Цефеиды. Кассиопея

– О, зеркало, – присвистывает Тэён, сдергивая полотно. – Уже здесь стояло?

– Чонхо увидел в кладовке и уговорил меня притащить его в комнату, – терпеливо объясняет Мингю, борясь внутри себя с желанием отпихнуть Тэёна и спрятать зеркало обратно под ткань.

– Пиздец оно стремное, если честно.

Мингю аж выдыхает шумно от облегчения – хоть кто-то разделяет его мнение касательно этого зеркала, что, наверное, немного странно, потому что Тэён по жизни любит всякие необычные вещи.

– И не говори.

– Хочешь, помогу тебе его обратно в кладовку отнести? – оборачивается Тэён, шурша тяжелой тканью в своих руках.

– Не, – отмахивается Мингю, – закрытым оно меня не раздражает. А если унесу, Чонхо расстроится.

– Какой ты мягкотелый стал. А мне так на уступки не идешь, – почти обижается Тэён, но в шутку скорее, потому что через секунду на его лице появляется озорная улыбка; он начинает складывать ткань. – Вот и пялься на себя тогда.

На кончиках пальцев нестерпимо жжется потребность – не желание – вырвать из чужих рук полотно и скрыть за ним зеркало обратно, а затем надавать Тэёну по шее за произвол, но вместо этого Мингю садится в компьютерное кресло и прокручивается в нем пару раз. Бросает быстрый взгляд на свое отражение сбоку, взвешивает все за и против. Решает пойти другим путем.

– Как бы ты отреагировал, если бы я сказал, что это зеркало не просто стремное, астремное? – усердно акцентирует он интонацию на последнем слове, изучает лицо напротив на предмет малейшей смены эмоций. С Тэёном никогда не срабатывает простое «не хочу» или «не могу», ему всегда нужны причины – желательно интересные такие, пестрые, чтобы можно было повертеть в руках и пощупать, цветом полюбоваться.

– То есть?

– Я все еще думаю, что мне показалось тогда, но… – Мингю прерывается на мгновение, хочет опять на отражение свое посмотреть, но сдерживается, – с ним как будто что-то не так. Вот тебе не кажется, что на тебя оттуда смотрит кто-то?

Тэён выгибает бровь скептически, бросает сложенную ткань куда-то в сторону, смотрит на зеркало опять, взглядом ощупывает медленно сверху вниз.

– Я вижу только свое охуевшее от жизни лицо.

– Ладно, забудь, – быстро сдается Мингю.

В ответ только плечами пожимают, но он все равно подмечает то, что взгляд Тэёна меняется – в него закрадываются подозрения и легкая настороженность. Просто он слишком хорошо Мингю знает. Просто он в курсе, что Мингю таким не шутит – это его прерогатива.

Тэён уходит через пару часов. Оставляет после себя недоеденную пачку чипсов, принесенную с собой, смятый плед на кровати и пачку сигарет на скамейке у крыльца, ее Мингю спасает от дождя, унося в дом. Кладет на стол рядом с ноутбуком, долго всматривается в предупреждения о вреде курения, которые занимают больше половины упаковки, и думает о том, что неплохо бы такое писать и поверх всего, что оставляют после себя люди. Мол, не трогайте, может навредить вашему психическому здоровью. А может, и физическому, потому что заснуть этой ночью не получается никак.

Мингю долго ворочается, сбивает плед в ногах, то кладет подушку под голову, то кидает ее на пол. За окном льет дождь; где-то вдалеке начинает завывать сирена скорой помощи, но звук этот быстро теряется в шуме дождя, который усиливается и словно стремится поглотить все постороннее, полностью завладеть окружающим миром и помешать ему существовать дальше в привычном ритме.

