- -
- 100%
- +
Кымнам намочила белое полотенце и только положила его на лоб Чони, как та открыла глаза.
– Бабушка…
– Зови меня просто «госпожа Чон». Закрывай поскорее глаза. Поспи еще. Для тебя сейчас нет лучшего лекарства, чем сон и плотный обед.
– А…
– Пока не найдешь, где жить, оставайся у меня. Даже не думай убегать. Но не сильно обольщайся, это не бесплатно. Будешь помогать мне в магазине: чистить чеснок и лук!
Похожая на диковатую, сторонящуюся людей дворовую кошку Чони поблагодарила Кымнам и тут же провалилась в сон.
* * *Они встретились поздней осенью, а теперь готовились вместе встречать зиму. За это время Чони поправилась на пять килограммов. Вместе с Кымнам они каждый будний день открывали и закрывали двери «Изумительного ланча». Когда Кымнам отрывала головки пророщенных соевых бобов, сопровождая процесс шутками и прибаутками, Чони всегда смеялась. А когда хозяйка заведения мелким почерком выводила слова поддержки на своих фирменных записках, сердце Чони неизменно трепетало. Она добровольно сдалась полиции и ждала суда. Теперь Чони готовилась смело глядеть в глаза миру.
– Госпожа Чон! Точнее, кэптэн![44] Вы помните, что я сегодня отпрашивалась на полдня? – уточнила Чони, стоя с малышкой за спиной напротив покрытого изморозью окна «Изумительного ланча».
– Конечно! Сегодня у нашей Хвадон[45] появится имя!
– А я бы с удовольствием так и оставила – Хвадон с Хэхвадон!
– Ну ты что? Малышку потом засмеют, скажут, что за старомодное имя! Надо назвать как-то элегантно: Хепберн, Скарлетт… Имя должно быть не корейское, а международное!
Малышка вдруг заливисто захохотала.
– Гляди-ка, вон как ей понравилось! – хихикнула Кымнам.
– И все же… Для меня, точнее, для нас этот район имеет большое значение.
Прикрыв слинг тонким мягким покрывалом, Чони открыла дверь магазина и направилась в районную администрацию.
Холодный воздух ворвался в магазин. Кымнам вышла помахать Чони вслед рукой. Едва та скрылась за поворотом, к магазину подъехал грузовик Ынсока.
– А все, мистер Доставщик. Поезд уехал!
Ынсок пулей вылетел из грузовика:
– Как? Куда? Неужели Чони съехала от вас?
– Хи-хи! Да нет. Говорю, ушла уже Чони в администрацию, имя нашей Хвадон давать. А чего ты так всполошился? Боишься, что ее может ветром сдуть? Напоминает тебе живущую на небесах фею?[46] Твое волнение только подтверждает, что она тебе приглянулась. И чего отрицать? – подтрунивала Кымнам со смехом.
Все-таки мало что может быть увлекательнее, чем наблюдать за чьей-то безответной любовью!
– Говорю же, это не так. Я просто яйца вам привез.
– Ага, так я и поверила. С тех пор как Чони появилась здесь, ты стабильно привозишь мне только по одной упаковке. Как это объяснить? Мало того, привозишь и утром, и вечером! К чему эти сложности, если можно сразу все отдать?
– Ох, госпожа Чон…
Довольно широкие, хоть и без двойного века, добрые глаза делали его похожим на котенка.
При этом сегодня он особенно напоминал Кымнам актера Чон Хэина.
– Ты парень видный. Давай, позови ее как-нибудь на ужин. Наша детка Хвадон с семи часов вечера до самого утра спит не просыпаясь. Ой, только в будни не получится. По вечерам Чони ходит на занятия по дизайну ногтей. Я уж пригляжу за малышкой, а ты пригласи Чони куда-нибудь да накорми чем-нибудь вкусным.
– Чем-нибудь вкусным? Хм, тогда, может, позвать ее поесть суп ёнпотхан с морскими ушками? Он полезен для здоровья.
