- -
- 100%
- +
Часть 1
«Упрямство»В доме пахло чаем и свечным воском.
– Я не понимаю, – сказала мать ровно, не повышая голоса. – Ты ведь умная девочка, Минерва. Зачем раз от раза упираться, отказываться от того, что сделало бы твою, нашу жизнь лучше? Откуда в тебе это?
– Это не упрямство, – Минерва сжала пальцы на краю стола. – Это то, чем я хочу заниматься.
– Писательством? – мать устало усмехнулась, перекидывая ногу поверх другой. – Там нет работы. Там нет достойных партий. Там нет денег. Это развлечение для господ, пустая прихоть, никак не настоящая жизнь.
Отец сидел у окна и держал чашку из сервиза прабабушки обеими руками, хотя чай в ней уже давно остыл. Он смотрел куда-то сквозь препирающихся мать и дочь, с неестественно отстраненным видом, который в последнее время всё сильнее напоминал Минерве скульптуру, а не живого человека. Снаружи затихал вечер.
– Вы ни разу даже не взяли в руки то, что я пишу, – сказала Минерва.
Голос дрогнул от злости. Вместе с ним дрогнуло пламя свечи, стоявшей на столе. Минерва намеренно задержала взгляд на огне: если смотреть достаточно долго и не отворачиваться, то, возможно, сегодня удастся не дать волю эмоциям и не проиграть матери эту войну.
– Знаю достаточно и без этого, – резко ответила мать. – Пера у тебя не отнять, это правда. Лишись ты чернил, писала бы плотью и кровью – тебя не переупрямить. Но этим позволяю заниматься исключительно в свободное время. Оно придёт после: сначала нужно встать на ноги и найти мужа.
Эти бесконечные разговоры о замужестве и подходящей партии уже осточертели Минерве и без дополнительных упрёков в сторону её стремлений.
– А вы? – Минерва резко повернулась к отцу, чувствуя, как начинает задыхаться от этих разговоров. – Отец, неужели вам нечего сказать?
Он вздрогнул, точно не ожидал, что дочь втянет его в это бесконечное противостояние с матерью.
– Господь... – начал он, не отводя взгляда от окна, и Минерва сразу поняла, что больше слушать не в силах.
– Не надо. Просто не надо.
Отец сделал глоток чая и более ничего не сказал. Беззвучно поставил фарфор на скатерть. Снова и снова оставался в стороне. Минерве было бы легче, проявляй он себя хотя бы подобно матери: там хоть слова, голос, живое раздражение. Его молчание она несла на себе с раннего детства – ощущение собственной несущественности, прозрачности для этого дома. Отец вспоминал о ней только тогда, когда хотел показать прихожанам благочестивую и покорную дочь.
Минерва встала так резко, что стул скрипнул по потускневшему паркету. Когда-то он блестел свежим лаком – так рассказывала бабушка. Дом был в почёте у старой королевы, однако вот уже несколько поколений не рождалось ни одного наследника, род пришёл в сильнейший упадок. Последним гвоздём в крышку гроба рода Сегрейв стала Эмброуз – мать Минервы, которая в юности вышла замуж за Доминика, сына крупных банкиров. Только тот, в силу великой богобоязненности, не пошёл по стопам родителей: вопреки их воле, стал служителем церкви ещё в университете, а после окончания Оксфорда принял рукоположение у знакомого викария. Единственной причиной, по которой бабушка спустила Эмброуз эту выходку с рук – Доминик согласился взять фамилию матери и продолжить род Сегрейвов.
– Вы меня не слышите, – сказала Минерва, болезненно потирая виски. – Никогда не слышали.
Мать устало вздохнула.
– Ты драматизируешь, Минерва. Уйди с глаз долой, успокойся. Так не пристало вести себя, даже если ты и не полноправная леди.
Минерва поняла окончательно: родители не услышат, даже если она будет кричать. Им попросту неинтересно, довольна ли дочь тем будущим, что предлагают. Чтобы не потерять последние крупицы самообладания, она болезненно сжала руки в кулак. С гордо поднятой головой, как учила бабушка, Минерва сделала реверанс перед родителями и удалилась.
Дверь хлопнула, задребезжала посуда.