Мингю подрывается с кровати и включает свет. Поднимает с пола подушку, поправляет плед, наворачивает пару кругов по комнате. Уходит на кухню, сидит там с полчаса, нехотя попивая имбирный чай, принесенный Чонхо еще в первый день, потому что ничего другого больше нет. Возвращаться в комнату не хочется. Мингю мысленно делает пометку рядом с «все-таки попросить Тэёна помочь перетащить зеркало обратно в кладовку», потому что надоело уже чувствовать себя неуютно в месте, где предстоит жить ближайшие полгода точно. Он ценит комфорт, ценит спокойную атмосферу – особенно если касается это пространства, в котором он находится большую часть времени.

А это просто пиздец какой-то. Еще и дождь этот проклятый.

Может, дело и не в зеркале вовсе. Может, Мингю просто нужно нечто, на что можно списать эту вязкую тревогу, которая топит его изо дня в день. Может, ему просто необходима причина всех его проблем – и чтобы она была с именем и формой.

И она, кажется, действительно в зеркале. Но не в нем самом, а в отражении.

Мингю возвращается в комнату и подхватывает с пола ткань. Отрицание – слишком классная штука, и он пока не готов от него отказываться. Он встретится со своей проблемой, честно, но чуть позже. Когда-нибудь обязательно. Но не сегодня – сегодня не надо, сегодня поспать бы спокойно.

Секундная стрелка настенных часов тихо жужжит надоедливой мухой, переваливает за двенадцать; минутная вздыхает устало и движется следом за ней. А Мингю двигаться перестает совсем, выпускает ослабевшими пальцами потрепанную ткань, не успевает даже руки поднять, чтобы зеркало ею закрыть. Ничего не успевает, потому что по отражению в зеркале волной проходит уже знакомая рябь, которая исчезает в нижнем правом углу, забирая с собой отражение лица и мира позади.

Мингю больше не видит себя. Комнаты своей не видит тоже. Зато видит другую – незнакомую совсем, со стенами бледно-голубыми и ковром пушистым на полу. В другой комнате шторы на окне раздвинуты, а само оно открыто нараспашку. Мингю сглатывает тяжело, не слышит больше секундной стрелки часов за гулом в ушах и смотрит на…

Кого-то.

Это кто-то стоит к нему спиной, держится за ручку раскрытого окна и чертит указательным пальцем свободной руки что-то на чуть запотевшем стекле. Мингю смотрит на чужую фигуру, упирается взглядом в плечи, затылок, волосы темные. И чувство такое гадкое и склизкое до жути, что он этого человека знает. Что знакомы они уже сто лет, если не больше. Что в школу одну ходили, может.

Чужой палец застывает на стекле, перестает чертить слова, которых он не видит; плечи вздрагивают. На Мингю оборачиваются резко, стремительно, застают этим врасплох, хватают за сердце обеими руками, и то издает особенно громкий и надсадный удар. Потому что нет.

Быть этого не может.

Мингю путается в ткани на полу, теряет равновесие и падает назад, больно ударяясь копчиком. А когда поднимает взгляд обратно к зеркалу, то видит там только свое перекошенное лицо и комнату позади – уже знакомую.

Минутная стрелка вздыхает во второй раз и тихо щелкает. Он дергается и смотрит на часы, которые показывают час четырнадцать ночи.

Мингю будит Тэёна в половину второго и, ничего не объясняя, просит приехать на следующий день.

– Ну и что стряслось? – с порога спрашивает Тэён, бросая портфель у входа прямо на обувь Мингю. – Ты же знаешь, что у меня сегодня самый паршивый рабочий день на неделе и сейчас мне хочется только банального человеческого поспать.

– Проходи давай, – пихает его Мингю, и тот едва успевает обувь снять.

У него уходит слишком много времени на то, чтобы объяснить Тэёну, что произошло, – и не потому, что рассказ сам по себе длинный и перенасыщенный деталями, а потому, что Мингю тянет слишком длинные паузы между предложениями и хмурится до того остро, что под конец Тэён не выдерживает:

– Успокойся.

– Я спокоен. Просто мне нужно убедиться в том, что у меня не сдвинулся чердак.

– И поэтому меня позвал?

– Кто-то еще должен это увидеть.