– Пасту! Стейк! – Кымнам хлопнула недогадливого Ынсока по спине. – Мистер Доставщик, ты вообще собираешься ухаживать за Чони? Что толку, если лицо как у Чон Хэина. И голос Лим Ёнуна тебя не спасет, если в отношениях ведешь себя как евнух.
– Е… евнух? Госпожа Чон! – чуть не расплакался Ынсок.
Вскоре он покинул «Изумительный ланч», пообещав вернуться.
– Еле живой от переживаний, а упаковку яиц все же только одну оставил. Надо будет завтра еще его подразнить, хе-хе-хе! – Кымнам коварно рассмеялась на весь магазин.
* * *О Тыль – так назвала свою дочь О Чони. Имя это, если быстро произнести, звучало похоже на Одри, и Кымнам стала звать девочку именно так.
– Привет, О Тыль! – Кымнам обняла малышку, которая язычком трогала свои молочные зубки, напоминавшие белые рисинки, и широко улыбнулась ей. – Наша Одри. Какое же красивое имя мама дала тебе! Пусть жизнь твоя будет такой же красивой, как это имя. А имя очень влияет на судьбу, моя дорогая принцесса Одри.
Кымнам присела рядом с детской ванной, в которой купалась девочка. Та радостно заулыбалась, словно почувствовав, с какой любовью и заботой сейчас глядят на нее.
– У вас так спина разболится. Говорю же, давайте я ее искупаю.
– Так вот она какая – радость нянчить внуков… У моей Мунчжон не получается завести детей, и я уж думала, что никогда не узнаю, каково это. Оказывается, можно таять от счастья, просто глядя на внученьку. Да ведь, Одри?
– И все же давайте я сама закончу с купанием. Позвольте мне. – И Чони присела на корточки рядом с Кымнам.
– Ну да, в тесноте будем сидеть! Идите давайте, дамочка, не мешайте мне тут. И вот еще! Малышку уже надо укладывать, а тебе уж бежать на занятия по дизайну ногтей. Ты же сама говорила, что скоро экзамен и поэтому даже сегодня, в субботу, придется идти на курсы. Так что не утруждай себя. Иди отдохни хоть немного. На диване вон поваляйся.
– Да я полна сил. Подвиньтесь!
– Ах вот как! Ну тогда давай вместе.
Кымнам протянула руку и, набрав пригоршню теплой воды, брызнула в лицо Чони. Та попыталась увернуться, но Кымнам снова ловко обрызгала ее, и малышка, глядя на это, захохотала. Кымнам еще несколько раз плеснула воды, и вдруг Чони склонила голову.
– Что такое? Вода попала в глаза? Дай-ка погляжу.
Глаза Чони покраснели от подступивших слез.
– Мне страшно. Что, если меня отправят в тюрьму? И тогда я опять расстанусь с Тыль. Боюсь, все это счастье разобьется на осколки. Потому что сейчас я живу, словно в сказочном сне.
– Это что у тебя за сон такой, что аж страх берет?
– Ну, это все словно ненастоящее. То, что я так счастлива. И то, что ничего ужасного со мной не происходит. Все это, бабушка, благодаря вам.
Чони медленно подняла голову и взглянула на Кымнам.
– Просила же, не зови меня так! Ох, не зря говорят: ненужные тревоги только судьбу портят. Тебя же полностью допросили на прошлой неделе. Ты же все им сказала как есть: что ставила печать, ни о чем не ведая. Судьи учтут все обстоятельства. Ну а если вдруг ты действительно отправишься туда, я не оставлю нашу Тыль. Буду все это время заботиться о ней. Так что не переживай. Донт край, окей?[47]
– Но дочка только научилась сидеть. А мне так хочется увидеть, как она встанет и как сделает первые шаги…
– Все ты увидишь. Ну а если даже и нет, велика беда. За всю жизнь еще насмотришься! Ребенку нужна не та мама, что поможет сделать первый шаг, а та, что покажет, как следует идти по жизни. Ты идешь правильной дорогой.
