Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире
- -
- 100%
- +
Kimberly B. Stratton
Naming the Witch
Magic, Ideology, and Stereotype in the Ancient World
Columbia University Press 2022
Редактор серии М. Нестеренко Перевод с английского М. Нестеренко
В оформлении обложки использован фрагмент картины У. Блейка «Ночь радости Энитармон. Геката», 1795. Британская галерея Тейт. The Yorck Project / Wikimedia Commons.
Copyright © 2022 Columbia University Press
© М. Нестеренко, перевод с английского языка, 2026
© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2026
© ООО «Новое литературное обозрение», 2026
* * *Пьеру, с благодарностью за его терпение, и моим родителям, благодаря которым это стало возможным
Предисловие
«Волхвы и ворожеи» посвящены социальному происхождению и мотивам, лежащим в основе мощных устойчивых стереотипов о маге и ведьме. В Древнем мире обвинения в магии могли стоить человеку жизни – или как минимум обвиняемый или группа таковых подвергались остракизму. Впрочем, обличения всегда откуда-то да берутся: их корень – страх перед Другим, общественные идеалы и представления об антисоциальном поведении. Таким образом, обвинения в магии и стереотипы о магах и колдуньях отражают ценности и ви́дение, как все устроено в коллективе, использующем эту риторику. В разных культурах эти воззрения будут отличаться, а вместе с ними и образы и идеи, связанные с магией. В книге «Волхвы и ворожеи» рассматриваются самые ранние проявления стереотипов о ведьмах и колдунах в западной литературе, анализируются конкретные контексты, породившие эти стереотипы. Это исследование пересматривает обобщающие определения и редукционистские подходы к изучению магии. Прежде всего я стремлюсь понять факторы, способствовавшие возникновению конкретных стереотипов в определенные исторические периоды.
Для того чтобы раскрыть предпосылки и мотивы предрассудков о магии, я исследую литературу четырех различных эпох и культур Древнего мира: классические Афины, ранний имперский Рим, доконстантиновское христианство и раввинистический иудаизм. Благодаря такому кросс-культурному подходу мне удалось осветить некоторые аспекты древней магии, которые до сих пор оставались незамеченными; такой анализ подчеркивает различия между моделями колдовства в различных древних культурах и исследует связь между стереотипами и социальными факторами, способствовавшими их формированию. Моя позиция такова: магия – это форма дискурса (т. е. совокупность идей, практик и институтов), которая функционирует по-разному в зависимости от социального контекста. Этот дискурс, как я утверждаю, возник в Афинах V века, после Персидских войн, и способствовал формированию ксенофобских представлений о негреческом и нецивилизованном Другом. Затем этот дискурс инаковости мигрировал в Рим и в остальной эллинизированный мир, где адаптировался к местным социальным проблемам, отражая их. В любом из этих случаев ворожба представляет собой форму дискурса, который пытается договориться с властителем, и выступает в этом случае причиной для претензий на силу и легитимность.
Исследования, посвященные древней магии, в основном делятся на четыре категории:
1. Работы, документирующие материальные свидетельства древних ритуальных действий, обычно классифицируемых как магия. Такие исследования, как правило, представляют материал без подробных комментариев или оценки его социальной истории[1].
2. Работы, в которых предпринимается попытка реконструировать социальную историю древней магии, с опорой на литературные описания и/или материальные свидетельства, упомянутые выше. Эти исследования иногда некритично принимают представления о магии, имеющие в своей основе идеологические мотивы и очерняющие стереотипы[2].
3. Исследования, которые признают уничижительные коннотации магии как в древнем, так и в современном употреблении, и по этой причине ставят под сомнение обоснованность дальнейшего использования магии в качестве эвристической категории в науке. Эти ученые утверждают, что некритическое принятие магии как описательного термина в древних текстах навешивает полемические ярлыки и опасные стереотипы, но они к тому же могут игнорировать и доказательства того, что некоторые люди действительно занимались практиками, воспринимавшимися в их обществе как нечестивые, угрожающие и антисоциальные. Иными словами, некоторые люди в древности сознательно и, возможно, даже во вред себе занимались ритуальной деятельностью, которую сами считали магией[3].
