- -
- 100%
- +
Введение
Есть вещи, которые не видны глазу. Их не измеришь линейкой, не положишь в карман и не купишь в магазине. Их можно только почувствовать…
Например, тепло коры старого дерева, если прислониться к нему щекой в знойный день. Не просто тепло – а тихое, накопленное за десятилетия солнца биение. Или лёгкую грусть реки, несущей где-то внутри себя отражение проплывших облаков – будто она помнит их и тоскует. Или тихую радость, которая поселяется в кармане, как гладкий камушек, после самого обыкновенного доброго дела. Положишь руку – и он там, тёплый, напоминающий: ты не зря.
В детстве мы все это знали. Мы были волшебниками, королями и исследователями невидимых стран. Мы разговаривали с ветром и заключали союзы с котами. Для нас старый пень был троном, а трещина в асфальте – входом в подземелье. Мир был полон тайных договоров, неписаных законов и живой, пульсирующей магии.
А потом мы выросли. Нас мягко, но неумолимо научили, что мир устроен по другим правилам: всё имеет свою цену, мечты должны быть «реалистичными», а сказки остаются на последней странице детской книжки, которую пора сдать в макулатуру. Нас научили говорить «это всего лишь тень», а не «смотри, как деревья шепчутся с закатом».
И мы поверили. Потому что хотелось быть взрослыми, сильными, правильными. Мы сложили свои невидимые карты в дальний угол памяти, под слои срочных дел и важных мыслей. И натянули на лица удобные, серьёзные маски.
Но что, если те правила – не единственные? Что если где-то в самых тёмных закоулках души, под толщей повседневных забот, всё ещё тлеет тот самый детский огонёк? Не яркий костёр, а именно тлеющий уголёк. Огонёк, который умел превращать обычную поляну в Бескрайние Луга, а старый сарай – в секретную базу пиратов. Огонёк, для которого существовала особая, ни на что не похожая валюта – не из металла и бумаги, а из смелости, доброты, внимания и вовремя подмеченной красоты. Валюта, которую можно было назвать одним, лёгким и сияющим словом – Сияние.
Эта книга – история об одном таком огоньке. О двух людях, Роне и Элис, которые в детстве, даже не зная имён друг друга, построили целое Королевство. Не из камня и дерева, а из тишины, фантазии, бумажных записок и доверия к невидимому. Они научились самому главному – искусству видеть свет там, где другие видели просто лес, реку или пустое дупло в дереве. Они составили карты невидимых земель и завели бухгалтерские книги для чувств.
Потом они выросли. Королевство было забыто, карты – утеряны. Они стали взрослыми, которые учатся, работают, строят планы, сомневаются и иногда, посреди самого обычного дня, чувствуют лёгкую, необъяснимую тоску. Будто забыли что-то очень важное на перроне уходящего поезда. Будто потеряли пароль.
Приготовьтесь. Наше путешествие начинается не в далёкой стране, а в самой обычной ирландской деревушке, на берегу самой обычной реки, в году, который для истории был всего лишь точкой на линии времени. Именно там, где меньше всего этого ожидаешь, и случается самое настоящее, тихое, непрекращающееся волшебство.
Глава 1. Казначейский свиток
Деревушка Волигтен в графстве Корк имела обыкновение просыпаться медленно и с неохотой, словно нежиться в постели под одеялом из тумана, пришедшего с реки Квирт. Но девятилетний Рональд Гарретт уже лежал без сна, прислушиваясь к новой, густой тишине. Она была особенной. Не пустой и не мёртвой – а плотной, почти осязаемой, как суп, в котором плавают крошечные, едва слышные звуки: размеренное тиканье настенных часов в прихожей, прерывистый скрип половицы под ковриком, далёкий голос радио из раскрытого окна соседки. Потом, нарушая эту хрупкую тишину, закукарекал где-то на задворках старый петух Патрик – на которого все давно махнули рукой, ибо часы он показывал из рук вон плохо, но голос имел совестливый и настойчивый. Затем, словно отвечая ему, поскрипели петли на дубовых дверях, и в утреннюю сырость выплеснулись первые запахи: едкий сладковатый дымок торфа, жареный бекон, парное молоко.
Тишина давила на уши, на виски, наполняла голову странным гулом.
Всего три недели назад он жил в Корке, в каменном доме с высокими окнами и видом на острый шпиль собора Святой Анны. Там по утрам будил не этот звон в ушах и не петушиный крик, а грохот молочных бидонов по брусчатке, перебранка извозчиков и протяжный гудок первого трамвая.
