Кто нашел, берет себе

На первый урок английского он влетел, как порыв ветра, поприветствовал всех, а потом написал на доске фразу, которую Пит запомнил на всю жизнь:

Это глупо!

– И что вы об этом думаете, юные дамы и господа? – спросил он. – Что, скажите на милость, это означает?

Класс молчал.

– Тогда я вам скажу. Так уж вышло, что это самое распространенное мнение, высказываемое юными дамами и господами вроде вас, обреченными посещать учебный курс, начинающийся отрывками из «Беовульфа» и заканчивающийся Раймондом Карвером. Среди учителей такие обзорные курсы иногда называют ГПГ, то есть «Галопом по гениям».

Класс заполнил его радостный скрипучий смех, руки взлетели вверх, как бы предлагая составить компанию. Большинство учеников рассмеялось, в том числе и Пит.

– Общий вердикт класса по «Скромному предложению» Джонатана Свифта? Это глупо. «Молодой Браун» Натаниэля Готорна? Это глупо. «Починка стены» Роберта Фроста? Относительно глупо. Требуемый отрывок из «Моби Дика»? Ужасающе глупо.

Опять смех. Никто из них не читал «Моби Дика», но все знали, что это трудная, скучная книга. Другими словами, глупая.

– Иногда! – воскликнул мистер Рикер, поднял руку и театрально нацелил палец в надпись на доске. – Иногда, мои дорогие дамы и господа, критика эта правильная. Я стою здесь, понурив голову, и признаю это. От меня требуют знакомить вас с такими древностями, которые я бы не трогал. Я вижу, как уходит увлеченность из ваших глаз, и моя душа стонет. Да! Стонет! Но я не опускаю рук, потому что знаю: большая часть того, чему я вас учу, – не глупа. Даже те древности, которые, как вам кажется, никак не связаны с настоящим и никогда не будут связаны, важны – и со временем вы это почувствуете. Следует ли мне сказать вам, как определить, что глупо, а что – нет? Следует ли поделиться с вами этим великим секретом? Поскольку у нас еще сорок минут этого урока, и мы пока не начали вместе грызть гранит науки, думаю, я скажу.

Он наклонился вперед, уперев руки в стол, его галстук болтался, как маятник. Пит чувствовал, что мистер Рикер смотрит прямо на него, словно зная – или интуитивно догадываясь – о невероятном секрете, который Пит хранил под грудой одеял на чердаке своего дома. Чем-то более важном, чем деньги.

– В какой-то момент по ходу этого учебного курса, может, даже сегодня, вы прочитаете что-то трудное, поймете прочитанное только отчасти и вынесете вердикт: «Это глупо!» Буду ли я спорить с вами, когда вы выскажете свое суждение на следующем уроке? Зачем мне заниматься столь бесполезным делом? Мы проведем вместе не так много времени, наш курс занимает только тридцать четыре недели, и я не собираюсь тратить их на споры о достоинствах какого-либо рассказа или стихотворения. Зачем мне это, если все мнения субъективны, и к однозначному ответу прийти невозможно?

Некоторые из учеников – и Глория в том числе – недоумевали, но Пит прекрасно понимал, о чем говорит мистер Рикер, он же Рикки-Хиппи, потому что, взявшись за записные книжки, прочитал и десятки критических эссе по творчеству Джона Ротстайна. Многие авторы считали Ротстайна одним из величайших писателей Америки, ставили его в один ряд с Фицджеральдом, Хемингуэем, Фолкнером и Ротом. Другие – меньшинство, но крикливое – заявляли, что произведения его второсортны и пусты. Пит прочитал рецензию в «Салоне», в которой автор назвал Ротстайна «королем острот и святым покровителем дураков».

– Ответ – это время, – поведал им мистер Рикер в первый день учебы Пита в десятом классе. Он расхаживал туда и обратно, шурша древними клешами, иногда размахивал руками. – Да! Время безжалостно отделяет глупое от не глупого. Это естественный, дарвиновский процесс. Именно поэтому романы Грэма Грина продаются в любом хорошем книжном магазине, а романы Сомерсета Моэма – нет. Разумеется, эти романы до сих пор существуют, но их надо заказывать, а для этого о них нужно знать. Большинство современных читателей его не знают. Кто когда-нибудь слышал о Сомерсете Моэме, поднимите руку.

Ни одна рука не поднялась.