4. Последняя категория исследований, посвященных магии, отвечает на вопрос, поставленный третьей группой. Эти ученые пытаются разрешить противоречие между продолжением изучения магии, несмотря на негативно окрашенный багаж (как древний, так и современный), который несет в себе этот термин, и полным отказом от этого термина[4].
«Волхвы и ворожеи» относится к последней категории. Я критически осмысляю репрезентации магии, осознавая их идеологические мотивы и риторические стратегии, которые их поддерживают и формируют. Иными словами, я постоянно задаюсь вопросом: «Чьим интересам они служат?» Но я серьезно отношусь и к археологическим свидетельствам о практиках, которые люди в Древнем мире считали магией (то есть о ритуалах, нарушавших общественные нравы и традиции благочестия, чтобы нанести вред или получить контроль над кем-то). Стереотипы не возникают на пустом месте; по крайней мере, они отражают восприятие (реальной или воображаемой) опасности. Если полностью отвергнуть существование магии и считать ее просто формой клеветы, можно пропустить вполне реальную связь между обвинениями и страхом, предубеждением и социальной напряженностью. Именно источник этих стереотипов и волнует меня в «Волхвах и ворожеях». Я исследую репрезентации магии как инструмент борьбы за определение авторитета и инаковости, легитимной власти и социальной напряженности в четырех древних обществах.
Это исследование стремится усложнить существующие представления о магии, показать, что она может быть условной – бытовать по-разному в разных местах, – и в то же время я стараюсь показать преемственность магии как дискурса по мере ее миграции из Греции по Средиземноморью. Конечно, идеи об опасной сверхъестественной силе, злых женщинах-демонах или странных чужеземцах существуют во многих культурах. Я утверждаю, что навешивание на все эти идеи ярлыков ворожбы и попытки найти им единое объяснение нивелируют важные различия и культурные особенности. Вместо этого я фокусируюсь на понимании того, как в западной культуре сформировалась особая констелляция идей и средств определения Другого, известная в западной культуре как магия. Я утверждаю, что у магии есть определенная история, понимание которой проливает свет на процесс маргинализации групп людей и оспаривания власти культурно обусловленными способами.
Благодарности
Хотя принято в первую очередь благодарить научного руководителя и ученый совет, мне хочется сделать шаг назад и сказать спасибо тем, благодаря кому это стало возможным. Ведь защита докторской и написание книги – лишь верхушка айсберга, путь к нему начался намного раньше.
Я хотела бы поблагодарить Пола Рэймонда, Марка Терри и Эллен Тоссиг за то, что они основали Северо-Западную школу в Сиэтле и помогли мне, начинающему ученому, выработать целостный взгляд на историю и общество. Тимею Селл и Майру Яанус из Барнард-колледжа мне хочется поблагодарить за вдохновение и за то, что стали для меня образцами для подражания. Джона Стрэттона Хоули – за поддержку моих интересов в области сравнительного религиоведения. Алана Сегала (вдвойне искренне) – за то, что он познакомил меня с увлекательным миром эллинистической религии, а затем стал проводником по его лабиринтам, пока я училась в докторантуре. Хельмута Кёстера, Кимберли Паттен, Маргарет Майлз и Джеймса Кугеля – за поддержку и руководство во время обучения в магистратуре Гарвардской школы богословия.
Мири Кубови и Джозефа Дэна – за вдохновение изучать иврит и иудаику, несмотря на позднее начало. Рут Фейген – за то, что позволила мне посещать занятия по Талмуду в Еврейской теологической семинарии, хотя у меня нет соответствующего образования. Моих коллег из Карлтонского университета, особенно Роланду Джеффрису, Джошу Биру и Шейну Хокинсу, которые внимательно прочитали и отредактировали главы о греческой и римской литературе.
