Перерождение мира. Том четвертый: Цена
- -
- 100%
- +
Он замолчал, дав своим словам повиснуть в воздухе. Томори не смотрела на него. Она смотрела в свои руки, сцепившиеся в белых костяшках. В ее глазах боролись ярость, стыд и какое-то новое, странное понимание.
– Значит… мой путь – это самоубийство политическое? – наконец тихо спросила она. – Отречься, рассказать все, стать иконой… и исчезнуть?
– Это путь к жизни, – поправил он. – К жизни без короны, которая жжет голову, и без мести, которая сжирает душу изнутри. Это предложение.
Он подождал, но она больше ничего не сказала, погрузившись в тяжелые раздумья.
– Подумай, – заключил Хэлл, прямо дав понять, что аудиенция окончена. – Апартаменты к твоим услугам. Решение должно быть твоим. И только твоим.
Он уже сделал шаг к двери, спиной к ее молчанию и тяжелым мыслям, витавшим в воздухе.
– Теперь все понятно, – тихо, но четко прозвучал ее голос у него за спиной.
Хэлл остановился, чуть склонив голову, но не оборачиваясь.
– И что же? – спросил он, давая ей продолжить.
– Почему хоть у тебя и много жен, но все они тебя ценят и любят, искренне любят, – задумчиво сказала Томори. Ее голос потерял былую дрожь, в нем появились ноты чистого, почти научного любопытства. – В большинстве стран многоженство – это просто статус для аристократа. Жена и наложницы, или несколько жен – неважно. Но в таких семьях… первая жена обычно ревнует, строит козни остальным. И тихо ненавидит мужа за то, что он принадлежит не только ей. Женщины говорят, что мужчины воспринимают их как собственность, но при этом не замечают своего же лицемерия. Они сами хотят обладать единолично.
Хэлл медленно повернулся. Она стояла все там же, у окна, но теперь смотрела прямо на него, и в ее глазах светилось странное прозрение.
– Так я тоже собственник, – признал он. – Может, даже один из худших.
– Возможно… – она качнула головой, и на ее губах дрогнула слабая, печальная улыбка. – Но думаю, если бы мой отец был бы все еще жив и решил бы объявить о нашей с тобой помолвке… я бы сначала этого точно не хотела. Как принцесса, смирилась бы. Сделала бы вид, что рада. Но потом… после подобной беседы, как сейчас. – Ее голос стал теплее, задушевнее. – Если бы это было лет пять назад, до всего этого кошмара… Пока я была наивна и мечтала об искренней любви. Думаю, я бы влюбилась в тебя. Беспамятно.
И тогда она улыбнулась по-настоящему. Широкая, искренняя, солнечная улыбка, от которой помолодело ее уставшее лицо и засветились глаза. По ее щеке скатилась одна-единственная слеза, прозрачная, как хрусталь, оставившая влажный след на бледной коже. Это была улыбка из другого времени, из жизни, которую у нее отняли.
– Жаль, что мы не встретились раньше, – прошептала она, и в этих словах звучала целая трагедия несостоявшейся судьбы.
Хэлл смотрел на нее, и что-то в его каменной маске дрогнуло. Не жалость – скорее, острое, болезненное признание той же истины.
– Неужто это признание в любви? – спросил он, и в его голосе, обычно таком жестком, прозвучала неожиданная мягкость, почти задор, словно он пытался развеять грусть, окутавшую ее.
– Возможно… – она снова качнула головой, вытирая слезу тыльной стороной ладони. Но горечь в ее глазах уже таяла, уступая место чему-то новому – легкой, почти девичьей надежде и тихой радости от этого откровения. – Но скорее, признание в симпатии. В зависти, если честно. Ты ценишь их, а они – тебя. Это взаимовыгодный союз, но не в политике или деньгах… а в желаниях, эмоциях, в любви. Я бы… я бы явно хотела хоть денек побыть на месте одной из твоих жен. Просто чтобы знать, каково это.
Последнюю фразу она произнесла уже почти неслышно, снова опустив глаза, будто смутившись собственной смелости.
Хэлл вздохнул. Длинный, глубокий вздох, в котором смешалась усталость, грусть и странная, горькая нежность.
– К сожалению… или к счастью, ты не первая, кто это говорит, – произнес он тихо, и его взгляд на миг стал отсутствующим, будто увидел кого-то другого – женщину со льдом в волосах и огнем в душе, которой он тоже когда-то сказал «нет».