Рон перевернулся на спину и уставился в потолок. За стеной возилась мать – судя по звукам, снова пыталась приручить местную печь, которая упорно не желала гореть. Отец ушёл на стройку затемно. Мост через Квирт, ради которого они сюда перебрались, требовал его присутствия с рассвета.
Рон сел на кровати, свесил ноги. Заправил одеяло так, чтобы уголки лежали под идеально прямым углом. Сложил одежду на табурете стопочкой. Вымыл руки ровно за минуту до того, как мать позвала завтракать.
– Ты как часы, Рональд, – вздохнула она, глядя, как он аккуратно промокает губы салфеткой. – Хоть бы раз что-нибудь разбросал.
Рон промолчал. Он не умел объяснять, что внутри него, за этой внешней аккуратностью, идёт непрерывная, тонкая работа. Он был вежлив с соседями до скованности, и миссис О’Брайен, приносившая раз в неделю яблочный пирог «чтобы городские не затосковали», говорила его матери, закатывая глаза к небу: «О, мэм, какой у вас воспитанный джентльмен! Тихий, аккуратный. Словно фарфоровая куколка, ей-богу».
Рон слышал это, стоя в дверях, и внутренне, всем своим существом, съёживался. Он ненавидел это сравнение. Он не хотел быть куколкой – хрупкой, бесполезной, декоративной. Внутри него, за этой безупречной внешней оболочкой, шла непрерывная, тонкая, почти ювелирная работа – возведение и укрепление хрустального замка его внутреннего мира. Стены этого замка были прозрачны, прекрасны и невероятно хрупки. Они были сложены не из камня, а из впечатлений от прочитанных приключенческих романов, из любимых мелодий Шопена, которые играла мать, из смутных мечтаний о будущих подвигах. Но любое грубое слово, неловкий взгляд, невнятная насмешка могли вызвать в этой звонкой конструкции тончайшую трещину. Поэтому внешняя безупречность была его кольчугой. А вежливость – самым надёжным щитом.
Его отец, Люциус Гарретт, инженер-строитель с горящими глазами фанатика, получил подряд на возведение нового моста через Квирт в пятнадцати верстах от Волигтена. И, в порыве романтизма (как со вздохом, полным смирения, объясняла матушка), решил, что семья должна на время стройки жить «ближе к земле и к подлинной, нетронутой душе Ирландии».
Матушка, Элеонора Гарретт, урождённая Стюарт, женщина с точеным, словно вырезанным из слоновой кости, профилем и вечным томиком Теннисона в ридикюле, встретила эту идею с молчаливой, стоической решимостью солдата, отправляющегося на неведомый фронт. Городская дама с изящными манерами и тонким слухом, она с первых дней повела отчаянное наступление на местный быт. Подлинную душу Ирландии она находила пока лишь в капризных, мокрых поленьях, отказывавшихся гореть в камине, в пронизывающем, влажном ветре с Атлантики, забивавшемся в каждую щель, и в назойливом, неусыпном, доброжелательном внимании местных жителей, для которых жизнь семьи Гарреттов стала самым увлекательным сериалом сезона. Войну с печью она проиграла в первую же неделю, капитулировав перед плитой, но битва за огород, где, по слухам, должна была расти морковь, продолжалась с переменным успехом и ожесточением, достойным лучших времён.
А еще был пес.
Большой, лохматый, цвета воронёной меди, с одним прищуренным, невероятно умным глазом и хвостом, похожим на опахало из рыжего меха. Он сидел у их калитки, наблюдая за суетой воробьёв с видом полководца, созерцающего манёвры неопытных рекрутов.
– А, это Финн, – пояснила на следующий день миссис О’Брайен, кивая на пса, который даже не удостоил её взглядом. – Считает, что Волигтен принадлежит ему по праву завоевания, а мы все – просто терпимые арендаторы. Умница редкостная, душа-пёс. Только воровать сосиски со стола – великий мастер. Хитрее лисы.
Финн и вправду оказался существом независимым, проницательным и наделённым чувством собственного достоинства. Он не выпрашивал ласки, не вилял униженно хвостом – он как бы оказывал честь своим вниманием. Увидев на третий день Рона, робко выглянувшего за калитку, он подошёл не спеша, обнюхал его тщательно вычищенные, городские ботинки, фыркнул – будто одобрил качество ваксы – и, не дожидаясь приглашения, тронулся вниз по пыльной улице. Шёл уверенно, деловито, лишь изредка оглядываясь своим одним ясным, оценивающим глазом: ну что, двуногий, успеваешь?