Мистер Рикер кивнул, как показалось Питу, весьма мрачно.

– Время определило, что мистер Грин – это не глупо, тогда как мистер Моэм… нет, не то чтобы глупо, но достойно забвения. Он написал несколько очень хороших романов, на мой взгляд… «Луна и грош» – роман замечательный, мои юные дамы и господа, замечательный, и еще он написал множество великолепных рассказов, но ничего из этого не включено в ваш учебник. Плакать ли мне из-за этого? Негодовать? Потрясать кулаками и кричать о допущенной несправедливости? Нет. Этого я делать не буду. Такое разделение – процесс естественный. Вы это поймете, юные дамы и господа, хотя к тому времени, когда это случится, я превращусь в точку в вашем зеркале заднего вида. Надо ли мне говорить вам, как это случится? Вы что-то прочтете… скажем, «Dulce et decorum est»[8] Уилфреда Оуэна. Можем ли мы использовать это стихотворение как пример? Почему нет?

Потом, более сильным голосом, от которого по спине Пита побежали мурашки, а горло сжалось, мистер Рикер прокричал:

– «Мы, словно под поклажей бедняки, / Согнувшись, с перебитыми ногами, / Захлебываясь кашлем…»[9] И так далее, и так далее. В том же духе. Кто-то из вас скажет: «Это глупо». Нарушить ли мне обещание не спорить, даже если я считаю стихотворение мистера Оуэна величайшим из тех, что посвящены Первой мировой войне? Нет! Это всего лишь мое мнение, видите ли, а мнение, как и очко, есть у каждого.

Юные дамы и господа загоготали.

Мистер Рикер выпрямился в полный рост.

– Я, возможно, накажу тех, кто будет мешать занятиям в моем классе, я умею поддерживать дисциплину, но я никогда не отнесусь к вашему мнению без должного уважения. И однако! И однако!

Палец поднялся.

– Пройдет время! Tempus действительно fugit! Стихотворение Оуэна вывалится из вашей памяти, и в этом случае ваш вердикт «это глупо» окажется верным. Во всяком случае, для вас. Но некоторым оно вновь придет на ум. И вновь. Причем, возвращаясь, оно будет приобретать все новую глубину, обусловленную вашим взрослением. Возвращаясь, оно будет казаться менее глупым и более жизненным. Более важным. Пока не засияет, юные дамы и господа. Пока не засияет. На этом позвольте закончить разглагольствования моего первого дня, и я попрошу вас открыть шестнадцатую страницу этой замечательной книги под названием «Язык и литература».

Одним из рассказов, которые мистер Рикер предложил им для прочтения в тот год, стал «Победитель на деревянной лошадке» Дэвида Герберта Лоуренса, и, конечно же, многие юные дамы и господа мистера Рикера (включая Глорию Мур, которая все больше надоедала Питу, несмотря на ее действительно великолепную грудь) сочли этот рассказ глупым. Но не Пит, прежде всего потому, что жизнь заставила его повзрослеть раньше других. И когда 2013 год уступил место четырнадцатому – году знаменитого Полярного вихря, когда все обогреватели Среднего Запада работали с максимальной нагрузкой, сжигая деньги мешками, – история эта часто приходила ему на ум, приобретая все большую глубину. Снова и снова.

Семья, описываемая в этом рассказе, вроде бы имела все, но нет, им казалось, что этого недостаточно, и главный герой, мальчик по имени Пол, постоянно слышал, как дом шепчет: «Денег должно быть больше! Денег должно быть больше!» Пит Зауберс полагал, что некоторым ученикам это казалось глупым. Этим счастливцам не приходилось слышать вечерних гавок-тявок из-за счетов, которые следовало оплатить. Или из-за цены пачки сигарет.

Юный герой рассказа Лоуренса открыл сверхъестественный способ добывания денег. Игрушечная лошадка-качалка галопом доставляла его в воображаемую страну везения, где Пол узнавал победителей на скачках, которые проводились в реальном мире. Он заработал тысячи долларов, но дом продолжал шептать: «Денег должно быть больше!»

Наконец последняя поездка на игрушечной лошадке, крупный выигрыш – и Пол умирает от кровоизлияния в мозг или чего-то еще. У Пита не болела голова после того, как он нашел закопанный сундук, но у него тоже была лошадка-качалка, верно? Да. Его собственная лошадка-качалка. К 2013 году, когда он познакомился с мистером Рикером, лошадка-качалка начала сбавлять темп: сундучные деньги практически иссякли.