– Характером она уродилась точно в тебя, дорогая Эмброуз. – Если бы ты больше интересовался нашей дочерью, Доминик, а не приходскими бабками, то она бы и от тебя что-то да унаследовала.
Глава 1 «Особый интерес»
Рукопись была тяжёлой и по весу, и по ощущениям, которые та вызывала внутри. Минерва безоговорочно гордилась своим трудом: прижимала работу с трепетом, точно под недорогим переплётом, который она сшивала собственноручно последние несколько ночей, было нечто большее, чем бумага с чернилами.
Так оно и было. Именно эта рукопись, по её убеждению, являлась единственным шансом – билетом в Академию Блэкмора. Последние несколько лет она трудилась над своим произведением, что оно стало неотъемлемой частью – продолжением души и тела. Возвращаясь вечерами после занятий этикета с нанятой матерью камеристки, она садилась под тусклым светом свечи и начинала писать. Domus mea, libertas mea – так говорила ей бабушка, и свою свободу она чувствовала лишь когда бралась за перо и переносилась в миры, где она автор, творец и правитель.
Академия возвышалась над городом, словно её возвела сама тень. Архитектура Блэкмора напоминала одновременно собор, крепость и усыпальницу старого рода: вытянутые стрельчатые окна поднимались узкими рядами, будто само здание тянулось к серому небу, а массивные стены, потемневшие от дождей и времени, простояли здесь дольше, чем помнил сам город. На карнизах сидели гаргульи с истёртыми мордами, и Минерве всё время чудилось, будто одна из них провожает её взглядом.
Когда она прошла через высокие кованые ворота, украшенные переплетением металлических шипов и выцветшими гербами Академии, шаг невольно замедлился. Перед ней открылся огромный внешний двор, настолько широкий, что человеческие фигуры на его фоне казались незначительными. Окружающие корпуса, соединённые длинными галереями и аркадами, смыкались вокруг пространства каменным кольцом. В центре стоял старый фонтан с почерневшими фигурами, чаша давно высохла. Голоса студентов, пересекавших площадь с книгами под мышкой, звучали здесь приглушённо, словно сам воздух поглощал лишние звуки.
Минерва крепче прижала рукопись к груди и продолжила идти, стараясь не смотреть по сторонам слишком откровенно, хотя взгляд цеплялся за бесконечные ряды окон, тяжёлые балконы и статуи давно умерших ректоров.
Главный вход находился в глубине центрального корпуса: к нему вела широкая лестница из тёмного камня, отполированного тысячами шагов до тусклого блеска. Высокие дубовые двери оказались настолько массивными, что Минерве пришлось навалиться на одну из створок плечом, прежде чем та поддалась, открывая прохладный полумрак внутренних залов.
Внутри Академия оказалась больше, чем казалась снаружи. Высокие сводчатые потолки терялись наверху, между переплетениями острых стрельчатых арок, а длинные коридоры расходились в разные стороны. Через несколько минут Минерва перестала понимать, насколько далеко ушла от входа. Сквозь высокие витражные окна в помещение проникал мутный дневной свет, окрашивая каменный пол размытыми пятнами бордового, золотого и тёмно-зелёного.
Несколько раз приходилось останавливаться у развилок, пытаясь разобраться в медных указателях, прикрученных к стенам: коридоры Академии, казалось, были нарочно устроены так, чтобы новый человек здесь чувствовал себя потерянным. Мимо проходили студенты в тёмной форме, преподаватели в длинных мантиях и вечно спешащие служащие с охапками документов – никто не обращал внимания, будто она уже растворилась среди каменных стен Блэкмора, превратившись в незаметную фигуру в этом огромном древнем порядке.
Поднявшись по широкой лестнице с холодными каменными перилами, Минерва заметила небольшую медную табличку с надписью «Приёмная комиссия» – она висела возле узкого коридора, уходящего в сторону от главного зала.
Здесь стало заметно тише, чем в холле здания. В приёмной пахло чернилами и старым деревом; пыль в просветах солнечного света мягко мерцала, будто была невесомым украшением. Минерва закашлялась и прошла к столу. Секретарь за ним даже не поднял глаз от бумаг.
– Факультет?
– Изящной словесности, – ответила девушка.
