Встань и иди

Григорий тащился за ним с десантной сумкой и прятал лицо от знакомых офицеров, которые пришли не продавать, а покупать. Душу жег горький стыд. Свой первый и последний торговый опыт он получил в станице Крымской, когда после третьего класса приехал к родителям матери на летние каникулы. В тот год выдался прекрасный урожай слив. Ветки деревьев ломились от желтого налива, ароматного, сладкого, как сахар.

Изголодавшийся в Москве по фруктам, он ел их до отвала.

Как-то бабушка разбудила пораньше:

– Вставай, Гришуня, поможешь мне донести сливы к поезду. Может, курортники купят.

Его тогда словно током ударило. «Он, пионер, будет торгашом. Да никогда!» Но, поостыв, решил, что только довезет, а там пусть бабушка сама их продает.

Нарвали четыре ведра с горкой. Сливы были одна к одной, желтые, упругие, с пыльцой. Был уверен, что такой товар не залежится. До станции ехали автобусом. На каждой остановке его штурмовали пассажиры с ведрами, наполненными такими же янтарными упругими сливами, и это начало тревожить. А когда вышел на перрон – остолбенел: вдоль здания вокзала на асфальте выстроились шеренги продавцов с ведрами слив.

Когда подошел московский поезд, Григорий решил схитрить – полез с ведрами в вагон. Там было до одури душно. Воняло туалетом, горелым углем и человеческим потом. Никто не спрашивал слив, а он стеснялся предлагать свой товар, молча шел с тяжелыми ведрами. С трудом протиснувшись сквозь узкие боковые двери, перешел в следующий. Здесь тоже не нашлось покупателей.

– Мальчик, выходи! – грозно крикнула проводница. – Поезд отправляется.

Он слез по крутой лесенке, еле сдерживая слезы. Сквозь их радужную пелену увидел, что на перроне осталось еще много таких же неудачников.

Стали дожидаться следующего поезда. Он подошел через два часа, пыльный, пышущий жаром разогретого железа. Гриша в этот раз действовал смелее, тащил по вагонам тяжелые ведра и выкрикивал срывающимся голосом:

– Сливы! Кому сливы!

– Почем, мальчик? – поинтересовалась толстая женщина в спортивном трико и мятой белой кофточке.

– Рубль пятьдесят ведро, – обрадовался он.

– Давай два ведра за полтора рубля.

Берите, – выдохнул он с болью.

Со смешанным чувством горечи и облегчения высыпал сливы в большую картонную коробку. Таких коробок под столом было много.

Только к вечеру продали оставшиеся ведра: одно – за 80, а другое – за 50 копеек. Скаредный мужик все сбивал и сбивал цену. Ему казалось, что и полтинник за ведро – это очень много.

Домой добрались поздно. Гриша уснул как убитый после дневных хлопот, а утром бабушка снова разбудила пораньше. Они нарвали слив и поехали на вокзал, надеясь, что в этот раз им повезет больше. Но вышло все наоборот: два ведра удалось продать по рублю, а два высыпали возле туалета, чтобы не тащить их обратно домой. За два дня тяжких трудов и унизительных просьб они выручили на двоих 4 рубля 80 копеек.

И вот спустя два десятка лет он снова оказался в роли торговца. Только теперь на нем были не коротенькие штанишки, а форма офицера Советской Армии, для которого считал подобное занятие унизительным. От запаха шашлы¬ка текли слюнки, но он забыл взять деньги, а Быстрову было жалко тратить афгани на еду. Он шустро ковылял на протезе по пыльному тротуару, не теряя надежды выгодно продать магнитофон.

Наконец добрались до последнего дукана. Невысокий сухощавый афганец засуетился, расхваливая свой товар. Но узнав о цели визита, вдруг преобразился в надменного, знающего цену и себе, и товару покупателя.

– Двенадцать тысяч – больше не дам! – решительно сказал он.

Никакие уговоры не действовали, и незадачливые продавцы ушли ни с чем. На двухкассетник Быстров не добирал, а докладывать приличную сумму не хотел.

