Воспоминания о путешествии в Сибирь 1828 — 1830

Вечером 30 июня в сопровождении доктора Адольфа Эрмана я нанёс визит знаменитому мореплавателю, адмиралу Ивану Фёдоровичу Крузенштерну. У меня было к нему рекомендательное письмо от графа Сухтелена из Стокгольма. Мы застали адмирала в саду за чайным столом. Он был в компании супруги, а также капитана Отто Евстафьевича Коцебу, который обогнул земной шар уже трижды: первый раз под началом Крузенштерна, а два последующих — как командир корабля. С ними были супруга Коцебу и её отец граф Мантейфель.

Я напомнил адмиралу о том печальном разладе между долгом и чувствами, с которым он начинал своё первое кругосветное плавание — событие, столь живо описанное им в предисловии к своим путевым заметкам. Дело в том, что Крузенштерн ещё за несколько лет до этого разработал план первой кругосветной экспедиции в истории российского флота. Однако из-за внезапных препятствий дело долго откладывалось. И вдруг, всего через несколько дней после его свадьбы с обожаемой супругой, пришёл приказ немедленно отправляться в путь. Молодым супругам пришлось расстаться на целых три года с горькой мыслью, что они, возможно, больше никогда не увидятся.

Я одолжил адмиралу карту магнитного склонения на двух листах, где была представлена система восточного и западного полушарий. Эту карту я составил сам на основе множества наблюдений, которые ещё в 1819 году выписал из судовых журналов в британском Адмиралтействе в Лондоне. Крузенштерн пожелал снять с неё копию.

Неделю спустя, 9 июля, я снова навестил адмирала в компании доктора Адольфа Эрмана. Он передал нам четыре рекомендательных письма: в Иркутск, Якутск и Охотск. А для Эрмана — ещё и письмо на Камчатку, адресованное капитану первого ранга Леонтию Андриановичу Гагемейстеру. Тот командовал русским военным шлюпом «Кроткий». Адмирал рассчитывал, что Гагемейстер прибудет на Камчатку одновременно с Эрманом и сможет забрать моего спутника обратно в Европу. Так оно впоследствии и вышло.

— Таких писем много не бывает, — добавил Крузенштерн.

Возвращая мне карты магнитного склонения, он признался:

— Поверите ли, эти карты на пару дней уложили меня в постель?

Оказалось, адмирал отдал один лист молодому морскому офицеру для снятия копии. Через несколько дней этот офицер, воспользовавшись отсутствием Крузенштерна, зашёл к нему в кабинет и забрал второй лист. Вскоре после этого адмирала навестил британский капитан Видаль. Крузенштерн хотел показать ему карту, но обыскал весь стол, перерыл все свои бумаги — а её нигде нет!

— Мысль о том, — делился адмирал, — что по собственной неосмотрительности я потерял чужой труд, доверенный мне иностранным гостем, расстроила меня до глубины души. Мне стало дурно, пришлось лечь в постель. И только на следующий день, когда лейтенант принёс мне оба листа и всё объяснил, я снова смог подняться.

Попрощавшись, мы вышли на Невский проспект, который тянулся вдоль адмиральского сада. Вдруг нас догнал слуга. Он передал, что адмирал хочет сказать нам ещё пару слов. Сразу после этого мы и сами увидели голову адмирала над забором. С любезными извинениями он попросил нас вернуться, так как его супруга непременно желала с нами проститься.

Когда мы вошли, эта очаровательная дама со слезами на глазах шагнула нам навстречу. Она пожелала нам всяческих удач в предстоящем трудном путешествии. Супруга адмирала добавила, что её сын служит гардемарином на том самом русском корабле, который должен будет забрать доктора Эрмана. Тревожась о судьбе своего мальчика, она в мыслях уже пережила все те опасности, которым можно подвергнуться в подобной экспедиции.

Растроганный таким тёплым прощанием, я взял её руку и поцеловал. В ответ она наклонилась и поцеловала меня в щёку. Тогда я впервые познакомился с этим русским обычаем. Посланник Сухтелен в Стокгольме уже описывал мне эту даму как праведного ангела. Знакомство с этой удивительной четой глубоко тронуло меня. Ведь именно такой образ я и рисовал в своём воображении, когда читал путевые заметки адмирала.