Так, без лишних церемоний, Рон обрёл гида, телохранителя и первого друга в Волигтене.
С Финном он осмелился зайти дальше края палисадника, за которым прежде маячил лишь незнакомый, пугающий простор. Они прошли мимо паба «Услада путника» с тёмным, как добрый портер, оконным стеклом, из-за которого доносился сдержанный гул мужских голосов и запах табака; мимо крохотной, вечно погружённой в полумрак лавки мистера Дойла, где в сладковато-пряной тьме вперемешку жили гвозди, леденцы «пэрри-мент», церковные свечи и мотки грубой овечьей шерсти; миновали белую, ажурную, как свадебный торт, часовню и, наконец, вышли на зелёный, поросший колючками дрока холм, откуда открывался вид, от которого у Рона на миг перехватило дыхание.
Река Квирт в этом месте делала крутой, почти вопросительный изгиб, петляя среди изумрудных лугов. Она была неширокой, но стремительной, с каменистыми перекатами, о которые её бирюзовая вода разбивалась с серебристым, журчащим смехом. На дальней излучине, у самого тёмного подножия леса, стояла старая водяная мельница. Её деревянные лопасти были неподвижны и покрыты мхом, словно время заколдовало её навеки. Местные мальчишки, как позже узнал Рон, обходили её стороной после заката, шепчась о «мельничном духе». Финн, не ведая суеверий, важно спустился по тропинке к самой воде и начал лакать её, нарушая своим пёстрым, искажённым отражением тихое, гипнотическое течение.
Возвращаясь тем же путём, они наткнулись на представление, заставившее Рона впервые расхохотаться в Волигтене – громко, звонко, до слёз, и без всякой оглядки на приличия. Почтенный старик в потрёпанном, но когда-то щегольском котелке, мистер Флэнаган, пытался загнать в низенький каменный хлев свою упрямую козу по кличке – о, ирония судьбы! – Королева Виктория.
Коза, воздвигнув седую, невозмутимую бородку и блестя жёлтым, исполненным глубочайшего философского презрения глазом, стояла на пороге, отказываясь сдвинуться с места.
– Упрямее шотландца на ярмарке, ей-богу! – бормотал мистер Флэнаган, осторожно подталкивая её в бок ладонью. – Ну, Ваше Величество, смилостивитесь! Проявите монаршую снисходительность! В хлеву сено свежее, душистое, а не вот эта пыльная придорожная трава!
Коза в ответ издала длинное, визгливое, многосложное блеяние, полное такого неоспоримого сарказма, что Рон фыркнул, зажав рот ладонью, а затем сдался – его плечи затряслись от беззвучного смеха.
Мистер Флэнаган обернулся. Увидел мальчика, корчащегося у забора. И его собственное лицо, изрезанное морщинами, как старая карта горной местности, неожиданно расплылось в широкой, беззубой, совершенно детской улыбке.
– Что, юный джентльмен, смеётся над старым дураком, что войны с рогатой аристократией выиграть не может? Правильно делаешь! Лучше смейся, чем ной! Лучше ржать, чем киснуть!
И он сам залился хриплым, раскатистым, добродушным смехом, похожим на звук трения коры об кору старого дуба. Это был смех, в котором не было ни капли обиды или смущения. Коза, воспользовавшись моментом слабости противника, гордо, не спеша, демонстративно жуя травинку, проследовала в хлев сама, будто это было её изначальной идеей.
Этот смех – общий, нелепый, тёплый, щедрый – стал для Рона первым по-настоящему своим днём в Волигтене. Он нёс его домой, и внутри у него было тепло и щекотно. Он не знал, куда это девать и как это хранить. Просто нёс в себе, как светлячка в банке.
Ответ, как водится, нашёлся там, где его меньше всего ждёшь – на пыльном, пахнущем тайнами и прошлым чердаке их съёмного коттеджа.
Скучающим, тягучим послеполуденным часом, когда матушка, победив наконец камин, пыталась «приручить» вязание по модной английской книжке, а отец ещё не вернулся со стройки, Рон, движимый духом исследователя и давлением тишины, забрался наверх по скрипучей лестнице-стремянке.