Тэён вертит в руках кружку, на дне которой болтаются остатки имбирного чая, и начинает хмуриться сам. Ломает брови свои до острых углов и молчит задумчиво.

– Я тебе верю, – говорит уверенно спустя минуту и допивает чай одним глотком.

– Ты над этим так долго думал?

– Нет, – Тэён подпирает лицо рукой; его взгляд начинает блуждать по кухне, – над тем, где я спать буду, потому что я не Чонхо и в кровати вместе с тобой не помещусь.

– Боже, – начинает хрипло смеяться Мингю. Даже легче как-то становится.

Через час Тэён уходит в кофейню по соседству и возвращается с двумя огромными стаканами американо, которые они пьют целую вечность. Тэён безбожно клюет носом даже после изрядной дозы кофеина, а в одиннадцать все-таки вырубается полусидя на кровати Мингю, который чуть не пинает с досады его свешенные ноги. Удерживается, конечно, – знает, что тот устал. Знает, поэтому осторожно забирает из его рук пустой стакан из-под кофе и поднимает его ноги, укладывая их на кровать. Тэён мгновенно разворачивается лицом к стене и просовывает между щекой и подушкой сложенные ладони.

Мингю садится в компьютерное кресло и крутится в нем, пока не начинает кружиться голова. В ушах гудит, тело гудит, весь мир гудит, и так нестерпимо хочется послать все к черту, что Мингю замирает невольно вместе с креслом и вглядывается в потолок, за мысль эту хватаясь обеими руками. Сминает пальцами, пытается слепить нечто новое, но быстро сдается. Глядит на спящего Тэёна, включенный компьютер с открытой вкладкой вакансий. Закрывает глаза.

И открывает их в следующий раз черт знает спустя сколько времени. За окном опять шумит проклятый дождь, Тэён развалился на кровати подобно Чонхо и свесил вниз одну ногу, а Мингю таращится на настенные часы, которые показывают начало второго ночи. Воздух в комнате электризуется, будто гроза бушует не снаружи, а прямо в этой комнате, и Мингю шумно вздыхает, принюхиваясь. Сезон дождей не хочет отпускать столицу, пронзая водяными каплями-стрелами каждый клочок города.

И клочок чьего-то сердца – все, что от него осталось.

Мингю подходит к окну и проверяет, закрыто ли оно. Задергивает шторы плотнее, хлопает по ним руками, словно это как-то может помочь выстроить более прочную стену между ним и шумом беснующего ливня.

И застывает, слыша характерный щелчок минутной стрелки часов.

Он оборачивается, глядит на настенные часы, показывающие час тринадцать ночи, и медлит. Не хочет переводить взгляд на зеркало. Не хочет отвечать на взглядоттуда. А он зовет. Тычется Мингю в висок куда-то, по щеке стекает, капает с подбородка на грудь, пропитывает собой футболку. Но Мингю игнорирует, сжимает челюсти до хруста, гипнотизирует секундную стрелку часов.

Порыв ветра бьет в окно с такой силой, что дребезжит стекло, и он вздрагивает, теряет свою картонную сосредоточенность и спускает тормоза случайно. Смотрит.

И видит себя. Мингю глядит в зеркало и видит себя, ноне себя. У его не-отражения черные волосы, легкая кофта из мягкой ткани, хлопковые брюки. У его не-отражения до жути перепуганный взгляд – наверное, еще больше, чем у самого Мингю. Он разворачивается к зеркалу целиком, делает пару шагов вперед, боясь моргать. Ему снится это? Или он сходит с ума? Крышей тронулся, да?

Другой Мингю отшатывается, запинается обо что-то, поднимает ногу и с болью на лице хватается за ступню. Но взгляда не отводит.

Что? В смысле? Это шутка такая?

– Тэён, – осипшим голосом зовет Мингю, и со стороны кровати слышится сонное мычание. – Тэ… – Он замолкает, потому что другой он в зеркале подходит вплотную.