Проливая слезы, Чони ответила:
– Я не хочу, чтобы моя Тыль все время падала. Мне хочется самой научить ее ходить.
– Но падениям тоже нужно учиться. Тогда в следующий раз падать будет уже не так больно. И появится смелость подняться и идти дальше. Разве есть в мире хоть один человек, кто ни разу не падал?
Чони продолжала плакать, и Тыль, глядя на маму с бабушкой, наморщила личико.
– Гляди-ка, ребенок все зеркалит. Ты плачешь – и Тыль тоже. Ведь дети копируют даже наши скрытые от чужих глаз привычки. А вот если ты наберешься смелости, то и Тыль вырастет смелой девочкой. Думай об этом, и все выдержишь. Давай все-таки дождемся суда. Донт ворри, окей?[48]
– Спасибо вам, – попыталась улыбнуться Чони, сдерживая слезы.
В этот момент глядеть на нее было действительно горько.
Чони обмазала кремом лежащую на полотенце дочку, хорошенько увлажнив ее и без того мягкую кожу, после чего приступила к массажу, вращая ее коленки, похожие на две персиковые косточки. Тем временем Кымнам на кухне развела молочную смесь.
– Чони, ты что, поменяла смесь? А ей такое можно? Ты тогда написала, что от других у малышки болит живот, и я не меняла производителя.
– Соврала…
– Что?!
– Только так я могла быть уверена, что вы будете кормить ее качественной, дорогой смесью, – смущенно улыбнулась Чони.
Кымнам с удивлением взглянула на девушку. Вот это да. Как продумано! И кто кого учит жизни… Налив молоко в бутылочку, Кымнам подошла к ним.
– Я покормлю ее, а ты собирайся на курсы.
– Извините. Я непременно отплачу за вашу доброту.
– Отплатит она. Вычту у тебя немного из зарплаты в этом месяце, делов-то. Ой, дак это же уже сегодня! Совсем забыла про зарплату.
Кымнам открыла ящик кухонного гарнитура и достала оттуда конверт.
– Я и так стольким вам обязана, а тут еще зарплата. Даже не знаю, могу ли я ее принять. Спасибо вам.
– Кто трудился, тот должен получить свои честно заработанные. Но я вычла из них за еду и жилье. Ладно бы еще платила тебе кучу денег, а так… Мне только неловко от твоей благодарности.
– Спасибо, – поклонилась Чони и вышла за дверь.
Получив сертификат специалиста по дизайну ногтей, Чони планировала попасть в какой-нибудь небольшой салон и начать принимать клиентов. Теперь она была готова встать на ноги и начать совершенно новую жизнь с дочкой. Заглянув в конверт с зарплатой, Чони вынула оттуда сто девяносто тысяч вон, а затем подумала и вытащила еще десять тысяч.
Выйдя к дороге, она двинулась в сторону улицы, которая вела к университету Сонгюнгван. Оказавшись на месте, она зашла в мотель, где жила вместе с малышкой. У стойки администратора никого не было. Чони подождала несколько минут, но хозяйка не появилась. Тогда девушка просто положила двести тысяч в окошко-полумесяц и вышла из мотеля. Наконец-то она почувствовала облегчение. Этим действием она утешала саму себя, ту, которая ничего не смогла ответить, когда хозяйка мотеля назвала ее нищенкой.
Улыбка заплясала на ее лице. Со спокойной душой Чони направилась на курсы. Рано убегающее за горизонт зимнее солнце окрасило Хэхвадон ярко-оранжевым закатным светом.
Бип-бип.
Сигнал клаксона грузовика прозвучал так мягко, словно Ынсок вложил в него всю свою искренность и уважение.
Чони обернулась.
– Чони!.. – раздалось из открывшегося окна.
– Здравствуйте.
– Сегодня суббота, а вы на занятия? Подбросить? Я уже закончил с доставкой.
Всего какие-то пара фраз, но Ынсок произносил их с паузами, словно каждое слово давалось ему с трудом.