Он коротко кивнул, по-прежнему не отрываясь от документов, после чего передал лист для заполнения и указал пером на одну из многочисленных стопок рукописей, лежавших вперемешку с бумагами у края стола. Минерва взяла перо и окунула его в чернильницу, аккуратно вывела своё имя и название рукописи, осторожно положила свою работу сверху остальных вместе с заполненным бланком, на мгновение задержав ладонь на тёмном переплёте – точно этим прикосновением ещё могла удержать её при себе. Медленно убрав руку, вышла из приёмной, стараясь не думать о том, что её судьба теперь лежала среди десятков чужих текстов, сложенных друг на друга без всякого порядка.
Следующие недели тянулись мучительно медленно, превращаясь в бесконечный день сурка. Минерва не могла поесть без поглощающих мыслей о том, как приняли её работу в академии, готовы ли будут принять и на какой основе? Она не загадывала, какими будут сокурсники, так как знала, что чем больше будет представлять жизнь в академии до финального решения, тем сильнее разобьёт отказ. Каждый раз она спешно сбегала по лестнице, лишь услышав о приходе почтальона.
К концу второй Минерва почти перестала ждать ответа, убедив себя, что молчание Академии само по себе является ответом, и при этом не положительным. Когда письмо наконец пришло, она сначала приняла его за счёт или деловое уведомление для матери: конверт выглядел слишком строгим и официальным, лишённым попыток придать торжественность. Плотная тёмная бумага, тяжёлая сургучная печать и её имя, выведенное аккуратным ровным почерком, заставили сердце забиться быстрее ещё до того, как она вскрыла конверт.
Минерва разорвала край ногтем и пробежалась глазами по первым строкам.
«Уважаемая мисс Минерва Сегрейв,
Экзаменационная комиссия Королевской Академии Блэкмора ознакомилась с Вашими вступительными работами...»
Буквы вдруг начали расплываться перед глазами, а пульс показался настолько громким, что она едва улавливала смысл написанного. Время, казалось, и вовсе остановилось.
«...не соответствуют требованиям Факультета Изящной словесности...»
Минерва почувствовала, как внутри всё тяжело провалилось вниз, и машинально сглотнула, уже готовясь дочитать очередной вежливый отказ – но следующее слово заставило перевести дух.
«...однако...»
Она перечитала дважды, опасаясь, что ошиблась.
«...ряд членов Совета отметил в них качества, представляющие для Академии особый интерес...»
Пальцы, сжимавшие письмо, заметно дрожали.
«...предлагается пройти собеседование на альтернативное направление обучения...»
Дочитав до конца, Минерва медленно сложила лист обратно, не понимая, что именно чувствует. Отказ оставался отказом, но за ним впервые в жизни следовало нечто совершенно иное – не равнодушное «нет», а возможность. Её заметили. Руки продолжали дрожать, сердце грозилось выпрыгнуть из груди, отдаваясь неприятным холодом при каждом ударе.
В доме было непривычно тихо. Отец, как обычно, молился у себя в комнате, и приглушённый звук его голоса едва доносился через приоткрытую дверь. Мать сидела в кабинете за узким столом, просматривая счета при свете лампы с зелёным стеклянным абажуром: чернильница стояла открытой, рядом лежало отложенное перо, а она спокойным ровным голосом диктовала поручения приказчику, замершему у двери с блокнотом в руках.
– Передайте поставщику, что цена меня не устраивает. Пусть пересмотрят условия.
Приказчик молча кивнул и вышел, осторожно прикрыв дверь.
Минерва стояла посреди комнаты с письмом в руках, чувствуя странную, непривычную радость, рождавшуюся вопреки пережитому страху перед отказом. Впервые за долгое время кто-то увидел в её текстах нечто достойное внимания, не пустую детскую прихоть. Полученное письмо за пару строк успело окатить ледяной водой и одновременно с этим вознести до небес.
Она перечитала письмо ещё раз, задержав взгляд на словах «особый интерес» – они выглядели удивительно лестно. Аккуратно сложив лист, Минерва поймала себя на мысли: её выбрали, пусть причины этого выбора Академия пока оставляла при себе.
Глава 2 «Благочестивое молчание»
Письмо лежало на столе уже почти час. За это время мать успела закончить работу со счетами, приказчик ушёл, а Минерва по-прежнему стояла возле двери, сжимая сложенный лист в пальцах так крепко, точно стоило ослабить хватку – и он исчезнет.