Других ученых, которые нашли время для чтения и комментария, – Джил Аниджар, Стаменку Антонову, Зебу Крук, Дэвида Франкфуртера, Эми Голливуд, Дейну Каллерес, Джейсона Калмана, Ричарда Калмина, Барри Леви, Тодда Пеннера, Аннет Йошико Рид, Джеймса Райвса, Яна Скотта, Барбетт Спет и Стива Уилсона. Мне очень помогли анонимные рецензенты издательства, в том числе Мэри Роуз Д'Анджело, которая любезно раскрыла себя и с тех пор неизменно меня поддерживает. Я беру на себя полную ответственность за любые оставшиеся недочеты. Отдельно я благодарю Элизабет Кастелли за ценные отзывы и советы в процессе написания диссертации. Кристина Милнор позволила ознакомиться со своей неопубликованной диссертацией, которая оказалась чрезвычайно полезной для формулирования аргументации в главе 3. Позже это исследование было опубликовано под названием Gender, Domesticity, and the Age of Augustus. Элен Фоли прислала мне корректуру своей книги Female Acts in Greek Tragedy до ее выхода, что послужило отличным подспорьем для подготовки моей аргументации в главе 2. Дэвид Крамер любезно прислал мне текст своего доклада на конференции SBL 2001 года, а позже – корректуру будущей книги, посвященной еврейским традициям питания, что помогло мне развить аргументацию в главе 5. Бет Берковиц, рабби Рувен Булка и Джонатан Милгрэм проконсультировали меня по раввинским материалам. Гарольд Ремус продолжает давать отличные советы и поддерживать меня. Ему также стоит отдать должное за то, что он первым порекомендовал мне обратиться к Венди Лохнер из издательства Колумбийского университета, которая оказалась замечательным, терпеливым и отзывчивым редактором. Также благодарю Сьюзен Пенсак, редактора рукописей, за ее полезные советы и вкусные рецепты. Мои ассистенты по исследованиям: Александр Дирхэм, Мередит Хамфри Бернетт, Шайлер Плейфорд и удивительно квалифицированный Саймон Гурофски оказали мне многостороннюю помощь, проверяя и отыскивая нужные материалы.
Дэниел и Бонита Сландер согревали меня холодными оттавскими зимами, угощали оссобуко и домашним вином. Коллеги с факультета гуманитарных наук Карлтонского университета приняли меня в Канаде, показали удивительную солидарность и искреннюю дружбу. Мой муж, Пьер, проявил невероятное терпение и оказал поддержку на протяжении всего этого долгого процесса, помогая редактировать текст и обсуждая содержащиеся в нем идеи и аргументы. Он применил свои выдающиеся аналитические способности к моей тяжеловесной прозе и недосформулированным теориям. С любовью и благодарностью я посвящаю эту книгу ему и моим родителям, которые вдохновляли и поддерживали меня во всех моих эксцентричных начинаниях, включая это.
Наконец, самые теплые слова благодарности моему наставнику, другу и неутомимому научному руководителю Алану Сегалу, а также остальным членам ученого совета – Винсенту Уимбушу, Дэвиду Халивни и Элен Фоли – за то, что они поверили в проект и вдохновили меня работать в разных областях несмотря на возникшие трудности.
PhD-исследование было профинансировано American Association of University Women (стипендия на 2000/01 учебный год). Я также получила стипендию имени Жозефины де Карман в 2000/01 году, что обеспечило столь необходимые дополнительные средства. Колумбийский университет любезно поддержал мое обучение, а также предоставил средства на летние поездки и исследования. Декан факультета искусств и наук Карлтонского университета предоставил грант на завершение рукописи и поддержку научных сотрудников. Я польщена и благодарна этим учреждениям и ассоциации за финансовую и моральную поддержку. Часть главы 4 была опубликована под названием The Rhetoric of 'Magic' in Early Christian Discourse: Gender, Power, and the Construction of 'Heresy' в Mapping Gender in Ancient Religious Discourses (eds T. Penner, C. Vander Stichele. Leiden: Brill, 2006). Более ранняя версия главы 5 опубликована под заголовком Imagining Power: Magic, Miracle, and the Social Context of Rabbinic Self-Representation (Journal of the American Academy of Religion. 2005. Vol. 73. № 2. P. 361–393).
