик из исправительной школы, который вам никогда бы не понравился, устроил мне самый странный пикник в моей жизни…»

– Кэм, – окликнул мистер Коул, огибая обелиск.

Тот стоял рядом с высоким темноволосым мужчиной в строгом деловом костюме. Ни один из них не услышал мистера Коула и не заметил возглавляемой им компании. Они вполголоса разговаривали под дубом, увлеченно жестикулируя – примерно так же, как руководитель театральной студии Люс, когда учащиеся затягивали действие в постановке.

– Вы с отцом хотите присоединиться к нашей экскурсии? – спросил мистер Коул у Кэма, на этот раз громче. – Большую часть вы пропустили, но, уверен, еще осталась пара любопытных фактов, которыми я мог бы поделиться.

Мальчик медленно повернул голову в их сторону и покосился на своего спутника, которого это, казалось, позабавило. Люс сомневалась, что этот мужчина, высокий, темноволосый, превосходно выглядящий, с шикарными золотыми часами, достаточно стар, чтобы приходиться ему отцом. Но возможно, он просто хорошо сохранился. Взгляд Кэма скользнул по ее голой шее, и на миг он показался расстроенным. Девочка покраснела, отлично понимая, что мать обратила внимание на эту сцену и теперь пытается разобраться в происходящем.