Чердак был царством забытых вещей и призраков прошлых жильцов. В косых, густых лучах солнца, пробивавшихся сквозь запылённое слуховое окно, плясали мириады золотых пылинок, превращая пространство в волшебную, движущуюся парчу. Здесь стоял дубовый сундук с отломанным ажурным замком, лежали связки пожелтевших газет «The Cork Examiner» с громкими заголовками о делах в Дублине и Лондоне, валялась корзина с пустыми бутылками из-под имбирного эле. И пахло – сложно, насыщенно – сушёной мятой, сладковатым торфом, старым деревом и временем, у которого, оказывается, есть свой, ни на что не похожий запах.
В самом дальнем углу, под холстом старой рыболовной сети, пахнущей солью и тиной, Рон нащупал ногой не сундук, а нечто более тяжёлое и угловатое. Он откинул холст. Под ним стоял крепкий деревянный ящик для бумаг, окованный по углам потускневшей, но всё ещё благородной жестью. Сердце почему-то заколотилось, предчувствуя находку. Он откинул тяжёлую крышку. Та поддалась со стонущим, древним, удовлетворённым звуком.
Внутри, аккуратно перевязанные выцветшей малиновой лентой, лежали несколько папок. И на самой солидной, из плотного тёмно-зелёного коленкора, золотым тиснением, почти стёршимся от времени, значилось: «LEDGER». Главная бухгалтерская книга.
Рон замер. Титул звучал как магия, но магия особого, взрослого, серьёзного, не терпящего суеты рода. Он поднял тяжёлую папку, чувствуя её солидный вес, сел на перевёрнутый ящик и открыл её.
Большинство огромных, разлинованных в две безупречные колонки страниц были девственно чисты. Но на первых листах, выцветшими, но всё ещё чёткими чернилами, был вписан скрупулёзный, каллиграфический отчёт. Он водил пальцем по твёрдым, уверенным строчкам, шепотом читая, как заклинание:
«15 октября 1892 года. Дебет.
Принято к учёту: Одна (1) пара волов, клички Кастор и Поллукс.
Основание: обмен с мистером Шоном О’Ши на четырнадцать (14) мешков ячменя сорта «Голдени ай» урожая нынешнего года, а также данное ему обещание помочь с уборкой урожая будущей осенью.
Оценочная стоимость: помимо стоимости зерна (приблизительно 8 фунтов 10 шиллингов), включает доверие мистера О’Ши, коему нет цены.»
Рон замер, поражённый. Его поразила не сухость отчёта, а его неожиданная, глубокая человечность. Здесь учитывалось не только зерно в шиллингах и пенсах, но и доверие! И обещание, которое было дано! Получалось, что истинная, полная стоимость вещи могла складываться не только из монет, но и из этих невидимых, но прочных, как стальные тросы, нитей между людьми. Из обязанностей, из честного слова, из будущего.
Эта мысль ударила его, как удар низкого, чистого, наполняющего всё существо колокола – ясный, непреложный, ошеломляющий.
С благоговейной осторожностью, будто нёс не папку, а живую, хрупкую реликвию, он перенёс её в свою комнату, сдул с зелёной обложки последние следы пыли и положил на письменный стол, аккурат перед чистым, ждущим листом. Зажжённая керосиновая лампа отбрасывала на столешницу тёплый, уютный, сосредоточенный круг света, отгораживая его от всего остального мира.
Что он, Рональд Гарретт, девяти лет от роду, мог внести в такой величественный и мудрый реестр? У него не было волов. Не было ячменя. Он никому не давал обещаний о помощи в уборке урожая.
Он вспомнил утренний смех. Козу. Старика, который умеет смеяться над собой. Щекотное тепло под рёбрами, которое до сих пор не отпускало. Ощущение мгновенной, мимолётной, но абсолютно настоящей связи с другим человеком. Это что-то сто́ило? Безусловно.
Он взял отцовское перо с чёрным перламутровым держателем, обмакнул в чернильницу и, стараясь выводить буквы с той же выверенной, неторопливой достоинственностью, что и неизвестный бухгалтер прошлого века, написал:
«22 мая 1922 года. Дебет.
Принято к учёту: Одна (1) единица Весёлости.
Основание: наблюдение за безуспешными переговорами мистера Флэнагана с козою по кличке Королева Виктория относительно её места проживания. Посредническая поддержка оказана.