Не менее интересным оказалось знакомство с генерал-лейтенантом Фёдором Фёдоровичем Шубертом. В то время он возглавлял Корпус военных топографов и руководил Депо карт. Он — сын знаменитого астронома Фёдора Ивановича Шуберта, который скончался за год до нашего приезда в Петербург. В 1805 году старший Шуберт совершил путешествие через Сибирь к китайской границе — как раз по тому маршруту, который наметили мы. Проведённые им тогда наблюдения за магнитным склонением я весьма успешно использовал в своём исследовании.

Генерал лично проводил нас по всем канцеляриям, мастерским, литографиям и гравёрным палатам огромного здания Главного штаба. На прощание он подарил мне самую новую карту Сибири с русскими надписями. Я обмолвился, что очень хотел бы иметь такую же карту на латыни. Тогда моя жена смогла бы следить по ней за моим маршрутом. Шуберт тут же распорядился отыскать три медные печатные доски от старой карты с латинским шрифтом и немедленно сделать с них оттиски. К моему огромному сожалению, эта карта, отправленная с дипломатической почтой в Стокгольм, так и не попала в руки моей супруги. Это очень досадно, ведь в письмах я постоянно ссылался на неё. Похоже, в Стокгольме она приглянулась какому-то ценителю, который и прибрал её к рукам.

Затем генерал показал мне так называемый Архив дальних карт. Он представляет собой овальный зал длиной в несколько сотен футов и невероятной высоты.

В этом зале абсолютно всё — пол, потолок, колонны, стеллажи и скамьи — отлито из чугуна. Прежде здесь располагался театр. От самого пола по правой и левой стенам тянутся вверх две галереи. Они закручиваются спиралями в шесть или восемь ярусов до самого потолка. Одна спираль вложена в другую. Между ними довольно темно, так что даже днём приходится зажигать свечи. В изгибах этих спиралей установлены железные стеллажи, где хранятся военные архивы и журналы. Все эти галереи огромного зала доверху заполнены документами, и всё же здесь хранятся только самые новые бумаги. Всё, что постарше, отсылают в Москву.

Также я был на аудиенции у министра — графа Михаила Михайловича Сперанского. Прежде он занимал пост генерал-губернатора всей Сибири, которая к моменту моего приезда была разделена на два генерал-губернаторства — Западно-Сибирское и Восточно-Сибирское. Этот выдающийся человек, сын простого священника, поднялся до своего высокого положения исключительно благодаря собственному таланту. Он сам составил свод законов и описание Сибири, и благодаря доскональному знанию этого огромного края имел огромное влияние на управление им. К тому же за свою научную образованность и гуманный образ мыслей Сперанский пользовался особым расположением императора.

Граф поделился с нами множеством полезных сведений о предстоящем пути. Среди прочего он дал нам медицинские советы для разных времён года и описал особенности сибирских местностей.

— Дороги там теперь превосходные, — говорил он. — А сибирский мороз переносится легко, ведь зимой воздух там совершенно сухой и безветренный. Поэтому в Петербурге при 17 градусах мороза по Реомюру [ -21 °C ] страдаешь сильнее, чем в Сибири при двадцати шести или двадцати восьми [ -33...-35 °C ].

Также он посоветовал нам на обратном пути из Иркутска выбрать более южный маршрут, нежели обычная дорога через Тобольск. А именно: взять от Томска к югу — на Колыванские заводы и к китайской границе, а оттуда вдоль так называемых Киргизских линий ехать на Оренбург и Астрахань. Граф с большим теплом описывал эти края, по которым путешествовал сам, называя их самой интересной частью Сибири. Он снабдил нас различными рекомендательными письмами и заметил, что везде нас примут с распростёртыми объятиями. Так оно впоследствии и вышло, ведь он лично об этом позаботился.

В доме нашего шведско-норвежского посланника, барона Нильса Пальмшерны, мы встретили самый радушный приём. Так же тепло нас принимали в доме банкира Людвига фон Штиглица, чей сын Александр как раз недавно вернулся из Дерптского университета. Нас часто приглашал к себе и шведско-норвежский генеральный консул Стерки. Два последних господина не раз звали нас на свои великолепные дачи, где мы всегда заставали изысканное общество и самое утончённое угощение. Окрестности Петербурга из-за множества островов, на которых раскинулся город, красивы от природы. Однако именно благодаря человеческому искусству они обрели своё главное великолепие. Как-то в воскресенье вечером мы посетили большой роскошный сад Летнего дворца. В его тенистых аллеях гуляла добрая половина петербургского высшего света. Сам сад был украшен множеством мраморных статуй и прекраснейшими дарами богини Флоры. В богатых домах у окон гостиных всегда красуются пышные цветочные этажерки. Хозяева обычно заключают соглашение с садовником, который каждую субботу привозит красивейшие свежие цветы.