– Нет, спасибо, – на удивление резко оборвала его Чони.
– Грузовик не такой неудобный, каким кажется. Садитесь. У меня тут мандаринки есть. – Сущенно улыбаясь, Ынсок продемонстрировал мандарин.
– Мне пешком гораздо удобнее. Езжайте.
– То… тогда! Может, как закончите… закончите занятия… То есть я хотел сказать, у меня тут еще один заказ на ночную доставку. Поэтому я еще вернусь на Хэхвадон. Может, мне вас обратно довезти? Я вас встре… То есть я просто все равно поеду сюда. Ох, что я несу…
Ынсок схватился за голову и нервно почесал ее.
– Все в порядке. Не нужно. Я лучше пройдусь.
– Может, вам стыдно? Если вы стыдитесь моей машины, тогда я возьму дру…
Уже уходящая Чони вдруг резко остановилась и обернулась.
– Если уж кого и стыдиться, так это меня, – словно разозлившись на что-то, прервала его Чони. – Вам-то чего переживать? Вы правда ничего не понимаете? Уезжайте.
От ее уходящей фигуры словно подуло ледяным ветром. Чони удалялась, тяжело дыша, будто боролась с подступившей яростью, а Ынсок продолжал смотреть ей вслед.
– Ох, неужели я и правда полный профан в отношениях?
Чони поднялась по ступенькам станции «Хондэ», вечно заполненной снующими туда-сюда людьми. С трудом она протиснулась наверх и повернула направо от метро. Сегодня она опять увидела ту пожилую пару. Они разбили неподалеку от станции палатку и продавали цветы. Едва Чони заметила маленькие бутоны нежно-розовых кустовых роз, что распустились на тонких веточках, как тут же подумала о Кымнам: «Бабушке бы понравилось…»
Не потратив на себя еще ни воны, Чони не задумываясь открыла кошелек. Стоило ей представить, как она ставит букетик рядом с кассой, а Кымнам целый день с улыбкой любуется им, и руки сами потянулись за деньгами.
Вскоре Чони, держа в руках букет маленьких розочек в прозрачной упаковочной бумаге, поднялась на второй этаж здания, где она училась делать маникюр. Перед началом урока Чони хорошенько размяла запястья и пальцы. Весь день она только и делала, что ухаживала за ребенком да занималась домашними делами, и ее уставшие руки теперь дрожали. Девушка сжала и разжала правую ладонь. Затем капнула на прозрачный искусственный ноготь белый, словно снег, лак и слегка размазала его кисточкой. После того как подобным образом она нанесла белый лак еще несколько раз, Чони открыла баночку лака с блестками. Она капнула немного на серебряную фольгу и обмакнула туда маленький спонж. Затем приложила спонж к искусственной ногтевой пластине, крепко прижала, и на поверхности ногтя появилась снежная равнина, посеребренная инеем, похожим на цветы.
– Получилось. Теперь можно будет сделать и бабуле, – с довольной улыбкой изрекла Чони.
Когда после урока она спускалась по лестнице, в душе шевельнулась слабая надежда, что внизу она наткнется на грузовик Ынсока. Но она прекрасно понимала, что надеяться на что-то в ее обстоятельствах – слишком большая роскошь. Поэтому Чони расправила плечи и в гордом одиночестве зашагала домой.
– Зачем ты будешь снова напрягаться? Ведь только вернулась домой после трудной учебы, – разворчалась Кымнам, однако, несмотря на это, Чони хватило десяти минут, чтобы все-таки усадить ее на диван.
Достаточно было сказать: «Сейчас это в моде!» – и Кымнам послушно соглашалась на эксперименты.
– Да кто будет разглядывать мои ногти на ногах? А впрочем… я же смотрю на них? А значит, все должно быть красиво. Вот гляну на педикюр – и сразу настроение поднимется!
– Вот-вот. Сейчас я насыплю красивого снега вам на ногти. А сверху россыпь серебристых снежинок!