Они помогли родителям пройти через тяжелый и страшный период, без них семейный корабль не выдержал бы ударов стихии и пошел ко дну. Пит это знал и ни разу не пожалел о том, что сыграл роль ангела-хранителя. Говоря словами старой песни, сундучные деньги построили мост над бурной водой, и на другой стороне ситуация изменилась к лучшему – причем значительно. Худший этап рецессии остался позади. Мама снова работала полный день и за год получала на три тысячи долларов больше. Отец создал собственную фирму, не совсем риелторскую, но занимавшуюся подбором недвижимости, и у него появились клиенты. Пит не очень понимал, что все это значило, но знал, что отец зарабатывает какие-то деньги. А со временем их могло стать больше, потому что рынок недвижимости продолжал расти. Некоторые объекты отец уже продавал сам. Но главное, он больше не принимал болеутоляющие и ходил гораздо лучше. Костыли уже год стояли в чулане, и тростью отец пользовался только в дождливые и снежные дни, когда болели кости и суставы. Все было хорошо. Просто отлично.

И однако, как мистер Рикер говорил на каждом занятии. И однако!

Теперь «однако», очень даже большое, касалось Тины. Многие ее подруги из прежнего района в Уэст-Сайде, включая Барбару Робинсон, которую Тина обожала, собирались продолжать обучение в Чэпл-Ридже, частной школе с прекрасной репутацией: многие и многие ее выпускники поступали в хорошие колледжи. Мама сказала Тине, что они с папой не представляют себе, как им удастся перевести ее в Чэпл-Ридж сразу из средней школы. Рассматривался только второй год обучения, и то при условии, что финансовое положение семьи улучшится.

– Но я там никого не буду знать, – ответила Тина и заплакала.

– Ты будешь знать Барбару Робинсон, – возразила мама, и Пит (он подслушивал в соседней комнате) мог сказать по ее голосу, что она тоже на грани слез. – А также Хильду и Бетси.

Но Тинс была младше тех девочек, и Пит знал, что только Барбс могла считаться настоящей подругой его сестры, когда они жили в Уэст-Сайде. Хильда Карвер и Бетси Девитт скорее всего Тинс и не помнили. Как через год-другой забудет ее и Барбара. Их мама, похоже, мало что помнила о старших классах и о том, как быстро забываются в них друзья детства.

Ответ Тины на удивление кратко и точно облек эти мысли в слова:

– Да, но они не будут знать меня.

– Тина…

– У вас есть деньги! – воскликнула Тина. – Эти загадочные деньги, которые приходят каждый месяц. Почему я не могу получить часть на Чэпл-Ридж?

– Потому что мы до сих пор не оправились от трудных времен, милая.

На это Тина возразить ничего не могла, потому что мама сказала правду.

Его планы на обучение в колледже представляли собой еще одно «однако». Пит знал, что для некоторых его друзей, может, для большинства, колледж находился на орбите одной из дальних планет Солнечной системы. Но если он хотел поступить в хороший колледж (Брауновский, шептал его разум, диплом по английскому языку и литературе Брауновского колледжа), заявление следовало подавать рано, еще в первом семестре выпускного класса. Заявления сами по себе стоили денег, как и летние занятия, без которых он никак не мог обойтись, если хотел набрать как минимум 670 баллов в математической части Школьного оценочного теста. Он работал в библиотеке на Гарнер-стрит, но тридцать пять долларов в неделю погоды не делали.

Бизнес отца потихоньку разрастался и теперь требовал офиса в деловой части города, вот вам и «однако» номер три. Помещение с низкой арендной платой на верхнем этаже, зато в деловом центре, могло принести дивиденды, но означало предварительные затраты, а Пит знал – пусть даже никто не говорил об этом вслух, – что отец рассчитывал на загадочные деньги, чтобы удержаться на плаву в начальный, критический период. Они все делали ставку на эти загадочные деньги, и только Пит знал, что они иссякнут до конца четырнадцатого года.

И да, конечно, что-то он тратил на себя. Не огромные суммы – это вызвало бы вопросы, – но сотню там, сотню здесь. Блейзер и туфли для поездки с классом в Вашингтон. Несколько дисков. И книги. Он стал фанатом книг, прочитав записные книжки и влюбившись в творчество Джона Ротстайна. Начал с его современников-евреев, Филипа Рота, Сола Беллоу Ирвина Шоу (роман «Молодые львы» казался Питу невероятно завораживающим, и он не понимал, почему это не классика), а потом увеличил охват. Всегда покупал книги в бумажной обложке, но и они стоили от двенадцати до пятнадцати долларов, если не удавалось найти подержанные.