Глава первая
Магия, дискурс и идеология
Три загадочные сестры, которых Макбет застал в ночи за колдовством, представляют собой легко узнаваемый типаж. Уродливая внешность и пакости шекспировских ведьм ассоциируются в западном сознании с колдовством или магией, где дьявольское варево и злонамеренное манипулирование человеческой волей являются ведьмовскими атрибутами всклокоченных старух. Но откуда пришел этот образ и всегда ли он существовал?
Эта книга рассказывает о возникновении влиятельных и устойчивых стереотипов в истории западной культуры: а именно, о маге и ведьме. Основная мысль исследования: стереотипы конструировались на протяжении нескольких столетий путем многократного воспроизведения; этот процесс совпал с развитием представлений о ритуальных отклонениях и легитимном доступе к сакральной власти. Фактически эти стереотипы продолжают действовать и в современных дискуссиях о чужих культурах и верованиях, где оттеняют такие понятия, как рациональность, религия и наука[6]. В самом начале внутри этого дискурса использовались термины, обозначающие иноземные, нелегитимные, подрывные или опасные ритуальные действия, впоследствии объединенные в мощную семантическую группу. Благодаря многократному сочетанию этих терминов коннотация каждого отдельного усиливалась, так что использование одного из них могло задействовать или вызвать цепочку значений, созданную ассоциацией с другими. Я обозначаю эту семантическую группу термином «магия» (magic). В современном языке магия чаще всего ассоциируется с нелепыми фокусами или эзотерическими ритуалами, направленными на использование оккультной силы. Обе концепции в той или иной степени отражают древние аспекты этого дискурса, включавшего термины, обозначающие шарлатанов и мошенников, а также крамольные ритуальные практики, разрушающие социальный порядок и законные каналы получения божественной милости. Для того чтобы лучше понять, как эти термины функционируют по отдельности и в сочетании друг с другом, я завершу эту главу обсуждением древней терминологии (греческой, латинской и древнееврейской) и экскурсом в развитие семантического поля, которое я обозначаю как «магия». Это обсуждение также познакомит читателей с ключевыми понятиями, встречающимися на страницах книги. К сожалению, современное понимание магии также имеет определенную смысловую нагруженность, но, несмотря на его неточность, я использую это слово как максимально близкое древнему дискурсу[7].
В этой книге мы рассмотрим, какую форму принимают представления о магии в различных культурных контекстах. Сосредоточившись на различиях моделей репрезентации, мы проясним степень, в которой магия была дискурсом; он был динамичным, менялся и искажался в различных ситуациях в соответствии с идеологическими потребностями. Следует подчеркнуть, что мы не пытаемся выяснить, какими были реальные магические практики в древности (или могли быть). Скорее нас интересует, как возник и функционировал дискурс, включающий стереотипы, обвинения и законодательство по противодействию магии, а также определенные виды ритуальных практик. В последующих главах я рассматриваю образы отвергнутых жен, которые используют травяные снадобья, чтобы вернуть расположение мужей, и противопоставляю их изображениям распутных старых ведьм (очевидно, незамужних), которые не останавливаются ни перед чем, даже перед детоубийством, чтобы манипулировать и магически управлять незадачливыми молодыми людьми, которых они возжелали. Эти два стереотипа, хотя и отличаются друг от друга, характеризуют женщин как практиков магических искусств. Однако мужчин также можно отнести к магам, а именно к мошенникам-шарлатанам, которые используют ворожбу, чтобы обмануть доверчивых зрителей и соблазнить беспечных женщин. Хотя эти образы показывают, что колдовство в Древнем мире имело негативные коннотации, в некоторых контекстах оно могло нести и что-то положительное, быть показателем (или инструментом) власти и превосходства. Некоторые раввины в Вавилонском Талмуде, например, представлены как люди, владеющие магическими искусствами.