Ему будто петлю на шею набрасывает. Тянет вперед. Шаг за шагом, метр за метром. Мингю не может сопротивляться – просто идет вперед, медленно, настолько медленно, что каждый свой шаг всем нутром успевает прочувствовать. И шаги эти цепями звенят на руках, ключ от которых дождь за окном проглотил.

Он встает точно перед зеркалом. Таращится на свое не-отражение, открывает рот, чтобы снова Тэёна позвать, но не может. Плотно сжимает губы, наклоняет голову вбок, смотрит другому себе за спину и видит ту самую комнату с бледно-голубыми стенами, что явилась ему вчера. И ведь не только комната. Не только она.

Они разглядывают друг друга до того внимательно, что рябит в глазах. Мингю цепляется взглядом за каждую деталь и чувствует, что с ним проделывают то же самое. Он бы, наверное, поразмыслил над тем, какого черта происходит и насколько сильно он успел тронуться умом за последние несколько дней, но сейчас в голове была лишь одна-единственная мысль: «Какого черта?»

Судя по всему, другой он в зеркале думает о том же самом, потому что Мингю видит в его глазах такое замешательство, что оно того и гляди отдельной жизнью жить начнет.

Его присутствие Мингю чувствовал все это время? Его взгляды ощущал через зеркало с самой первой ночи?Они смотрели друг на друга?

Другой он немного отстраняется и прижимается одной ладонью к зеркалу с обратной стороны. Цепь звенит, тянет руку Мингю вверх, заставляет сделать то же самое. Он скрипит пальцами по зеркалу, не спешит прижимать всю ладонь целиком, медлит как может. Беспокойством внутри чувствует, что так делать нельзя. Что после этого полетит все вверх тормашками и потонет где-то в разозленном небе, из которого на город дождь льет, пронзая водяными стрелами ночь.

Медлит как может.

Но все-таки делает это.

Они оба секунду всего успевают прожить до того момента, как по зеркалу опять проходит уже знакомая рябь, волна за волной, а мир вдруг закручивается в бешеный водоворот и съеживается до размеров точки.

А затем все исчезает.

Первое, что Мингю чувствует, – влажные касания чего-то шершавого к своему лицу. Он хмурится, не открывая глаз, и не спешит заполнять свой мир красками обратно, но когда до него доходит, он подрывается с места, отлетая к стене. Смотрит на пушистого корги у своих ног, который тяжело дышит, высунув язык, будто бежал сюда через весь город, и откровенно охуевает от одного только вида этой собаки, потому что ты откуда вообще взялась? Ты чья, псина?

Мингю сжимает ладони в кулаки, сгребая пальцами ворсинки пушистого ковра, и снова замирает. У него нет ковра на полу. Он моргает, отводит взгляд от приторно – радостного корги и смотрит по сторонам. Бледно-голубые стены. Легкие полупрозрачные шторы на окне. Постель с белым пледом с рисунками мультяшных сов. Несколько рамок с фотографиями над кроватью.

Мингю смотрит. Не двигается. Корги подступает ближе и лижет его руку. Мингю все еще не двигается.

Какого. Блядь. Хуя.

Он поворачивает голову и таращится на свое –свое – отражение в зеркале. Том самом. Точно таком же, что стояло в его комнате. Том самом, которое настолько понравилось Чонхо, что он уговорил вытащить его из кладовки. Та же рама с цветами с потертыми лепестками, те же птицы с пустыми взглядами. Те же скрещенные круги в обрамлении переплетенных стеблей в самом низу.

Мингю заваливается набок, встает на колени, подползает ближе. Дотрагивается одной рукой до поверхности зеркала, второй. Шарит ладонями по своему отражению, будто безумный, пытается отыскать нечто невидимое и сам не знает, что именно. Горло душит паника, затягивается колючей бязевой веревкой, давит на шею и убивает дыхание. Мингю задыхается. Соскальзывает руками вниз, упирается ими в ковер и понимает, что его сейчас вывернет.