Оценочная стоимость: не подлежит денежному выражению. Вызывает стойкое ощущение тепла в грудной клетке, лёгкое щекотание под рёбрами и непроизвольную работу лицевых мышц, ведущую к улыбке.
Примечание: требует введения особой, постоянной категории для учёта ценностей подобного нематериального, но ощутимого рода.»
Он отложил перо, вглядываясь в свои ещё неуверенные, но старательные каракули. Но эта «особая категория»… Какое слово могло бы объединить и этот смех, и увиденную сегодня над рекой короткую, яркую радугу, и гордую, невозмутимую осанку Финна, и чувство глубочайшего удовлетворения, когда удаётся завязать шнурок особым, морским узлом, который однажды показал отец?
Слово пришло само, возникнув из тишины комнаты, лёгкое, сияющее и удивительно точное, будто луч заходящего солнца, пробившийся сквозь облако и упавший прямо на чистый лист бумаги: Сияние.
Оно было идеальным. Оно не было сказочным или выдуманным – ведь свет реальнее всего на свете. Но он, этот свет, мог быть разным: тёплым, как смех; ясным, как открытие; мягким, как воспоминание; пронзительным, как внезапная красота.
На новом листе, в самом начале книги, там, где полагается быть титульному листу, он вывел с торжественной, почти священной важностью, выводя каждую заглавную букву:
КАЗНАЧЕЙСКИЙ СВИТОК
КОРОЛЕВСТВА НЕВИДИМЫХ АКТИВОВ
Верховный управляющий и хранитель: Рональд Гарретт.
Основная валюта: СИЯНИЕ (обозначение: S).
Правила начисления:
1 S – за доброе дело (проверено).
1 S – за проявленную храбрость (предстоит проверить).
1 S – за важное наблюдение или открытие.
1 S – за акт искренней веселости, разделённой с другими (как в случае с козой и мистером Флэнаганом).
Сияние есть капитал души. Его можно накапливать. Его можно тратить.
Он закрыл тяжёлую, теперь уже свою папку. Лёгкий, глухой стук обложки прозвучал в тишине комнаты как печать, скрепляющая нерушимый договор. Где-то внизу мать звенела посудой, доносился успокаивающий запах жареной картошки.
За окном его комнаты окончательно сгустились сиреневые, переходящие в глубокое индиго сумерки. И в первой звезде, замигавшей прямо над тёмным, загадочным силуэтом мельницы на Квирте, ему почудилась та самая, первая, только что отчеканенная и торжественно зачисленная на его счёт сверкающая монета Сияния.
В кармане у него не было ни пенни. Но в Бухгалтерской Книге, под зелёной обложкой, лежало начало состояния. Неосязаемого, невесомого, но оттого не менее реального.
И это знание наполняло его не гордостью, не спесью, а глубоким, тихим, как течение Квирта в глубоких, скрытых заводях, чувством спокойного счастья и огромной ответственности.
Глава 2. Вексель на морковь и внутренний аудит
После торжественного акта основания «Казначейского свитка» мир для Рона не перевернулся в одночасье. Солнце всходило над Волигтеном с прежней ирландской неспешностью, матушка по-прежнему воевала с печью, а из окна его комнаты доносилось блеяние, которое могло принадлежать только одной особе королевских кровей. Но утро пахло иначе. Каждый звук, каждый запах теперь словно имел цену – только Рон ещё не знал, в каких монетах её платят.
День, начавшийся с того, что отец за завтраком назвал его «старина», а мать не поправила, обещал стать странным.
Не прошло и часа, как Финн, его лохматый министр всех возможных дел, явился с видом, не терпящим промедления. Ровно в десять утра он занял пост у калитки, приняв позу памятника Терпению, и сидел, не сводя с двери своего единственного прищуренного глаза, пока Рон не вышел. Сегодня их маршрут лежал не к реке, а вверх по улице, к дому мистера Флэнагана.
Старик, в том же потрёпанном котелке, возился с телегой, у которой, казалось, от долгой жизни отсохло одно колесо.
– А, генерал прибыл! – крикнул он, заметив их. – Генерал Финн привёл интенданта! Как раз кстати. Есть стратегическая задача.
Задачей оказались два огромных, дымящихся паром ведра с картофельным пюре, стоявшие у порога сарая. Вёдра были такими тяжёлыми, что ручки впивались в ладони, и пахли так божественно, с осязаемой, маслянистой простотой, что у Рона потекли слюнки. Финн следовал за ним, усиленно облизываясь, что, как понимал Рон, было его способом выразить готовность немедленно принять командование над логистикой, если главнокомандующий споткнётся.