Томори подняла на него взгляд, понимающе кивнула.
– Да-а-а, – протянула она, и в ее голосе снова появился легкий, почти игривый оттенок. – Ты тот еще сердцеед, герцог Годхэлл. Но знаешь… если бы не эта твоя… странная честность и сдержанность, а также то, что ты считаешься с мнением всех своих жён, ты был бы просто очередным похотливым аристократом. Одним из многих. А так… – она пожала плечами, и снова улыбнулась, на сей раз просто, без слез. – А так ты просто человек. Со своими принципами, слабостями и кучей проблем, которые сам на себя взвалил. И, кажется, именно это и делает тебя тем, кого невозможно не ценить. Или не полюбить.
Она сделала легкий, почти реверанс, не по этикету, а скорее как жест благодарности и прощания.
– Спасибо тебе. За беседу. И за… предложение. Я думаю, что последую твоему совету.
Хэлл смотрел на нее еще мгновение, на эту изломанную, но не сломленную принцессу, нашедшую в себе силы улыбаться сквозь пепел своей империи. Он молча, почти незаметно кивнул. Не как правитель претенденту, а как человек человеку.
– Жду новостей, – просто сказал он и наконец вышел, тихо закрыв за собой тяжелую дверь.
Томори осталась одна в тишине приемной, залитой утренним светом. Она подошла к окну, положила ладонь на теплое стекло и снова улыбнулась. Впервые за долгие месяцы ее улыбка не была горькой. Она была легкой, как обещание. Обещание не мести, а свободы. И, возможно, когда-нибудь в будущем, очень далеком, – даже счастья.
А Хэлл, идя по коридору, чувствовал привычную тяжесть на плечах и странную пустоту внутри. Еще одна судьба, еще один крест, еще одна искра чужого чувства, которую он был вынужден аккуратно потушить, чтобы не спалить то немногое, что сам сумел построить. Он думал об Алисе. Думал о Томори и даже о принцессе демонов. Думал о цене принципов и о том, что иногда быть «просто человеком» – самая тяжелая ноша из всех.
Глава XXXVIII. Король умер…
Тэний 14, 1128 год IV эры (II новая эра)
Королевский дворец, столица Берсель,
что в Королевстве Вифанция
Тронный зал остался позади, со всей его показной пышностью и пустым церемониалом. На этот раз герцога Хэлла фон Годхэлла провели в личные покои его величества – лабиринт уютных, но мрачноватых комнат в самой старой части берсельского дворца. Воздух здесь пах старым деревом, воском для полировки и слабым, но цепким ароматом лечебных трав, смешанным с запахом увядания.
Король Эдвард II Аквилуа, некогда могущественный правитель, чей профиль чеканили на монетах, встретил его не на троне, а в глубоком кресле у камина, где тлели, но не горели толстые поленья. Ему был шестьдесят один год, и каждый из них, казалось, лежал тяжким грузом на его согбенных плечах. Лицо, когда-то твердое и волевое, обвисло морщинами-маятниками, кожа приобрела нездоровый, восковой оттенок. Лишь глаза, цвета потускневшей стали, хранили остатки былой остроты. На нём был простой, богатый, но не парадный бархатный халат. В руке он сжимал не скипетр, а массивную печатку, которую перекатывал с пальца на палец с тихим, навязчивым стуком.
– Ваше величество, – произнёс Хэлл, выпрямляясь. Его голос в этой камерной обстановке прозвучал тихо, но чётко.
– Герцог Годхэлл, – отозвался король, его голос был хриплым, будто простуженным. Он жестом указал на кресло напротив. – Садитесь. Четыре года… Вы помните наш прошлый разговор?
– Каждое слово, ваше величество, – Хэлл занял указанное место, сохраняя спокойную, открытую позу. – Вы просили меня изучить определённые… научные методы, способные пролить свет на вопросы крови и наследственности.
Король пристально смотрел на него, не мигая.
– И что же? Раз вы здесь, значит результат есть?
Хэлл сделал небольшую, почти незаметную паузу. Лгать напрямую было бессмысленно и опасно, но правда, которую он держал в голове – что создание полноценной лаборатории и «теста ДНК» в этом магическом средневековье было утопией, а его время и ресурсы ушли на развитие Иллиона, – была ещё опаснее.