Одним вечером мы побывали в русском театре. Давали французскую пьесу в пяти действиях, а затем комическую оперу «Гувернёр в хлопотах». Оба произведения были переведены на русский язык. Хотя из диалогов мы понимали мало, время провели превосходно. Декламация и мимика актёров были живыми и естественными, а движения — свободными и непринуждёнными. Во всей их игре я нашёл немало сходства с французской актёрской школой.

Да и вообще мне показалось, что русские во многом похожи на французов. Оба эти народа очень оживлённые, словоохотливые и лёгкие нравом. Извозчики или лодочники не могут сойтись вместе, чтобы тотчас не завязать разговор. Они говорят горячо, с живой жестикуляцией, будто охвачены страстью. Матросы на судах и рабочие на верфях шумят и кричат так, словно они в ярости. Ни одно дело не обходится без болтовни. Впрочем, они ненадёжны и норовят обсчитать каждого. Если предложить им пятую часть от заломленной цены, то обычно можно рассчитывать, что после долгих торгов вы получите желаемое.

Договор с ямщиками или дрожечными извозчиками, которых на каждой улице стоит по паре дюжин, — это настоящая комедия. Стоит пойти по тротуару, как к тебе подлетают четыре, пять или больше извозчиков (обычно это мальчишки-подростки) и предлагают свои дрожки. Каждый нахваливает свои как самые красивые и удобные, перекрикивая остальных. Часто они и сами хохочут, устраивая такой бурный наскок на испуганного пешехода. Начинается торг. Извозчик просит три-четыре рубля. Ему коротко отвечают: «Дорого! Дорого!» — и с равнодушным видом идут дальше. Он едет следом, поспешно сбавляя цену, а пешеход с усмешкой повторяет своё «очень дорого» и продолжает путь. Извозчик едет следом и снова кричит, и так продолжается до тех пор, пока цена наконец не снизится до четверти или пятой части от первоначального запроса. Тогда ему делают подходящее предложение, на которое обычно следует ответ: «Садитесь». Такая же сцена повторяется, когда приближаешься к лавке торговца.

Так как мы хотели отправиться из Екатеринбурга на север вдоль Уральского хребта, где богачу Демидову принадлежал огромный Нижнетагильский завод, а также несколько золотых и платиновых приисков, мы посетили главу его конторы господина Колонова. С ним я познакомился ещё в Стокгольме у графа Сухтелена. Он снабдил меня открытым письмом к управляющему заводом. Среди множества произведений искусства и драгоценностей в демидовском дворце он показал нам элегантный круглый стол на одной ножке из палисандрового дерева. У него было две круглые облицованные шлифованным малахитом столешницы, из которых нижняя имела около четырёх футов в диаметре, а верхняя — два. Англичане называют такую мебель «немым официантом», ведь этот двухъярусный столик служил для подачи закусок без помощи слуг. Хозяин обратил наше внимание на окружность, выцарапанную на нижней столешнице, и рассказал следующую легенду:

«На парижском балу, который князь Карл Шварценберг давал первого июля 1810 года по случаю бракосочетания Наполеона с эрцгерцогиней Марией-Луизой, в бальном зале вспыхнул страшный пожар, в котором погибла княгиня Паулина Шварценберг, дочь герцога Аремберга. Наполеон лично подбадривал пожарных. Он сильно обжёгся у огня и его замучила сильная жажда. Поэтому он поспешил в находившийся поблизости Демидовский дворец и попросил стакан воды. Ему принесли бутылку шампанского и бокал, поставив и то и другое на упомянутый малахитовый стол. Император выпил, поставил бокал обратно на стол и бросился назад к месту пожара. Колонов, который при этом присутствовал, процарапал на малахите круг вокруг ножки бокала, чтобы сохранить память о визите императора во время этого печального события. Каждый из присутствующих захотел выпить из того же бокала, из которого пил император, и бутылка была опустошена». Теперь этот стол перевезли обратно в Петербург.