У Чони горели глаза, и Кымнам довольно улыбнулась. А еще решила, что это удобный случай выпытать у девушки сокровенное.
– Только взгляну на цветы, что ты мне подарила, и уже чувствую себя счастливой. Если уж кто-то делает для тебя добро, нужно уметь принимать. Чтобы тот, кто подумал о тебе, не упал духом. Кстати! Говорят, на следующей неделе выпадет первый снег. Что планируешь делать в этот день?[49]
– Выпадет снег? Тогда мне бы хотелось с вами, бабуля, и с нашей Одри приготовить и съесть горячий удон[50].
– А кто сказал, что я этого хочу?! – расстроенно воскликнула Кымнам, которая надеялась услышать новости об Ынсоке.
– Ну чего вы? Давайте сварим удон с кимчхи. С тем, которое в прошлый раз заготовили.
– Она еще предлагает мне удон. И что это опять за «бабуля»? Говорила же, не люблю это слово!
– Извините. Хочу сказать «госпожа Чон», а изо рта все время вылетает «бабушка».
– Интересно, чем занимается наш мистер Доставщик… – будто бы невзначай произнесла Кымнам и посмотрела вдаль. – А выпадет снег, не за горами и Рождество…[51] Скорей бы он нашел себе невесту. Ынсок – хороший человек. К тому же такой приятной внешности, настоящий хэндсом гай![52] А голос у него – ну просто вандефул![53]
Чони молча продолжала наносить белый лак, но остановилась перед ногтем на мизинце, который, судя по виду, ранее несколько раз отслаивался.
– Этот ноготь почти совсем отпал?
– А, этот? Я тогда работала на производстве. Что за завод-то был?.. Вспомнила! Производил глиняные горшки. Один из них упал мне на ногу. До сих пор помню, как было больно. К тому же в тот раз меня наказали за то, что разбила горшок, и лишили месячной зарплаты. Я тогда даже родным денег не смогла отправить… Или нет? Может, это у меня еще с завода по изготовлению термометров? В общем, ноготь повредила давно, еще в молодости.
– Завод по изготовлению термометров?
При виде плотной, шершавой кожи на ногах Кымнам и ее засохшего, почти неживого ногтя Чони вдруг стало не по себе. Сердце закололо от жалости к этой женщине.
– А, нет же! Кажется, это случилось со мной лет в двенадцать. Когда я впервые приехала в Сеул и стала прислуживать кухаркой в Сонбукдоне[54]. В доме, где я работала, жила девочка моего возраста. Такая красавица, и личико белое! Не чета мне, загорелой девчонке из провинции Чхунчхондо[55]. Когда она, стоя перед мольбертом, водила мягкой кистью по холсту, то была так хороша собой, словно сама превращалась в произведение искусства. Тогда, глядя на нее, я твердо решила – стану художником!
– Вы мечтали рисовать картины?
– Да. Такое впечатление она на меня произвела. Она была для меня той самой Скарлетт О'Хара, моей Одри Хепберн. Поэтому однажды, всего один раз, я взяла потрогать ее кисточку. Тогда и случилось то ужасное происшествие.
– Происшествие? Какое?
– Надо ж было такому случиться, что именно в тот день у девочки пропали краски! А это были дорогие краски; хозяйка дома купила их во Франции, когда летала в командировку. И тут я стою с этой кистью. Конечно, меня сразу же заклеймили воровкой. Я умоляла их сжалиться, но меня тут же выгнали на улицу, прямо босиком. Наверное, тогда этот ноготь и отпал впервые. Когда я ударилась о камень. Да уж… До самого утра я просила их впустить меня обратно, но бесполезно. Тогда я впервые осознала, насколько длинной бывает ночь. На дворе как раз стояла зима. Я продрожала на улице до рассвета, а на следующий день дверь открылась – и мне бросили мою сумку. А ведь я ничего не крала. Возможно, потом та краска сама нашлась.