– Исследования… сопряжены с колоссальными трудностями, – начал он, выбирая слова с хирургической точностью. – Требуются уникальные инструменты, чистота, невозможная в обычной мастерской, годы кропотливых наблюдений. Прогресс есть, но он измеряется не шагами, а миллиметрами. Пока что…
Он позволил голосу немного опуститься, изобразив разочарование учёного, а затем поднял взгляд, встречая взор короля.
– Пока что куда более плодотворным оказался иной путь, ваше величество. Пока мои алхимики бились над реагентами, я, пользуясь своим положением, вёл параллельное расследование. Сопоставлял факты, даты, свидетельства старых слуг, записи лекарей. И некоторые косвенные улики, которые я собрал, рисуют картину, которая… требует вашего внимания больше, чем гипотетический тест.
Камин скудно потрескивал. Тень от кресла короля лежала на полу, длинная и недвижимая, как саван.
– Говорите, – приказал Эдвард II, и в его голосе прозвучала не королевская властность, а усталая готовность услышать худшее.
Хэлл слегка наклонился вперёд, сложив пальцы перед собой. Его поза была позой доверительного советника, а не обвинителя.
– Ваше величество, давайте начнём с очевидного. В вашем роду Аквилуа, что известно всем хронистам, сильна кровь северян. Светлые волосы, голубые глаза – это не редкость, а почти правило. С точки зрения… науки о наследственности, в которой я пытаюсь разобраться, принц Марсель, хоть будучи брюнетом, внешне вполне соответствует родовому типу, он просто мог унаследовать цвет волос от вашей жены, что не является редкостью. Сам по себе этот факт ничего не доказывает и не опровергает.
Он сделал паузу, давая королю впитать эту, казалось бы, успокаивающую мысль.
– Однако давайте посмотрим на обстоятельства. Ваш первый брак с герцогиней Элеонорой длился больше десяти лет и остался бездетным. Её, если верить записям придворных лекарей, признали виновной в этом… и отправили в монастырь. Она хоть и была уже возрасте, на момент развода, но не настолько, чтобы полностью утратить способность к деторождению. Но допустим, вина была на ней.
Эдвард молчал, лишь его пальцы сильнее сжали печатку.
– Затем вы женились на нынешней королеве-матери, юной и, по всем свидетельствам, здоровой. Но наследник появился на свет лишь через… шесть лет брака. Шесть лет, ваше величество. И после него – больше никого. Не странно ли, что две столь разные женщины, сменившие друг друга, дали один и тот же результат? Одна – ноль детей за десятилетие. Другая – один ребёнок за много лет, и затем – снова тишина.
В воздухе повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только потрескиванием углей.
– Наука, которую я изучаю, – продолжал Хэлл, понизив голос до почти конфиденциального шёпота, – говорит, что в таких случаях вопрос редко бывает исключительно в женщинах. Чаще… корень проблемы ищут в другом. Я не врач, ваше величество, и не смею ставить диагнозы. Но, сопоставив факты, я не могу отбросить версию, что шанс зачать ребёнка от вас… был крайне, исчезающе мал. Настолько мал, что это граничило с чудом.
Король закрыл глаза. Его лицо стало похоже на посмертную маску.
– Желая сохранить положение, родить наследника и укрепить династию, – Хэлл говорил теперь мягко, но неумолимо, как падающий нож, – отчаявшаяся королева могла бы… найти иное решение. Найти мужчину, чья внешность не вызовет вопросов. Блондина. Желательно – незнатного. Такого, чьё молчание можно было бы купить или гарантировать иным способом.
Он сделал театральную паузу, словно перелистывая невидимые страницы досье.
– В архивах конюшен до рождения принца Марселя числился один конюх. Сын лесника с северных окраин. Описан как высокий, крепкий, со светлыми, почти белыми волосами. Он пользовался благосклонностью некоторых придворных дам… а затем внезапно, когда ваша жена была на втором месяце беременности, покинул двор. Не был изгнан, не умер на службе – просто ушёл. И, согласно записям деревенского лекаря, скончался семь лет назад от… той же болезни, что страдает ваш сын. Болезни редкой, почти неизвестной. Но которая была в роду вашей жены, которую тщательно пытались скрыть.
Хэлл посмотрел прямо в потухшие глаза короля.
– У вашего сына, принца Марселя, как мне стало известно от некоторых… обеспокоенных его поведением придворных, в последние год-два наблюдаются схожие симптомы. Лёгкие подрагивания пальцев, внезапная слабость, перепады настроения, граничащие с неконтролируемой яростью, магическое истощение. Совпадение, ваше величество? Возможно. Но цепочка совпадений выстраивается в очень неуютную картину.