Каждое из этих представлений становится главенствующим в разные социальные и исторические моменты, демонстрируя, что концепт магии определяется культурой и подвержен изменениям. Так или иначе, необходимо эти различия объяснить: почему тот или иной стереотип доминирует в определенной культуре или историческом контексте? Какова связь между социальным контекстом и моделями репрезентации? Для того чтобы ответить на эти вопросы, в каждой главе рассматривается модель репрезентации в историческом окружении и в свете культурных структур, тем самым освещая изображение магии в социальных сюжетах, частью которых оно является. Я показываю, что конкретная форма, которую магия принимает в каждом случае, отражает проблемы, свойственные данному обществу и в особенности тем, кто использует этот стереотип. Однако это не значит, что представления о магии или стереотипы, на которые они опираются, проистекают из психологических комплексов или личных проблем отдельных людей. Скорее я исследую, как представления о магии функционируют в рамках единой культурной системы, которая обеспечивает их значение и смысл. Конкретные случаи обвинений в магических практиках опираются на существующий свод знаний, который определяет и ограничивает параметры того, что считалось магией в данной культуре, попутно также описывая его. Как мы увидим, то, что в древности считали магией, не всегда совпадает с общепринятыми современными определениями, именно поэтому я придерживаюсь древних понятий, когда это возможно.
Понимание того, откуда взялись эти стереотипы и как они развивались, может пролить свет и на современное инакомыслие. Несмотря на кажущуюся удаленность во времени и социальном контексте, эти представления тем не менее продолжают использоваться при демонизации и маргинализации определенных людей, таких как, например, напористые женщины и сообщества с нетипичными религиозными практиками или убеждениями. Современное использование этих стереотипов не обязательно напрямую связано с обвинениями в занятиях магией[8], хотя они опираются на очерняющие образы и ассоциации, ставшие неотъемлемой частью магического дискурса в древности. Таким образом, уверенные в себе женщины часто изображаются похотливыми и властными ведьмами, а чужие религии – в терминах, известных из древних представлений о колдовстве, как угрожающие и нецивилизованные. Кроме того, современные понятия магии как иррационального сыграли важную роль в оправдании колониальной и империалистической политики на том основании, что «примитивные» религиозные практики похожи на магию и поэтому их следует «улучшить» с помощью научных знаний, принесенных европейцами; рациональность в понимании европейских мыслителей является необходимым условием для самоуправления[9]. Даже сегодня идентичность отчасти определяется от противного нашему видению того, что такое магия. Рэндалл Стайерс убедительно доказывает, что определения магии, появившиеся за последние несколько столетий, послужили формированию представлений о модерности, как контраст для концептуализации таких явно современных дефиниций, как наука, религия и рациональность[10]. Поэтому особенно важно выяснить, откуда происходит эта устойчивая концепция, и осмыслить, как магия в различных интерпретациях стала одной из наиболее убедительных и мощных стратегий отличия в нашу эру, способствующих конструированию идентичности и поддержанию социального порядка. Для того чтобы рассмотреть возникновение этих стереотипов и их использование в различных социальных контекстах, необходимо, во-первых, обратиться к проблеме определения магии, которая уже более века ставит в тупик ученых-антропологов, классиков истории и сравнительной религии. Это продолжается и по сей день.
Магия
Современное академическое изучение магии обычно вращается вокруг бинарных оппозиций, которые, как принято считать, существуют между магией и другими аспектами человеческой культуры, а именно религией и наукой. После выхода двухтомного антропологического труда сэра Эдварда Тайлора «Первобытная культура» магия в общем представлении превратилась в оппозицию религии, с одной стороны, и науке – с другой[11]. Тайлор описывал человеческую культуру как эволюционную. Она прошла этапы развития от дикости к варварству и, наконец, к цивилизации[12],[13]. Поскольку ранние формы человеческой культуры, по его мысли, сохранились как «пережитки» в примитивных или дикарских культурах, а также, в определенной степени, в европейской народной культуре и суевериях, изучение этнографии – это возможность понять историю развития и истоки человеческой цивилизации[14].