В Горном корпусе мы видели множество крупных платиновых самородков, и особенно один большой слиток чистого золота, который весил примерно сорок русских фунтов. Поскольку Россия также богата серебром и большинством других металлов, я заметил господину Колонову, что она является богатейшей страной Старого Света. А так как здесь, насколько я слышал, теперь научились даже делать шампанское из астраханского винограда, то ей не хватает лишь одного из земных благ — чтобы земля её рождала ещё и алмазы.

Он ответил: «Их, пожалуй, тоже скоро найдут». И действительно, это ожидание оправдалось вскоре после этого, во время пребывания господина Александра фон Гумбольдта на Урале.

Как-то раз, когда мы обедали в нашей гостинице, в залу вошли два человека и попросили разрешения показать гостям своё искусство. Один из них играл одновременно на шести инструментах: арфе, губной гармонике, трубе, гонге, тарелках и колокольчиках. Колокольчики были закреплены на шлеме у него на голове, губная гармоника была вставлена в жилет, и когда он поворачивал голову, дуя в её различные трубочки, колокольчики звенели. Арфа стояла на полу, и он перебирал струны одной рукой, в другой держал трубу, а по тарелкам и гонгу ударял коленом и ногой.

Вторым был фокусник, который прежде служил гусаром на датской службе в Голштинии. Среди привычных трюков, что обычно показывают такие люди, был один, вызвавший немало веселья. Он поставил на маленький столик, за которым сидел, три перевёрнутых металлических кубка, скатал несколько хлебных шариков, спрятал четыре из них под средний кубок и затем спросил, под каким из них зрители желают видеть шарики. И когда кубки подняли, они действительно оказались в указанном месте. В гостинице остановились два молодых купца из Бергена. Один из них встал у самого стола по правую руку от фокусника, чтобы подглядеть, как всё устроено. В очередной раз артист взял в руку правый кубок и положил на его место четыре шарика, но, накрывая их кубком, повернул голову влево, словно случайно куда-то засмотревшись. В это мгновение наш земляк быстро утащил один шарик. Фокусник спросил, сколько шариков лежит под кубком. Наш земляк, сжимая похищенное в кулаке, уверенно ответил: «Три». Артист же настаивал, что четыре, и спросил, не хочет ли тот поспорить. «Да, — ответил первый, — на рубль». — «Нет, — сказал второй, — пусть лучше ставкой будет бокал горячего пунша: проигравший платит, а выигравший пьёт за его здоровье». Наш земляк поднял кубок — под ним действительно было четыре шарика! Фокусник получил большой пивной бокал пунша и, осушая его, с улыбкой сказал смущённому купцу: «Шмект гут унд костет нихтс!»— то есть «и вкусно, и даром!». Раздался всеобщий хохот. Артист разгадал намерение зрителя утащить шарик, сам же дал ему такую возможность, а затем незаметно восполнил потерю.

Седьмого июля, в день рождения императора, Петербург был иллюминирован. Кроме того, город освещался огнями чуть ли не через день, когда объявлялись известия о победах над турками. Для этого вдоль сточных канав на тротуарах, позади колёсоотбойных тумб, стоявших здесь довольно часто, расставляли маленькие глиняные плошки с салом и фитилями. На длинных и широких улицах такая иллюминация смотрится очень красиво.

Вдобавок к распоряжениям, которые министр финансов граф Егор Францевич Канкрин разослал генерал-губернаторам Западной и Восточной Сибири ещё за три месяца до нашего прибытия в Петербург, мы получили открытый лист. Эту подорожную грамоту мы могли в случае изменения маршрута или при возникновении трудностей предъявлять как высшим, так и низшим властям: им предписывалось оказывать нам всяческое содействие и покровительство. Профессор ботаники Фёдор Богданович Фишер, директор Ботанического сада на Каменном острове [вероятно ошибка автора, речь об Аптекарском острове], где мы проводили магнитные наблюдения, так описал силу этого документа: «Стоит вам его показать, как любой русский низко поклонится большой печати и приложит руку к козырьку».

Доктор Георг Адольф Эрман, который намеревался по возможности доехать до Камчатки и теперь благодаря адмиралу Ивану Фёдоровичу Крузенштерну надеялся вернуться обратно через Тихий океан с капитаном Леонтием Андриановичем Гагемейстером, тоже желал обзавестись столь мощным талисманом. Он попросил меня через нашего посла раздобыть для него аналогичный открытый лист на его имя, чтобы воспользоваться им в случае отделения от нашей экспедиции. Однако барон Пальмшерна, которого я попросил пустить в ход своё влияние, ответил, что Эрман, будучи прусским подданным, должен по этому делу обращаться к прусскому посланнику в Петербурге.