Король Эдвард долго молчал. Казалось, он не дышит. Потом из его груди вырвался не звук, а нечто вроде стонущего выдоха.
– Я… всегда подозревал, – прошептал он, и его голос был поломанным, лишённым всякой власти. – Слишком похож… и слишком непохож. В нём нет ничего от меня. Ни в характере, ни в… – Он не договорил, махнув рукой. – Лекари шептались о «редкой хвори», переданной по материнской линии. Но её род был здоров, как скалы…
Он открыл глаза, и в них была бездонная, старческая печаль.
– Ты принёс мне не доказательство, Годхэлл. Ты принёс мне… подтверждение. Подтверждение моей самой чёрной, самой постыдной догадки, которую я гнал от себя все эти годы. – Он горько усмехнулся. – «Могла бы»… «скорее всего»… Не обманывай. Для меня в твоих словах нет сослагательного наклонения. Ты сказал мне, что мой «наследник» – плод измены и обмана, и что природа накажет его за эту ложь болезнью его настоящего отца. Я слышу не то, что ты говоришь, мальчик. Я слышу то, что знал в глубине души.
Всё это время, тончайшим, едва уловимым шевелением воздуха на краю восприятия Хэлл почувствовал его. Присутствие. Чужая мана, замершая и затаившаяся за тяжёлым гобеленом в дальнем углу покоев. Тот самый шпион. Он был здесь четыре года назад. Он здесь и сейчас. Хэлл не дрогнул, не изменил выражения лица. Пусть слушает. Пусть бежит к своему юному хозяину с вестью о том, что старый король теперь услышал и что думает.
– Что же мне теперь делать, герцог? – вдруг спросил король, и в его вопросе была беспомощность, непозволительная для монарха. – Объявить всему миру, что династия пресеклась? Что трон унаследует выродок, рождённый от конюха? Это будет конец Вифанции. Гражданская война, в которой сожгут всё, что строили я и мои предки. Революционеры дождались того, что я не смог сделать, но при этом поспособствовал этому.
– Возможно, не мне решать, – тихо, но твёрдо ответил Хэлл. Он поднялся с кресла, его тень заплясала на стене от огня камина. – Я – ваш вассал, ваше величество. Я принёс вам информацию. Как распорядиться ею – прерогатива короны. Моя же прерогатива – выполнить то, о чём вы просили меня четыре года назад. Завершить исследования. Найти способ отделить правду от вымысла наверняка. Пока я могу предложить лишь догадки и цепочки странных совпадений.
Он сделал паузу, давая своим словам, этой тонкой паутине полуправды и намёков, осесть в сознании короля и в ушах невидимого свидетеля.
– Но позвольте дать один совет, не как герцог, а как человек, который тоже строит нечто, во что верит, – продолжил Хэлл, и в его голосе впервые за всю беседу прозвучала искренняя, пусть и холодная, убеждённость. – Вифанция – это не только трон в Берселе. Это города, поля, дороги и люди. Даже если… даже если династия дала трещину, фундамент королевства ещё крепок. Его можно укрепить дальше. Реформами, справедливыми законами, развитием земель. Взгляните на Иллион. Пять лет назад это были проклятые руины. Сегодня – это процветающее герцогство с тысячами верных подданных. Сила государства – не только в чистоте крови его правителя, но и в благополучии его народа.
Король Эдвард смотрел на него с каким-то новым, горьким пониманием.
– Ты говоришь как… республиканец. Или как утопист. Или как самый опасный человек в моём королевстве. Возможно, всё вместе. – Он тяжело вздохнул. – Ты прав в одном. Ты сделал, что мог. И сделал больше, чем я ожидал. Спасибо за… честность.
Это была благодарность за то, чего не было. Хэлл принял её с почтительным кивком.
– Ступай, Хэлл фон Годхэлл. Возвращайся в свои земли. Строй своё чудо. И будь готов. Буря, которую мы с тобой сегодня… накликали, – король бросил беглый, полный ненависти взгляд в сторону гобелена, – она грядёт. И первой её жертвой паду не я, и не мой «сын». Падёт всё то, что стоит между вами. Ты понимаешь?
Хэлл понял. Понял прекрасно. Король давал ему последнее напутствие и предупреждение: наследник, узнав о подозрениях, ударит первым. И его удар будет направлен на самого опасного, самого успешного вассала – на него. Чтобы сплотить страну войной, чтобы уничтожить альтернативу, чтобы доказать свою силу.
