Присутствие

Мы шагали по парку и совсем не обращали внимания на матерящихся на площадке детей, которые столпились кучкой у качель. Мелюзга играла в телефоны посреди горок, турников и лестниц, так же усиленно их игнорируя, как мы их. Было необычно видеть, что на месте, где принято беситься и смеяться, они играли в телефоны. С таким же успехом можно было и оставаться дома, чтобы не пачкать руки, не студить бесшапочные головы и вообще не выхолить на свет. Их спокойное сидение на площадке было сравнимо с пластиковой розой, которую поставили в вазу с водой. Просто зачем и почему?

– В конце концов старик подтвердил, что деньги не деваются в пустое место: их жертвуют на благотворительность.

– Неужели из этого и стали додумывать преступные схемы?! – Перебил я его, – Будто людям стало завидно, что этот доход, который мог быть равномерно распределён, уходит не к ним.

– Ты прав, но всё бы ничего, если бы не увольнения сотрудников после.

– Ой, точно, – я сам удивился тому, как неуклюже ляпнул претензию.

– Так вот, всем людям правда выдавали деньги, которые они должны были лично внести в офисе банка. Из всего этого остаётся лишь неясным то, почему Алексей Владимирович не делает это лично. Что ещё интереснее, после выполнения такого "долга" им выдавали другую сумму в виде платы за молчание о таком недосекрете. После выдачи увольняли, провожая пачками купюр в новую жизнь. Или в старую: кто куда уехал.

Мысли о возвращении в прежний дом пугали больше всего. Такая досада, что слово, предполагающее родное место в которое так или иначе хочется попасть обратно, напоминает лишь об искренней неприязни и добродетельной злобе. "Дом", не хочется допускать даже того, что ты выбрался оттуда, лишь бы не было ещё одной возможности вспомнить о том, что такие места вообще существуют. Меня накатывало головокружение. Стало страшно за тех людей, которые не просто попали в ад, а провалились в него обратно.

И я признаю, что моё мнение очень даже ограничено. Но ведь так можно сказать о всяком, у кого недостаточно опыта в чём-либо или он однообразен. Я к тому, что надеюсь, для тех людей переезд домой хоть и был вынужденной мерой, но по крайней мере не такой трагичной, как для меня.

– И что же, дед тоже после похода ушёл?

– Кажется, всё было так. Но Андрей говорил, что, по его мнению многое было не договорено. Мужик странно заминался, пытаясь оправдать поведение Владимировича. То ли он пытался вспомнить слова, то ли смущался того, что сам говорит. Оно и было понятно: в качестве аргумента он сказал, что количество пожертвований, а также суммы взносы ограничены. Мол, начальник так часто жертвовал деньги да ещё и в таком количестве, что он в последнее время просто не мог их отправить. Веришь?

– Если представить огромную сноску, что это анекдот, я задумаюсь.

– Вот именно, это просто бред. Какая выгода от того, что принимающие деньги намеренно сокращают возможности их оборота? Единственный способ это оправдать – устали работать с отчётами по переводам. Но ведь и это притянуто за уши.

Огибая плитку, уложенную в треугольный узор, мы стремительно обходили лужи и заледневшие их протоки на дороге. Мы сами и не замечали, как от нервного разговора бесполезно ускорили шаг, уже убегая от вымышленных преследователей. Но это и не плохая идея: чем меньший фрагмент разговора слышат прохожие, тем нам спокойнее.

Воробей рылся в куче снега, так нагло подбрасывая его в воздух спиной и крыльями. Он был подозрительно похож на закаляющегося спортсмена, который так же самодовольно смотрит в глаза всем проходящим, будто хвастается своей безбашенностью. Он быстро раскинул крылья и взлетел, когда раздался резкий звук скрипа спортивной качели неподалёку от площадки – какой-то ребёнок захотел покататься на тренажёре для ходьбы.

– Это всё, что Андрей узнал?

– Ты тоже почувствовал недосказанность? Поэтому он и не успокоился, а решил и дальше самостоятельно всё выяснить. Но тут говорить больше не о чем. Ты уже слышал, что в один день его вызвали самого, а через неделю после ухода и он перестал поддерживать связь.

Недосказанность. Я ведь тоже ей способствовал. Казалось, что на самом деле не было никакой надобности в пересказе недавней находки трупа, но разве не было бы страшнее обо всём этом переживать в одиночку? Когда страшно вдвоём, уже не так и страшно. Я больше руководствовался виной, которая умудрилась так разрастись к этому моменту, что уже весь мой рассказ звучал не как повествование, а какая-то недоисповедь.

Мне стало становиться теплее. Прошло немного времени, прежде чем я понял, что мы перестали идти вперёд, а значит и ветер больше не обдувал лицá, так нещадно унося тёплый воздух у кожи подальше.

– Ещё раз, на какой улице это было? – Илья точно был уверен в том, зачем он спрашивает, но не в том, как он на это решился.

– На Гражданской, перекрёсток на Вольную улицу, если завернуть налево.

– Ты можешь меня туда сводить? – его голос звучал сипло, а рот застыл полуоткрытым на слоге "ить". Было похоже, будто Илья сам себя случайно ударил в грудь кулаком со всей силы и выбил последние слова, на которые у него оставались силы. Он выглядел так, будто что-то понял, но надеялся, что ошибался.

– Д-да, конечно. Но нам некуда спешить: там уже ничего не осталось, кроме запаха хлорки, которая, вероятно, уже выветрилась.

– Знаю, – глаза резко перестали плыть, он достал руки из кармана и стал отряхивать карманную грязь о штаны и куртку. Его руки были красными от холода. Настолько яркими, что будто любое их потирание о любую поверхность могло бы разорвать кожу и закрасить алым снег у ботинок. Мне не хотелось, чтобы скудная уличная палитра из тонов, белого, серого и чёрного позаимствовала бы природный краситель из крови друга. – Не стоит торопиться. Извини. Просто слишком ты всё детально описал – интерес возник не малый. Ты поэтому и пришёл вчера подавленный? Твои оправдания были всего лишь отмахиванием от разговора?

– Получается, да. Ты сам только представь, ты бы стал посреди ночи на следующий рабочий день вызывать полицию для разборок? Для начала нужно было как минимум убедиться в том, что там правда был труп, чего я не сделал.

– Так страшно от того, что столько ужаса творится сплошь и рядом, а никто этого не видит. Боюсь представить, сколько ещё хуйни можно найти посреди закоулок или даже обычных парков, окраин улиц, которые днём пустуют.

– Иной раз не хочется думать о выходе в свет, который своей яркостью заливает всю "наружу", пока настоящие будни состоят не только из дневной рутины.

– Э-э-э, что? А, понял, – быстро поправился он. – Пойдём греться.

***