По мнению Тайлора, магия представляла собой одну из самых примитивных форм веры, одно из «пагубных заблуждений, какие когда-либо терзали человечество», и «принадлежит к самой низшей из известных ступеней цивилизации»[15]. Несмотря на такое крайнее осуждение, Тайлор полагал, что магия, по сути, имеет рациональные функции. Как и наука, магия считает, что между событиями существуют связи:
Человек еще в низшем умственном состоянии научился соединять в мысли те вещи, которые он находил связанными между собой в действительности. Однако в дальнейшем он ошибочно извратил эту связь, заключив, что ассоциация в мысли должна предполагать такую же связь и в действительности[16].
Таким образом, магия представляла собой «псевдонауку», которая принимала воображаемые связи за реальные[17]. Тайлор ввел понятие «первобытный анимизм». Анимизмом он назвал веру в духовные существа, составившую первоначальный «минимум религии»[18].
Опираясь на выводы Тайлора, Джеймс Фрэзер постулировал эволюционную схему, согласно которой религия вытеснила магию, а наука – религию. От науки магию отличало несовершенное понимание причинно-следственных связей, а от религии – властное отношение к сверхъестественному, «магия является искаженной системой природных законов и ложным руководящим принципом поведения; это одновременно и ложная наука, и бесплодное искусство»[19]. Согласно Фрэзеру, магическая теория утверждала, что правильно проведенные заклинания могут изменить ход событий автоматически или механически[20]. Поэтому магия, как и наука, подразумевает существование универсальных законов природы, которыми можно манипулировать для достижения определенных целей. Религия же, напротив, предполагает смиренное подчинение Божественному и «умилостивление и умиротворение сил, стоящих выше человека, сил, которые, как считается, направляют и контролируют ход природных явлений и человеческой жизни»[21],[22]. Хотя магия иногда напоминает религию в своем отношении к высшим силам, Фрэзер проводит четкую линию, утверждая, что магия стремится принудить или обуздать божество с помощью обрядов и жертвоприношений, а божественное, таким образом, выступает как безличная сила, которой можно манипулировать для достижения автоматических результатов[23]. Это различие между магией и религией стало аксиомой в религиоведении и антропологии[24]. Оно продолжает фигурировать в спорах о терминологии и негласно присутствует даже в исследованиях, которые пытаются полностью избежать использования термина «магия»[25].
С тех пор подход Фрэзера к магии не давал ученым покоя. В то время как одни продолжают оперировать его категориями, другие оспаривают эту оппозицию[26]. Марсель Мосс, например, попытался разрушить дихотомию в работе «Общая теория магии». Согласно Моссу, магия похожа на научные методы в своих практических аспектах и в «автоматическом характере» действия[27]. Магия также схожа с религией в том, что, как и последняя, основана на коллективной вере в «мистические силы» и полагается на эти силы в повседневной жизни[28]. Бронислав Каспар Малиновский аналогичным образом оспаривал эти фрэзеровские категории. Сначала он отверг мнение о том, что «дикари» неправильно понимают причинно-следственные связи. Вместо этого он предположил, что магия – это способ уменьшить беспокойство в ситуациях, когда человеческих навыков и технических знаний недостаточно. Исследователь объединил магию с религией как священную деятельность и отличал ее от науки, которой, по его твердому убеждению, обладали тробрианские островитяне[29]. Несмотря на эти первоначальные попытки устранить разрыв между магией, религией и наукой, дебаты продолжаются до сих пор[30]. Во второй половине XX века, например, интерес был сосредоточен на разрешении спора о магии и науке, в частности на концептуализации рациональности и иррациональности, на которой основано это различие[31].