– Я понимаю, ваше величество, – Хэлл склонил голову в последнем поклоне. – Да хранят вас боги.
– Боги уже давно отвернулись от этого дома, – пробормотал король, отворачиваясь к огню. – Ступай.
Хэлл развернулся и вышел из покоев, не оглядываясь. Его шаги по каменным плитам коридора звучали отмеренным, неспешным ритмом. Внутри же всё сжалось в ледяной, готовый к удару ком. Игра началась. И первая фигура – старый, сломленный король – была уже практически сметена с доски. Теперь очередь была за ним.
***Тэний 24, 1128 год IV эры (II новая эра)
Город Кавайград, герцогство Иллион,
что в Королевстве Вифанция
Дорога на юг, в Кавайград, заняла десять долгих дней. Хэлл ехал в своей закрытой карете, позволяя себе роскошь размышлений и созерцания пейзажей, умиравшего в золоте и багрянце лета. Он не торопился. Он знал, что быстрее него летит лишь две вещи: панический страх и приказ, подкреплённый ненавистью.
Курьерская служба Вифанции, та самая, что связывала города свежими лошадьми и выспавшимися гонцами на сменных пунктах, работала, как хорошо отлаженный механизм. Весть, ради которой не жалели ни коней, ни людей, обогнала его карету на третий день пути.
Когда башни Кавайграда, увенчанные легким паром от работающих где-то в глубине города магических теплогенераторов, показались на горизонте, к карете уже скакал всадник в цветах герцогства Иллион – чёрно-золотом. Лицо гонца было бледным, глаза выпученными от усталости и ужаса.
Хэлл приказал кучеру остановиться и высунулся в окошко, уже зная, что услышит.
– Ваша светлость! – выдохнул гонец, едва не падая с седла. – Экстренная весть из столицы! Король… король Эдвард Второй… скончался! Объявлен траур! И… – гонец проглотил комок в горле, – к нам уже летит королевский герольд с официальным уведомлением… и с чем-то ещё. Говорят, с личным письмом от нового короля. От Марселя Первого.
Хэлл лишь кивнул, его лицо оставалось спокойным, как поверхность горного озера перед бурей.
– Я знал, что он не станет ждать, – тихо произнёс он, больше для себя. Затем взглянул на гонца. – В город. Собери в зале совета Амелию, Ао, коменданта гарнизона и всех старших управляющих. Через час.
***Зал заседаний в герцогском дворце Кавайграда не походил на мрачные покои берсельского замка. Он был просторным, светлым, с высокими окнами, через которые лился мягкий свет предвечернего солнца. Стол из тёмного полированного дерева отражал лица собравшихся. В воздухе витало напряжение, густое, как смола.
За столом сидели: Амелия, её поза была подобна сжатой пружине, глаза – два куска янтаря, в которых плясали отблески грядущей бури. Ао в строгом платье секретаря, с карандашом и свитком перед собой, но её пальцы были белы от того, как сильно она сжимала карандаш. Комендант городского гарнизона, бывший авантюрист Карстен, грузный и покрытый шрамами ветеран. Несколько старших управляющих – лица городской администрации, люди дела, а не войны. Их выражения колебались между страхом и решимостью.
Хэлл стоял во главе стола, опираясь ладонями о его полированную поверхность. Перед ним лежал два свитка. Один – официальное извещение о кончине короля, скреплённое большой чёрной печатью. Второй – меньше, нагрудного пергамента, с личной королевской печатью Марселя I.
– Итак, ситуация кристально ясна, – начал Хэлл, его голос был холоден и ровен, без единой ноты паники. – Старый король умер. От яда, от болезни, от разбитого сердца – не суть. Новому королю Марселю Первого Аквилуа тринадцать лет. До совершеннолетия – два года. Но он уже правит, окружив себя теми, кого мы бы назвали отбросами, паразитами и подхалимами. Теперь, – он коснулся пальцем второго свитка, – у нас есть его «личное» обращение.
Он развернул пергамент. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Карстена.