Мать подняла взгляд.
– Ты так и будешь стоять и молчать? – устало спросила она, откладывая перо. – Или произошло что-то важное?
Минерва почувствовала, как сердце снова начинает биться быстрее, хотя аритмии до этого дня замечено не было.
– Мне пришёл ответ из Академии Блэкмор.
Отец, сидевший в кресле у окна с раскрытой Библией в руках, поднял голову. Мать несколько секунд внимательно смотрела на неё, заранее пытаясь угадать результат.
– И?
Минерва сделала глубокий вдох.
– Меня пригласили на альтернативное направление.
В комнате наступила тяжёлая тишина. Не было удивления или радости за успехи дочери, повисло напряжённое молчание. Каждый понял, что разговор неизбежен и явно закончится плохо.
Мать медленно протянула руку, прожигая конверт взглядом.
– Дай письмо.
Минерва послушно подошла и вложила лист в ладонь. Мать пробежалась по тексту вслух быстро и монотонно, однако Минерва успела заметить, как на словах «индивидуальный отбор»и «повышенная ответственность»брови едва заметно нахмурились.
– Это не факультет изящной словесности, – произнесла она наконец.
– Я знаю.
– И что именно за направление?
– Смогу узнать по прибытии, ведь здесь не написано.
– То есть ты собираешься ехать неизвестно куда, потому что какие-то люди решили проявить к тебе «особый интерес»?
Последние слова она произнесла с лёгкой насмешкой. Сама формулировка казалась смехотворной. Минерва почувствовала знакомое раздражение, ещё бы мать поверила, что она особенная!
– Это не «какие-то люди», это Блэкмор.
– Блэкмор остаётся Блэкмором даже тогда, когда предлагает сомнительные программы обучения?
– Почему сразу сомнительные?
– Потому что порядочные факультеты не скрывают, чему именно собираются учить студентов. И, само собой, не собирают объедки, которым отказали на других факультетах!
Минерву пошатнуло от этих слов, только что она назвала её объедками? Отец медленно закрыл книгу, чувствуя назревающий ураган между женщинами.
– Возможно, стоит сначала всё выяснить, – он попытался разрядить обстановку и успокоить, не принимая ни чью сторону одновременно. – В Писании сказано, что «всякому делу под небом есть своё время». Поспешного решения принимать не нужно.
Даже сохраняя этот мнимый нейтралитет, он лишь оттягивал неизбежное согласие с Эмброуз. Минерва поняла это быстро, такие ссоры уже случались, однако мать никогда не переходила черту приличия. Значит, и ей не нужно придерживаться. Она закатила глаза и резко повернулась к отцу.
– А если я уже приняла его без вашего совета?
Он снова замолчал и погрузил взгляд в Библию. Мать снова посмотрела в письмо, внимательно препарируя каждую строку.
– «Обязательное проживание».
В том, как она произнесла это, прозвучала незнакомая Минерве жёсткость и ирония. Мать продолжила вслух.
– «Полное академическое погружение». Как интересно. Что за ересь?
– Но для престижной Академии это совершенно в порядке вещей, дорогая матушка. – произнесла она, отзеркаливая тон матери.
– Нет, Минерва. Это не порядок вещей.
– Для вас всё вне порядка вещей, если это не связано с цифрами, церковью или тем, как прожить как можно более скучную жизнь, став безликой прислугой, воплощая мечты какого-то мужчины!
Отец нахмурился и наклонился вперед.
– Не разговаривай с матерью в таком тоне. Почитай отца твоего и мать твою, Минерва!
– А в каком тоне мне разговаривать? – голос Минервы дрогнул. – Вы хоть раз пытались понять, почему это важно для меня?
– Мы пытаемся понять, почему ты так отчаянно цепляешься за вещи, которые не дадут тебе нормального будущего, – резко ответила мать.
Она положила письмо на стол и медленным шагом приближалась к дочери, как делала всегда, когда хотела посмотреть на неё сверху вниз и укорить в своей несостоятельности. Но в этот раз Минерва решила неуклонно стоять на своём, иначе её попросту лишат всех надежд на то будущее, о котором она так мечтает.