Вспомнив об этом эпизоде, Кымнам погладила свой мизинец. Поколение Кымнам жило в дикой нищете, и Чони было нелегко понять все трудности, которые пережили люди в те времена. Однако сама Чони хоть и родилась в сытую эпоху процветания, но всегда жила впроголодь. Она протерла поверхность ногтя, который только что погладила Кымнам.
– Цвет на него не нанести, да ведь? Слишком неровно выйдет. Он уже умер. Дай[56]. Он уж и не растет. Не помню, когда вообще его подстригала.
Чони вздрогнула. Она словно собственной кожей ощутила холод и темноту той ночи, когда двенадцатилетнюю Кымнам выгнали на улицу.
– Почему нет? На этом ноготке у нас распустится самый красивый цветок.
Она чуть капнула белый лак на бугристую, словно кожа слона, поверхность мертвого ногтя и разгладила кисточкой. А сверху добавила желтого цвета. Получилась полевая ромашка.
– О, да это же яичница? Ха-ха-ха!
– Вообще-то ромашка. Хотя… и правда, похоже на яичницу!
– Ну просто экселлент! У хозяйки «Изумительного ланча» на пальцах ног растут яичницы!
Видя радость на лице Кымнам, Чони улыбнулась и спросила:
– Вам нравится?
– Очень гуд![57] Ох, а времени-то уже… Пора созвониться с моей Мунчжон. Сможешь на левой ноге сделать уже после того, как поговорю?
– Конечно. Пообщайтесь с дочкой и приходите.
Глядя на то, как каждую ночь Кымнам со счастливым лицом уходит поговорить с дочерью, Чони даже завидовала Мунчжон. Хотя она никогда не видела эту женщину, но одно слово «дочь» вызывало мучительное желание испытать, каково это – когда тебя называют так.
Но сегодня Мунчжон не взяла трубку. Обычно в это время она уже возвращалась из мастерской, созванивалась с мамой и учила ее английскому. Кымнам в свою очередь ворчала на Мунчжон, что та похудела и выпытывала, какие закуски она готовит к рису. Теперь же Кымнам нажала красную кнопку на экране планшета, завершая звонок. Стало ясно, что сегодня дочь уже не ответит. В последнее время такое случалось все чаще.
«Может, сильно занята? Но это даже хорошо. Видимо, пришло вдохновение рисовать».
Слегка надув губы, Кымнам снова присела рядом с Чони:
– Видимо, занята. В последнее время вся в бизи мод[58].
– Так хочется увидеть вашу дочь. Мне кажется, она очень хорошая.
– Моя Мунчжон? Она вообще не бывает в Корее. Совсем американизировалась, – пожаловалась Кымнам обиженным тоном.
Однако, несмотря на ворчание, Кымнам гордилась дочерью, которая все-таки стала художником, осуществив давнюю мечту своей мамы.
Кымнам легла в кровать, высунула из-под шелестящего хлопкового одеяла ноги и, взглянув на них, пошевелила пальцами, на которых весело желтели яичные цветочки. Душа пела.
«Все-таки как здорово уметь рисовать!» – успела подумать Кымнам, прежде чем провалилась в сон.
Для Чони и малышки она выделила отдельную комнату, которая стала их уютным гнездышком. Раньше это было пространством для хобби, где Кымнам пыталась играть на укулеле, рисовала масляной пастелью и учила английский. Ей хотелось восполнить упущенное в молодости, поэтому она твердо решила выделить целую комнату для увлечений, которые ждали своего часа.
С тех пор как Чони поселилась у Кымнам, она ежедневно слышала рассказы про ее дочку Мунчжон, но про мужа госпожа Чон не обмолвилась ни разу. Возможно, и ей встретился недостойный человек. Боясь разбередить старую рану, Чони ничего не спрашивала об этом.