«Победитель на деревянной лошадке» произвел на Пита столь сильное впечатление, потому что он буквально слышал шепот собственного дома: Денег должно быть больше! Однако в скором времени их станет меньше. Но ведь в сундуке лежали не только деньги, верно?

Это было еще одним «однако». И об этом Пит Зауберс с течением времени задумывался все чаще и чаще.

Итоговой работой по учебному курсу «Галопом по гениям» мистера Рикера для Пита стал шестнадцатистраничный анализ трилогии о Джимми Голде, с цитатами из различных рецензий и нескольких интервью самого Ротстайна, которые тот дал, прежде чем уехать на ферму в Нью-Хэмпшире и полностью отгородиться от окружающего мира. Закончил его Пит упоминанием о поездке Ротстайна по немецким лагерям смерти в качестве репортера «Нью-Йорк геральд», за четыре года до публикации первого романа о Джимми Голде.

«Я уверен, что эта поездка стала самым важным событием в жизни мистера Ротстайна, – написал Пит. – И точно самым важным в его писательской жизни. В поиске смысла существования Джимми постоянно возвращается к тому, что мистер Ротстайн увидел в этих лагерях, и по этой причине Джимми постоянно ощущает внутреннюю пустоту, когда пытается жить как обыкновенный американский гражданин. Для меня наиболее четко это выражено броском пепельницы в телевизор в романе «Бегун сбрасывает темп». И бросает ее Джимми в тот самый момент, когда по Си-би-эс показывают специальный репортаж о холокосте».

Когда мистер Рикер раздал работы, Пит обнаружил на обложке (распечатанной на принтере фотографии, на которой Ротстайн, тогда еще молодой человек, сидел за столиком в «Сардисе» с Эрнестом Хемингуэем) большую пятерку с плюсом. Под отметкой мистер Рикер написал: «Останься после урока».

Когда остальные ученики ушли, мистер Рикер посмотрел на Пита так пристально, что тот испугался, а не собирается ли любимый учитель обвинить его в плагиате. Потом мистер Рикер улыбнулся:

– Это лучшее ученическое эссе, что я читал за двадцать восемь лет работы в школе. Самое уверенное и прочувствованное.

Пит покраснел от удовольствия.

– Спасибо. Правда. Огромное спасибо.

– Хотя я бы поспорил с твоим выводом. – Мистер Рикер откинулся на спинку стула и переплел пальцы на затылке. – Характеристика Джимми как благородного американского героя вроде Гека Финна не подкреплена заключительной книгой трилогии. Да, он бросает пепельницу в экран телевизора, но это не героическое деяние. Знаешь, логотип Си-би-эс – это глаз, и деяние Джимми – ритуал, ослепляющий его внутренний глаз, тот, что видит правду. Это не мое открытие, а цитата из рецензии Джона Кроу Рэнсома на роман «Бегун сбрасывает темп». Лесли Фидлер говорит примерно то же самое в своей книге «Любовь и смерть в американском романе».

– Но…

– Я не собираюсь развенчивать твои умозаключения, Пит. Я лишь говорю, что ты должен следовать фактам, которые содержатся в книге, и не опускать то, что противоречит твоему выводу. Что делает Джимми после того, как бросает пепельницу в телевизор, и после того, как его жена произносит знаменитую фразу: «Ублюдок, как теперь дети будут смотреть Микки-Мауса?»

– Он едет в магазин и покупает новый телевизор, но…

– Не просто телевизор, а первый в квартале цветной телевизор. А потом?

– Разрабатывает блестящую стратегию рекламной кампании домашнего чистящего средства «Даззи-Ду». Но…

Мистер Рикер вскинул брови, ожидая продолжения. Но как Пит мог сказать ему, что годом позже Джимми глубокой ночью тайком прокрадется в агентство со спичками и банкой керосина? Что Ротстайн предвосхитит движение против войны во Вьетнаме и борьбу за гражданские права, руками Джимми устроив пожар, практически уничтоживший здание, известное в городе как Храм рекламы? Что потом Джимми на попутках уедет из Нью-Йорка, ни разу не оглянувшись, оставив семью, и отправится осваивать новые земли, совсем как Гек и Джим? Пит не мог ничего сказать, потому что эта история излагалась в романе «Бегун уходит на Запад», существовавшем в семнадцати плотно исписанных записных книжках, которые более тридцати лет пролежали в зарытом сундуке.