– Это вы так решили.
– Конечно! Ведь я взрослая женщина, которая понимает, как устроен мир.
– Нет. – Минерва почувствовала, как внутри что-то окончательно надламывается. – Ты просто считаешь, что всё в мире должно приносить выгоду. Тебе.
Мать встала напротив и вскинула руки в стороны.
– Что плохого в желании для своей дочери стабильной жизни?
– То, что вы никогда не спрашивали, какой жизни хочу я.
Отец тяжело вздохнул и вновь принял своё привычное положение, откинувшись на спинку кресла.
– Господь не всегда ведёт туда, куда хочется, ибо пути Его неисповедимы.
Минерва тихо рассмеялась. Но этот смех не был с нотками злорадства или веселья. В нём была бесконечная усталость от разговоров, в которых её никогда по-настоящему не слышали. Идеальная семья – проигрыватель с библейскими цитатами и стервозная леди. Такое будущее они ей пророчат?
– Вот именно поэтому я и не хочу жить так, как вы.
Мать смотрела долго, внимательно, уже без раздражения; в глазах читался абсолютный холод. Перед ней стояла незнакомка, случайно занявшая место дочери.
– Ты никуда не поедешь, пока мы не получим больше сведений об этом факультете.
– Я уже решила.
– Нет, – спокойно произнесла мать. – Пока ты живёшь в этом доме, подобные решения принимаются исключительно мной и твоим отцом.
Нервы были уже на пределе, пальцы Минервы начали дрожать, а голос надламываться. Противостоять матери после многолетних уступок было не так-то просто.
– Вы не можете мне запретить.
– Можем.
– Мне уже восемнадцать.
– И ты зависишь от нас.
Последнее было самым жёстким рычагом давления и укором в её сторону.. Минерва сделала шаг назад, ища опору.
– Я всё равно уеду.
Мать устало прикрыла глаза и приложила руки к вискам.
– Отведи уже себя в комнату и успокойся.
– Нет.
– Минерва Сегрейв.
– Вынуждена отказать, уважаемая леди Эмброуз Сегрейв.
Минерва назло сопроводила обращение неглубоким реверансом, не отводя взгляда от матери. Она держалась, но сомневалась, что глаза не выдадут накатывающие слёзы. Отец поднялся и подошёл к ней сзади, осторожно. Он надеялся решить происходящее мирно.
– Блаженны миротворцы, Минерва. Сейчас не время для истерии.
– Это не истерия, папа.
– Тогда прекрати вести себя как ребёнок!
Отец впервые сорвался на крик и с нажимом положил ладонь ей на плечо. Минерва отшатнулась от прикосновения.
– Вы просто боитесь, что я наконец сделаю что-то без вашего разрешения.
Мать резко шагнула ближе.
– Довольно!
Через несколько минут дверь её комнаты уже была заперта снаружи. Минерва долго стояла посреди спальни, не двигаясь и глядя на полоску света под дверью, не до конца веря в произошедшее. Родители никогда раньше не запирали её, отчего вместо паники или слёз внутри разлилось удивительное спокойствие – этим поступком они наконец вслух сказали то, что Минерва чувствовала на протяжении многих лет: в их доме её любили лишь до тех пор, пока она оставалась удобной.
Она медленно подошла к окну. Уже темнело. Сад за домом растворялся в синеватом вечернем сумраке, в окнах первого этажа горел свет, отражаясь на густой траве палисадника. Минерва опустила взгляд на письмо, лежавшее на кровати, перевела его на шкаф.
Решение пришло сразу – настолько ясно и естественно, точно она приняла его задолго до этого вечера, но до сих пор боялась признаться самой себе. Она достала из-под кровати старый дорожный саквояж с потёртыми металлическими застёжками, когда-то принадлежавший бабушке, и начала быстро складывать вещи, стараясь брать только самое необходимое. Несколько платьев, тёплую шерстяную шаль, тетради, чернила, запас перьев и недавно начатую рукопись, аккуратно завёрнутую в ткань. Последним она взяла старый карманный медальон с фотографией, совсем маленькой. На ней Минерве было лет семь, и родители счастливо улыбались рядом с ней, будто действительно были крепкой семьёй. Она несколько секунд смотрела на снимок, перед тем, как убрать его внутрь саквояжа.