Она повернулась к белой стене, на которой Кымнам нарисовала яблоню. Несмотря на шорохи рядом, дочка спала крепко. Чони тихонько вздохнула и снова перевернулась. Приближался день суда, и на душе становилось все тревожнее. Она даже подумывала, не сбежать ли снова, но, прожив рядом с Кымнам какое-то время, Чони научилась одной важной вещи: смело смотреть в лицо трудностям. Убегая от проблем, ты лишь заставляешь жизнь подкидывать их тебе по второму и третьему кругу.
Чони повернулась к Тыль и съежилась. Рефлекс Моро[59] у малышки уже исчез, поэтому она продолжила мирно спать, задрав ручки вверх, и Чони мягко похлопала ее по груди. А затем прошептала, словно обращаясь к кому-то:
– Умоляю, пожалуйста… Сделайте так, чтобы мы больше никогда не расставались.
В эту секунду ей хотелось верить в то, что Бог существует и что он услышит ее молитву. Кто-то сказал, что Бог создал мам, потому что не успевал следить за всем самостоятельно. Но у Чони мамы не было, поэтому она посчитала, что может попросить для себя в этой жизни хотя бы одно маленькое чудо. Размышляя об этом, она взглянула в сторону комнаты напротив, где спала Кымнам. Что, если Бог послал ей эту добрую женщину вместо мамы? Чони слабо улыбнулась и уснула, прижавшись к дочке.
Ее сладкий сон прервал звук захлопнувшейся двери. Пошел уже второй час ночи. Может, послышалось? Еще не время идти на рынок. Вряд ли бабуля куда-то вышла… Чони снова закрыла глаза, как вдруг ее телефон завибрировал.
Кто бы это мог написать мне в столь поздний час? Может… Ынсок?! Чони схватила телефон и села. Это был незнакомый номер, но ей хватило одного взгляда на сообщение, чтобы понять, кто это.
«Эй, О Чони. Как там наш ребенок? Давай-ка встретимся. Где ты? Неподалеку от Хэхвадона, да ведь?»
«Слышал, ты сдалась добровольно? Чего не обсудила со мной?»
«Район у вас маленький. Стоит немного расспросить – сразу найду и тебя, и дочь».
«Если не хочешь, чтоб тебя, как собаку, тащили насильно, сама позвонишь мне».
Сообщения приходили одно за другим. Это был отец Тыль. У Чони перехватило дыхание. Тело пронзила боль, словно ее ткнули чем-то острым. Телефон выпал из дрожащих рук.
Вскоре после того, как Чони родила, ее сим-карту заблокировали за неуплату. И она пару раз звонила этому типу с телефона мотеля, чтобы выяснить, что он натворил с ее именной печатью. Однако, едва услышав ее голос, тот сразу бросал трубку.
Видимо, не так давно хозяйка мотеля сообщила ему, что Чони вернула ей деньги. И отец Тыль сделал вывод, что мать с ребенком обитают где-то неподалеку.
Руки продолжали трястись. Что же ему ответить? Словно почувствовав тревогу матери, Тыль заелозила ручками под пеленкой. Чони аккуратно взяла их и сложила друг на друга.
– Бип-бип, машинка наша в небо улетает. Бип-бип, она до радуги добраться помогает…
Вскоре выяснилось, что отец Тыль опять кого-то обманул и на него заводили дело. Но Чони уже дала показания, и теперь то, что он использовал для своих махинаций чужую печать и регистрационную карту, стало отягчающим обстоятельством. Потому-то он и связался с ней первым, хотя до этого игнорировал любые звонки.
Он пытался заставить Чони дать ложные показания. Угрожал, что иначе отберет дочь. И сделает все, чтобы та жила еще хуже, чем ее мать.
Едва услышав в телефонной трубке его голос, Чони задрожала всем телом. Но теперь это была уже не та дрожь, что обуяла ее после первых сообщений. Страх пропал без следа, теперь в ней кипела злость. Как у него язык повернулся? Да, это ее дочь, но ведь и его тоже!
– Чони, вотс зе проблем?[60] – обеспокоенно поинтересовалась Кымнам, заметив грозные молнии в глазах девушки. – Ты говорила, что пойдешь в банк, что-то пошло не так?