Передовой оказался небольшой загон за хлевом, где в оживлённом обсуждении последних новостей пребывали шесть свиней впечатляющих, почти монументальных габаритов. Их появление было встречено оглушительной, радостно-нетерпеливой овацией в форме хрюканья, сопения и топота копыт.
– Мои пенсионные фонды, – с гордостью представил их мистер Флэнаган, опираясь на вилы. – Капитал на ножках. Корми ровно и вовремя – тогда к осени будет дивиденд в виде окорока. Не подведи инвестора.
Рон с усердием, достойным главного бухгалтера, принялся перекладывать пюре в деревянные корыта тяжёлой лопатой. Пар щипал глаза, а Финн, заняв наблюдательный пост на перевёрнутом ящике, смотрел на процесс с видом ревизора, проверяющего соблюдение норм списания.
Работа была грязной, тёплой и, к удивлению Рона, по-своему весёлой. Свиньи, толкаясь влажными, упругими носами, фыркали и чавкали, их маленькие глазки блестели искренним, нехитрым восторгом. И Рон, наблюдая за этой простой, сытой, громкой радостью, не мог сдержать улыбки. Он даже засмеялся, когда самая мелкая и проворная свинья умудрилась залезть мордой прямо в ведро, вымазав пюре всё своё довольное, розовое рыло.
– Браво! – одобрил мистер Флэнаган, прищурясь. – Вижу, ты с живым активом управляешься куда лучше, чем я с внеоборотными козлиными. Есть надежда на смену поколений.
«Живой актив». Рон мысленно вписал этот термин в свою копилку. Он чувствовал, как спина намокает от усердия, а в руках появляется непривычная, приятная усталость.
Когда корыта опустели, а свиньи, издавая довольное, сонное похрюкивание, улеглись в прохладной грязи, мистер Флэнаган вытер руки о холщовые штаны и достал из кармана две кривые, в комьях тёмной, пахнущей землёй земли, морковки. Одну, побольше, протянул Рону.
– Зарплата. Натурой. Не обессудь.
Морковь была неказистой, покрытой землёй, но невероятно сочной и живой на вид. Рон взял её, смущённо кивнув, сжимая в руке шершавый, прохладный корнеплод.
– Спасибо, сэр, – сказал он твёрдо, глядя старику в глаза.
– Не за что, парень. Заходи, как будет время. Фронт работ непочатый край.
По дороге домой Рон шёл, держа морковь не как еду, а как трофей. Финн деловито шагал рядом, время от времени поглядывая на корнеплод умным, полным такта, но настойчивым взглядом. Наконец Рон сдался, отломил толстый кончик и протянул. Пёс взял его с достоинством, с хрустом съел и, кажется, одобрительно кивнул. Остальную морковь Рон решил сберечь. Это был не просто овощ. Это был вексель, выписанный ему деревней Волигтен. Документ, удостоверяющий его полезность. Его первую экономическую сделку.
Дома, дождавшись, когда мать уйдёт в сад вести свою вечную битву с сорняками (эту войну она вела с мрачной, непоколебимой решимостью), он уединился в комнате. «Казначейский свиток» лежал на столе, тяжёлый и значимый. Он открыл его на свежей странице, обмакнул перо, но замер.
Вчера он внёс в дебет «единицу Весёлости» – актив, полученный почти даром, как подарок. Сегодня – труд. Но как оценить труд? Он не мог просто записать «1 S – за кормление свиней». Это было слишком приземлённо, не отражало сути. Нужно было понять, что этот труд приобрёл, во что превратился.
Он нахмурился, вглядываясь в строки старого отчёта о волах. Там учитывалось не только зерно, но и доверие, и обещание. Значит, и его запись должна быть многослойной, учитывающей скрытые дивиденды.
Он вывел со старательностью писца, выводящего годовой отчёт:
«23 мая 1922 года. Дебет.
Принято к учёту:
1. Опыт ответственного физического труда.
2. Доверие, оказанное взрослым членом общины (мистер Флэнаган).
3. Материальный актив в натуральной форме (морковь, 1 шт.).
Основание: выполнение поручения по уходу за живым активом (свиньи, 6 голов) с надлежащим усердием и соблюдением сроков. Получено вознаграждение.
Оценочная стоимость в Сиянии (S):