Он не мог оказаться по ту сторону зеркала. Не мог.

Корги позади скулит жалобно – не то внимания требует, не то чувствует, как человек перед ним ломается с хрустом. В который раз за эту жизнь.

За пределами комнаты громко хлопает дверь, и что-то тяжелое падает на пол.

– Я вернулся! – слышит Мингю и прижимает руку ко рту, пытаясь подавить новую порцию спазмов. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Все нормально.

Корги громко тявкает и срывается с места, яростно виляя хвостом. Исчезает за углом. Он провожает собаку взглядом и переводит его обратно на ковер, прикидывая, как потрясающе на белом ворсе будет смотреться его полупереваренный поздний ужин.

– Мингю? Ты дома? – слышит он все тот же голос. Его и имя свое. Осознание подворачивает левую руку, и он падает плашмя на пол, больно ударяясь лбом.

Нужно что-то сделать. Определенно, нужно сделать что-то. Первым вариантом на ум приходит откусить себе язык и сдохнуть, некрасиво захлебнувшись в собственной крови, вторым – остаться лежать на полу, прикидываясь предметом интерьера, третьим – найти туалет и все-таки проблеваться, а четвертым – дать себе по лицу, приводя в чувство, встать и встретиться со своей проблемой лицом к лицу. Так, как никогда этого не делал.

Потом, потом, все потом, когда-нибудь обязательно, но не сегодня. Так вчера было. Так неделю назад было. Всю жизнь так было. Вся жизнь – это «потом». «Потом» – это смысл существования, воздух, которым он дышит. Ненавистный дождь, что идет за окном в летние ночи. А от него самого лишь клочок остался, маленький сухой островок, не съеденный дождем. Дать захлебнуться и ему?

Нет.

Мингю с усилием поднимается с пола, покачивается немного, опирается рукой на стену. Вздыхает глубоко через нос, выдыхает через рот. Выпрямляется и идет к приоткрытой двери за углом. Он выглядывает наружу, мешкается пару секунд и выходит, оказываясь в большой гостиной, которая по совместительству, кажется, была еще и кухней. Интерьер помещения – в американском стиле, но Мингю сложно судить – он никогда не бывал в квартирах подобного типа.

У холодильника спиной к нему стоит незнакомый парень, который выкладывает на полки содержимое пакета в своих руках. Мингю мельком глядит на увесистый рюкзак с краю стола в центре кухонного уголка и переводит взгляд обратно на чужую спину, обтянутую черной рубашкой. Парень захлопывает холодильник и зачем-то наклоняется.

– Ути мой хороший, – слышит Мингю, едва не начиная давиться смехом от абсурдности происходящего, – ты кушать хочешь? Или на улицу? Иди сюда. – Незнакомец выпрямляется, держа на руках уже небезызвестного корги, который на вид вообще-то выглядел довольно увесистым. Тискает радостную собаку, а потом оборачивается с раскрытым ртом, будто хотел что-то сказать, но забыл все слова, увидев Мингю. А сам Мингю слова тоже забыл, да и весь родной корейский в придачу, потому что лицо, в которое он смотрит прямо сейчас, кажется ему непозволительно знакомым. – Это что? – будто издалека слышит он и вздрагивает.

– Что? – непроизвольно отвечает он вопросом на вопрос, давя в себе желание оглянуться – вдруг не к нему обращаются.

Знакомый незнакомец опускает корги на пол и упирается руками в стол перед собой. Склоняет голову к плечу, хмурится усердно.

– Волосы, – отвечают Мингю.

– А что с ними?

– Когда ты успел? День тебя не видел, а ты уже пепельный. Говорил же всегда, что никогда волосы не покрасишь. Ты поэтому сутки из комнаты своей не вылезал?

– Мм, – мычит Мингю в ответ, душой не ведая, что тут вообще можно ответить. Вспоминает не к месту, что у другого него – того самого, которого он видел в отражении зеркала, – были темные волосы.