Операция «Шарп» закончилась неудачей. Теперь предстояла операция «Бык». Быстров решил устроить на прощание грандиозные проводы в штабе армии. Бык ему понадобился на закуску.

К готовящемуся к взлету самолету – ретранслятору Ан-26 по аэродрому потянулась примечательная процессия. Впереди шел солдат с подаренным Быстрову трофейным оружием, упрятанным в мешок. За ним Григорий тащил на веревке быка, а поодаль, словно он не имел ничего общего с этой экзотической компанией, хромал Сергей.

Григорий начал затаскивать перепуганное животное на аппарель. Из чрева самолета выскочил разгневанный бортмеханик, грозно замахал руками:

– Стой! Куда со скотиной прётесь! Поворачивай обратно!

Вперед вышел Быстров, громко постукивая палкой о железо аэродромного покрытия, сказал примирительно:

– Не шуми, летун. Что раскричался? Где командир?

Не дожидаясь ответа, он поковылял по ребристому дюралю вглубь самолета, а Григорий остался с быком. Животное нервно трясло лобастой головой, морщинило кожу и постоянно лупило себя хвостом, отгоняя назойливых мух.

Вскоре в темном чреве самолета появился бортмеханик и возмущенно сказал:

– Черт знает, что творится! Превратили самолет в скотовоз. Заводите быка.

Но подниматься по громыхающему скользкому металлу бык отказался наотрез, сел по-собачьи на задние ноги, вжал голову. Григорий изо всех сил тянул веревку, но сдвинуть его с места не мог. Начали собираться зеваки, давать советы:

– Ты ему по яйцам врежь, иначе не встанет.

– Капитан, пристрели его и не мучайся.

– Нет, пока долетим, завоняется.

Григорию было не до шуток. Он уже взмок и посинел от натуги.

На подмогу подбежал солдат, пинал быка сапогами, а тот только упрямо мотал мордой. С горем пополам они все же затащили животное в самолет. Григорий привязал веревку к крюку и вздохнул с облегчением. Но он рано обрадовался. Как только захлопнулся люк и взревели двигатели, по отсеку поплыл едкий запах мочи. С перепугу бык напустил лужу, и зарябивший от вибрации ручеек побежал к пилотской кабине. Бортмеханик был вне себя от ярости:

– Ну, б…, ретранслятор, набитый аппаратурой, в скотовоз превратили. Вонища! – Он сморщил свой отвислый нос, порылся в загашнике и бросил Григорию под ноги старый комбинезон: – Ваш бык, вы и вытирайте.

Солдат поддел его сапогом и начал размазывать мочу по полу.

– Хорошо, что он еще кучу не наложил…

– Подожди, еще успеется.

– Как взлетим, так и аккурат, – загалдели попутчики.

Быстров спрятался где-то впереди и носа не показывал, словно его все это не касалось, пока самолет не приземлился в аэропорту Кабула. Ошалев от грохота, бык съехал по аппарели и не хотел вставать на ноги. Подошла машина с солдатами, и его с трудом затолкали в кузов.

С аэродрома Боков сразу же направился в отдел кадров штаба армии, к подполковнику Крутову. С порога попросил:

– Иван Петрович, проясните, ради Христа, мою судьбу!

– А что тебя волнует?

– Ну как что? Есть приказ командарма номер 0113 от 11 июня о снятии меня с должности и направлении в мотострелковые войска. А куда конкретно – никто мне не говорит. Слышал мнение, что приказ командарма должны аннулировать, так как он превысил свои полномочия. Не может он снимать с должности офицера, назначенного командующим войсками округа. На меня послали представление на командира десантно-штурмового батальона 66-й бригады. Я не знаю, что с ним. Мне уже осточертело жить в подвешенном состоянии.

– Твое представление на комбата не прошло, – ответил кадровик. – Пока оно к нам добиралось, на эту должность назначили командира танкового батальона из Герата.

– А как же со мной? – Григорий немало подивился, что танкиста назначили командовать десантниками. – Надо же в конце концов мою судьбу решать.

Примечания