– Давай выкладывай свои «но», – ровным голосом предложил мистер Рикер. – Больше всего люблю дискуссию о книге с человеком, который умеет отстаивать свою точку зрения. Как я понимаю, ты уже опоздал на свой автобус, но я с радостью подвезу тебя домой. – Он постучал пальцем по обложке эссе Пита, на которой Джонни Р. и Эрни Х., эти титаны американской литературы, чокались большущими стаканами с мартини. – Если отставить в сторону неподкрепленный вывод, который я отношу к трогательному желанию увидеть свет в конце крайне мрачного последнего романа, это удивительная работа. Просто удивительная. Но продолжим. Какие у тебя «но»?

– Наверное, никаких, – ответил Пит. – Вы, пожалуй, правы.

Но на самом деле мистер Рикер ошибался. Если в конце романа «Бегун уходит на Запад» еще оставалось ощущение, что Джимми Голд может продаться, оно развеивалось как дым в последнем и самом длинном романе цикла, «Бегун поднимает флаг». Лучшей книги Пит за свою жизнь не читал. Более грустной – тоже.

– В своей работе ты не упоминаешь смерть Ротстайна. – Да.

– Позволь спросить почему?

– Потому что, на мой взгляд, его смерть никак не связана с темой. Да и получилось бы слишком длинно. Опять же… ну… глупо с его стороны – стать жертвой обычных грабителей.

– Ему не следовало держать наличные в доме, – заметил мистер Рикер, – но он держал, и множество людей знало об этом. Но не суди его за это слишком строго. Многие писатели по части денег ведут себя глупо и не знают им цену. Чарлз Диккенс содержал целое семейство лодырей, включая своего отца. Сэмюэль Клеменс едва не обанкротился из-за неудачных сделок с недвижимостью. Артур Конан Дойл отдал тысячи долларов лжемедиумам и потратил еще многие тысячи на фальшивые фотографии фей. По крайней мере Ротстайн завершил свой главный труд. Если только ты не веришь, как некоторые другие…

Пит посмотрел на часы:

– Э… мистер Рикер? Я еще успею на автобус, если потороплюсь.

Мистер Рикер вскинул руки над головой в знакомом жесте.

– Конечно, конечно, иди. Я просто хотел поблагодарить тебя за удивительное эссе и дать дружеский совет: когда будешь писать аналогичную работу в следующем году… и в колледже… не позволяй своей доброй натуре туманить критический взгляд. Критический взгляд должен оставаться холодным и ясным.

– Хорошо, – пообещал Пит и поспешил за дверь.

Меньше всего он хотел обсуждать с мистером Рикером вероятность того, что грабители, убившие Джона Ротстайна, украли не только деньги, но и неопубликованные рукописи, которые, возможно, уничтожили, решив, что никакой ценности они не представляют. Он пару раз обдумывал эту идею: передать записные книжки полиции, пусть это и означало, что родители узнают, кто присылал загадочные деньги. В конце концов, эти записные книжки не только представляли собой литературное сокровище, но и являлись вещественным доказательством в деле об убийстве. Вот только преступление это совершили очень давно, можно сказать, в незапамятные времена. И не стоило ворошить прошлое.

Верно?

Автобус, естественно, уже уехал, а значит, Пита ждала двухмильная прогулка. Он не возражал. Он все еще светился от похвалы мистера Рикера, и ему было о чем подумать. Главным образом – о неопубликованных произведениях Ротстайна. Его рассказы, по мнению Пита, были неровными, но среди них встречались жемчужины. А вот стихотворения, опять же по скромному мнению Пита, Ротстайну не удавались. Но два последних романа о Джимми Голде были… золотыми. По реальным фактам, вплетенным в повествование, Пит догадался, что последний роман, в котором Джимми поднимает горящий флаг на антивоенном митинге в Вашингтоне, Ротстайн закончил в 1973 году, потому что Никсон еще был президентом. И Пит даже представить не мог, почему Ротстайн не опубликовал ни последние романы о Джимми Голде, ни еще один, о Гражданской войне. Они были очень хороши!

Сноски