Эрман, однако, сделать этого не мог, поскольку тот прусский посланник не получал от своего правительства никаких предписаний касательно его путешествия. В конце концов я убедил Пальмшерну, что Эрмана следует рассматривать как участника норвежской экспедиции, а место рождения члена команды не имеет никакого значения. Эти доводы наконец заставили его взять на себя эти хлопоты, и он успешно довёл дело до конца.

Пятого июля меня посетил некий господин Матвей Матвеевич Геденштром, швед по происхождению, который изъездил всю Сибирь вдоль и поперёк и досконально знал дорогу вплоть до Охотска. Он поделился со мной обнадёживающими сведениями о здешних местах по всему маршруту. По его словам, вплоть до самого Иркутска почтовые станции содержатся в чистоте, так что на них можно останавливаться на ночлег безо всяких неудобств; дороги там хорошие, прогонная плата за лошадей низкая, а люди чрезвычайно добродушные, приветливые и гостеприимные. Он добавил, что мы непременно полюбим их, и так оно впоследствии и вышло.

Места за Иркутском, откуда мы в мае месяце собирались плыть вниз по реке Лене, необычайно красивы и живописны. Лодка несётся по течению с такой скоростью, что до Якутска можно добраться всего за шестнадцать дней, если мне не изменяет память. Судно покупают в собственность и обустраивают на нём пару маленьких кают, где можно спать, обедать и проводить время. Ни одно путешествие, уверял он, не может быть приятнее. На обратном же пути лодку тянут против течения лошади, и тогда дорога занимает примерно в полтора раза больше времени. Даже последний отрезок пути между Якутском и Охотском, по его словам, излишне раздули в чужих рассказах. Там едут верхом на лошадях или северных оленях, а поклажу везут на вьюках. Якуты — народ сметливый и добросердечный. Летом нет ни малейшей опасности. Судя по его описанию, это напоминает обычный поход по горным хребтам Норвегии.

Вышеупомянутый тайный советник Яков Яковлевич Дружинин, которого мы встретили у барона Людвига фон Штиглица, дал нам рекомендательное письмо к директору Российско-американской компании господину Прокофьеву, дабы тот снабдил нас векселями на различные купеческие дома в Сибири, которые принадлежали этой компании. Это был единственный способ, которым барон Штиглиц мог обеспечить нас деньгами в пути, ведь везти с собой такие крупные суммы наличными было бы крайне неразумно. Прокофьев, однако, не владел никакими языками, кроме русского. Но Георг Адольф Эрман, проживший в Петербурге уже несколько месяцев, успел освоить язык настолько, что служил нам переводчиком. Прокофьев принял нас с величайшим радушием и снабдил предписаниями о выплате денег на имя различных членов компании вплоть до самого Якутска и Охотска.

Для путешествия по России, и особенно по Сибири, требуется множество вещей, которые не нужны в других европейских странах. Простой русский человек не знает наших постелей: он спит на полу в своей овчинной шубе, подстелив войлок. Даже в городских гостиницах за пределами Петербурга и Москвы путнику в лучшем случае предложат диван. Поэтому ещё в Петербурге нам пришлось обзавестись матрасами, каждый из которых состоял из трёх сшитых по краям квадратных подушек — их можно было складывать, — а также простынями и шерстяными одеялами, чтобы стелить всё это на полу на ночлег. Кроме того, мы приобрели чайный погребец — ящичек, куда удобно укладывались чайник, чашки, сахарница, флакон для заварки, чайные и столовые ложки. Я привёз из Христиании походную кухню — прибор для приготовления бифштексов со спиртовой лампой. Мы также накупили больших плиток сухого бульона, хотя они нам почти не пригодились. В Екатеринбурге нам пришлось обзавестись ещё одним ящиком: для самовара и двух умывальных тазов, поскольку этих предметов на сибирских станциях не найти. Наконец, я купил так называемую польскую бричку — четырёхколёсную повозку на рессорах, похожую на датский голштинский экипаж, но с откидным верхом и кожаным фартуком для защиты от непогоды.

В качестве переводчика мне пришлось нанять русского слугу, Густава Розенлунда. Он родился крепостным близ Ревеля, в имении адмирала Ломана, и говорил по-эстонски, по-немецки и п