Выбраться через окно оказалось легче, чем она ожидала. Крыша пристройки находилась достаточно близко: до неё можно было осторожно перелезть, удерживаясь за плющ вдоль стены, который неожиданно выдержал вес. Когда ноги наконец коснулись земли, Минерва впервые за весь вечер по-настоящему вдохнула полной грудью. Страх перемешался с лёгкостью так тесно, что их уже было трудно различить. Она не оглянулась на дом: один лишний взгляд на освещённые окна мог оказаться сильнее решимости.
До ближайшего почтового двора Минерва добралась глубокой ночью, когда улицы опустели, а редкие фонари размыто освещали мокрую мостовую. Старый саквояж оттягивал руку сильнее с каждым кварталом, но куда тяжелее была мысль о том, что назад дороги не будет. На станции пахло сыростью, лошадиным потом и углём. Несколько экипажей стояли под навесом, пока кучера лениво переговаривались у тусклого фонаря. Когда Минерва назвала Блэкмор, один из мужчин сначала окинул её долгим недоверчивым взглядом, пытаясь понять, что молодая девушка делает одна посреди ночи с дорожными саквояжем, однако лишних вопросов задавать не стал. Назвал цену и велел ждать отправления.
Денег оказалось до боли мало. Минерва расплачивалась дрожащими пальцами, понимая, что после этой поездки практически ничего не останется. Скудость оставшихся монет окончательно убедила в реальности происходящего. Оставалось лишь надеяться, что в Блэкморе есть стипендиальная программа на этом загадочном направлении, ведь после такого провокационного побега родители точно не станут поддерживать финансированием.
До Академии Блэкмор путь занял весь следующий день. Кучер постоянно петлял по дорогам, доставляя то один груз, то другой. Когда экипаж остановился у ворот, Минерва чувствовала себя измученной, не спавшей и с трудом верящей в собственный побег. Блэкмор встретил с равнодушным величием. Высокие башни терялись в тумане, стрельчатые окна чернели на фоне серого неба, внутренний двор был чужим и холодным, точно Академия существовала отдельно от мира. Её повели в жилой корпус факультета, расположенный в северо-западном крыле.
От центральных ворот путь к факультету петлял через череду дворов, каждый из которых проверял пришедшего на терпение. Сначала открывался Большой двор с высохшим фонтаном и главным корпусом на восточной стороне; за ним тянулась крытая аркада, ведущая к библиотечной башне, откуда расходились два каменных рукава Академии. Южный уходил к факультетам наук и изящной словесности – более светлым и людным, а северо-западный постепенно темнел, сужался и поднимался к Блэкмор-холлу, где располагались аудитории, столовая и общежитие факультета, на который пригласили Минерву.
Жилое крыло называли общежитием Блэкмора, хотя общежитие плохо описывало здание, похожее на отдельный готический колледж внутри Академии. Оно замыкалось вокруг собственного двора: четыре высоких корпуса с зубчатыми парапетами, узкими стрельчатыми окнами и крытыми галереями образовывали каменный прямоугольник, в центре которого рос тис. Под арками шли переходы к аудиториям, столовой, умывальным комнатам, комнате дежурных и маленькой часовне без алтаря..
В отличие от города с его разными эпохами и фасадами, Академия признавала единственный язык камня: остроконечные арки, нервюрные своды, башенки, тёмные карнизы, статуи с длинными лицами и окна, вытянутые так высоко, что стены стремились к небу. Даже новые пристройки имитировали высокую и пламенеющую готику так тщательно, что Минерва быстро перестала понимать, где древняя кладка, а где свежий камень, намеренно состаренный дождём и копотью.
Молодая женщина в тёмной форме, представившаяся помощницей куратора, вела по длинным коридорам, не разговаривая, лишь изредка упоминала важную информацию по поводу прибытия новой студентки.
– Ваше обучение в случае успеханачинается завтра утром, – произнесла она ровным голосом. – Сегодня состоится только общее собрание первого курса и собеседование.
Минерва хотела задать вопрос, что значит в “случае успеха”, но женщина стремительно шла вперёд, явно не расположенная к дополнительным расспросам, поэтому оставалось лишь кивнуть и стараться запомнить путь.