– «Хэллу, именующему себя фон Годхэллом, бывшему герцогу, – начал читать Хэлл, и в его голосе зазвучала ледяная, издевательская интонация, пародирующая высокомерие автора. – Ты, презренный изменник, отравивший моего отца и совративший умы глупцов своими еретическими бреднями, слушай и трепещи. Твой самозванный титул и твои земли, выпрошенные у моего слабоумного отца, отныне – ничто. Я, законный король Вифанции Марсель I, лишаю тебя всех прав, титулов и владений. Твоё имущество конфискуется в пользу короны. Твои города будут стёрты с лица земли, дабы не осталось и камня на камне от твоего гнезда ереси и разврата…»
Хэлл читал дальше, и с каждым словом воздух в зале становился ледянее. Угрозы касались всего: населения («будет предано мечу или обращено в рабство»), инфраструктуры («ваши акведуки будут разобраны, а ваши канализации засыпаны вашими же костями»), семьи.
– «…Твоих жён и наложниц, – голос Хэлла на миг стал ещё тише, отчего слова прозвучали зловеще, – я отдам в развлечение своим солдатам, которые войдут в твои земли, а покинут его с триумфом. Твоих детей я прикажу затравить псами на площади Берселя на потеху моим верным вассалам. Твоё имя будет вычеркнуто из истории, а память о том, что ты построил, сгинет в огне…»
Амелия встала. Медленно. Её движение было настолько плавным и тихим, что было страшнее любого крика. В её глазах горел адский, нечеловеческий огонь.
– «Если же, – продолжал Хэлл, словно не замечая этого, – ты проявишь мнимую «мудрость» и сдашься сам, преклонив колени перед моими посланниками, я милостиво разрешу тебе не наблюдать за всем вышеописанным, прежде чем тебя четвертуют и скормят свиньям. Сроку на раздумье у тебя нет, мои войска уже движутся в сторону твоих бывших владений. Дано в нашей столице, в год вступления нашего на престол. Король Марсель Первый».
Хэлл опустил свиток. Звук пергамента, ударившего о стол, прозвучал как выстрел.
– Я РАЗОРВУ ЕМУ ГОРЛО! – рёв Амелии был низким, исходящим из самой глубины её существа. Её когти вонзились в дерево стола, оставляя глубокие борозды. – Я ВЫПЬЮ ИЗ НЕГО ВСЮ КРОВЬ ПО КАПЛЕ И ЗАСТАВЛЮ СГЛОТНУТЬ ЕГО СОБСТВЕННЫЕ ГЛАЗА!
– Успокойся, Амелия, – сказал Хэлл, но не приказывая. – Его горло разорвут. Но не ты. И не сейчас.
– Он сумасшедший щенок! – выкрикнул один из управляющих, бледный как полотно. – Мы… мы должны искать мира! Может, одумается… может, это просто юношеская бравада…
Хэлл посмотрел на него, и его взгляд был подобен взгляду хищника, оценивающего добычу.
– В одну руку сри, а в другую – мечтай. Посмотрим, какая из них быстрее заполнится, – произнёс он с ледяной усмешкой. – Надеяться на благоразумие того, кто только что пообещал изнасиловать наших жён и затравить наших детей псами, – это не осторожность. Это идиотизм. Идиот даже не догадывается, что он идиот, потому что он идиот. Марсель – не злой гений. Он глупый, жестокий мальчишка, которого держат за марионетку ещё более циничные твари. И его письмо – не бравада. Это объявление войны. Войны на уничтожение.
Он обвёл взглядом стол.
– Какую бы хрень он не нёс, всегда найдутся единомышленники. Его хрень о «справедливом гневе» и «возвращении порядка» найдут отклик у тех, кто завидует нашему процветанию, кто ненавидит нашу свободу, кто боится нашего примера. У него есть армия. И у него есть титул короля. Это серьёзно.
– Значит, война, – хрипло констатировал Карстен, потирая ладонью лицо. – Гарнизон – две тысячи. Хорошо обученная стража, но не солдаты. Ополчение из горожан можно собрать… тысяч пять. Но против регулярной армии королевства…
– Нам нужен козырь, – перебил другой, более молодой управляющий, бывший инженер. – То, чего у них нет. У нас есть проекты… выращенные магзвери. Драконы и виверны. В представлении чертежей вы сами говорили, ваша светлость: дракон – бомбардировщик, виверна – истребитель. Один пролёт над их строем – и паника!
– Да, добрым словом и драконом за спиной можно добиться куда большего, чем просто добрым словом…, – кивнул Хэлл. – Идея верна. Но сейчас она – пустой звук. Мы только вырастили этих зверей. Всадники не обучены, тактика не отработана, связь не налажена. Отправить их сейчас – всё равно что подарить врагу самое страшное оружие. Нет. Авиация – это наш последний, сокрушительный удар. Не сейчас.