– А это что? – Человек напротив резко меняется в голосе и огибает стол, после преодолевая разделяющее их расстояние в три шага. – Эточто? – Он тянет к лицу Мингю руку, но тот на автомате отступает назад, шлепая по протянутой руке ладонью. Лицо незнакомого парня искажает гримаса непонимания. – В чем дело?

– Не трогай меня, – вырывается у Мингю непроизвольно.

Между ними повисает напряжение, ощутимое такое, объемное словно, захочешь – потрогать сможешь и отпечатки свои оставить. Незнакомец опускает руку; его лицо успевает поменяться раз пять за следующие десять секунд. Мингю внимательно наблюдает за каждой этой сменой. Вглядывается в лицо напротив чуть ли не до слез в уголках глаз. Смотрит на черные волосы, на приоткрытый лоб, на нос смотрит, аккуратный рот. И на маленькую родинку на левой скуле.

Смотрит еще раз в той же очередности. Еще и еще. Каждый раз останавливается на родинке и теряет себя снова и снова. Себя, то, что внутри, очертания окружающего мира – тоже, потому что нет, это бред полнейший.

(Не)знакомец отворачивает лицо, и Мингю видит, как он хмурится. Наблюдает за тем, как тот отходит обратно к столу, тянет руки к рюкзаку и расстегивает его.

– Серьги, – говорит он. – Я, конечно, лупоглазый, но не настолько, чтобы не заметить, что ты уши проколол. – Мингю смотрят прямо в глаза и жрут этим взглядом все то живое, что в нем есть. – В чем дело? Ты странно себя ведешь.

Резкая смена темы разговора застает Мингю врасплох. Он нервно облизывает губы, опускает взгляд на корги, наворачивающего круги вокруг его ног, и не может найти ответ. А каким он в принципе может быть? Да, прости, я странно себя веду, потому что я – не я, а хуй знает кто?

Но… кто? Кто он – Мингю? И кем был тот, другой, которого он видел в зеркале? Где он сейчас? И где сам Мингю?

– Не собираешься отвечать? – тычут в него укором, с некоторым раздражением выкладывая на стол тетради из расстегнутого рюкзака.

– Я просто устал, – находится Мингю. Сам находится, а вот ответ на то, кто перед ним, – нет. И не надо, честно говоря. Вон он, блестит себе красиво и ярко до выжженного на сетчатке, но не надо. Мингю не хочет знать. Не хочет получать подтверждений.

– Ты на занятия сегодня не ходил, что ли? – Последняя тетрадь оказывается поверх стопки.

– Нет, – честно отвечает он.

– Ты же… – парень перед ним теряется окончательно, – ты же никогда не пропускал. Мингю, в чем дело?

Он молчит. Собирает волю в кулак, подходит ближе. Садится на стул, прячет руки под стол и сцепляет их в замок. Возможно, стоит хотя бы попытаться вести себя нормально, но он понятия не имеет, что в этом случае может быть нормальным. И, если быть до конца откровенным, Мингю плевать с Сеульской башни на то, что может подумать этот левый (или не совсем?) парень, потому что какая, блядь, разница? Ему бы разобраться в том, что происходит. В том, где он сейчас находится. Почему очнулся в комнате, которую видел в зеркале.

И как вернуться обратно.

Он выдыхает шумно через нос и бросает взгляд на чужие тетради. Смотрит на имя, написанное в самом углу. И видит там аккуратное «Пак Чонхо».

Пак Чонхо.

Перед ним – Чонхо.

Которому он был нянькой целый год подряд когда-то давно. Которому мороженое покупал и в «Лотте Ворлд» водил на последние деньги. Которому двенадцать, но сейчас как будто на десять лет больше. Перед ним Чонхо, что выше его на полголовы, а на самом деле он должен быть ниже на голову.

Перед ним взрослый Пак Чонхо. А Мингю смотрит на него и думает, что вот этого он точно не хотел знать никогда в этой жизни.

Того, что знакомые дети спустя десять лет могут быть настолько красивыми.

Примечания