Проект "Короли". Часть вторая
- -
- 100%
- +
И рядом с этим корнем стоял он.
Олень с бородкой.
Старый. Слишком старый даже для этого леса. Шерсть на его загривке была серой, как труха. На шее висели кости, когти и мелкие эльфийские амулеты. Из-под морды торчала длинная редкая борода, похожая на спутанный мох, напитанный кровью. В лапах он держал громадный посох из тёмного дерева, в который были вколочены зубы, камни и человеческие фаланги.
Когда нас гнали вниз по склону, я успел увидеть, как он поднялся с трона, подошёл к корню и приложил посох к его плоти.
Корень вспыхнул ярче.
Свет пробежал по сучковатому древку, по его лапам, по худым костям предплечий. На миг мне показалось, что сам лес вдохнул через него. И тогда я понял, откуда у этих тварей такая сила, откуда их мерзкая живучесть и почему даже павшие у них иногда поднимаются снова. Они не просто служили корню. Они сосали из него жизнь.
Меня толкнули вперёд древком в спину.
Олень с эльфийским черепом — тот самый, что поймал нас у храма, — вёл меня и моих людей через круги тварей к верхнему ярусу. Мы были голыми, грязными, в крови, без доспехов и без оружия. Только на коже остались синяки от крысиных лап, царапины от когтей и тонкий холод, который бьёт в тело, когда тебя лишили последней оболочки силы.
К тому моменту, когда нас подвели к самому трону, мои вещи уже лежали рядом с кучей отнятого оружия. Меч Одноглазого я узнал сразу — даже среди копий, кривых клинков и ремней он выделялся, будто знал, что я смотрю именно на него. Статуэтка Оберона стояла у самого корня — не как реликвия, а как трофей.
Олень с бородкой долго разглядывал меня.
Его глаза не были безумными. В этом и была главная мерзость. Он смотрел слишком осмысленно. Как вождь. Как хозяин. Как тот, кто уже мысленно делил мою плоть между своими подданными.
Потом заговорил.
Его голос не ломался так, как у его подручного. Он был хриплым, медленным, будто каждый звук сначала проходил через мох, грязь и гнилые корни.
— Кто ты такой, человек, что решил украсть у нас статуэтку нашего леса?
Я выпрямился, насколько мог в таком виде.
— Если она стояла в храме Оберона, то не слишком-то она ваша.
По толпе тварей прокатился низкий ропот. Крысы нервно зашевелились. Кабаны плотнее сжали топоры. Олень с эльфийским черепом шагнул ко мне, явно готовый ударить, но вождь остановил его одним движением лапы.
— Смелый, — сказал он. — Или глупый. Иногда это одно и то же.
Он медленно спустился на одну ступень ниже и обошёл меня кругом.
— Ты ломаешь корни. Ты трогаешь реликвии. Ты входишь в рощу, куда не входят твои. Ты ведёшь за собой вонючий рой и мёртвое войско. Так кто ты?
Я посмотрел на него и ответил единственное, что было по-настоящему честно:
— Тот, кому вы мешаете.
У него дёрнулась морда.
Не от ярости. От интереса.
— Значит, это правда, — проговорил он. — Не случайный вор. Не случайный путник. Это ты рвёшь лес на части.
Я промолчал.
Пусть сам договорит. Такие любят собственный голос.
И он не подвёл.
— Три корня уже мертвы, — сказал олень с бородкой, касаясь посохом камня. — Три жилы уже перерезаны твоей рукой. Ты думаешь, что убиваешь только стражу дерева. Но с каждым корнем ты убиваешь и замок на воротах. С каждым корнем ты ближе к тому дню, когда этот лес снова расправит плечи — уже не под королём, а подо мной.
Он остановился напротив и наклонил голову.
— Ты понял хоть что-нибудь из того, что сделал?
— Достаточно, чтобы хотеть сделать ещё, — ответил я.
На этот раз он улыбнулся.
Страшно.
Не широко, а тихо — как хищник, которому вдруг стало ясно, что добыча всё-таки умеет кусаться.
— Хорошо, — сказал он. — Значит, и ломаться будешь с пониманием.
Снизу донёсся визг крысы. Вождь даже не посмотрел туда. Один из кабанов просто наклонился, оторвал мелкую крысу от земли и швырнул на нижний ярус, как мешок.
Твари жили здесь не как стая. Как племя. И этот олень действительно был у них главным.
Я быстро огляделся, не двигая головой.
Мои бурые были рядом, голые, избитые, но ещё стояли. Зелёные тоже были с нами. И именно они вдруг показались мне самым важным, что у меня осталось.
Потому что все остальные смотрели на меня.
А зелёные — на пространство между нами и оружием.
И тут я вспомнил их второй дар.
Если они замирали, если втягивали головы в плечи и прижимались к тени, глаза чужих переставали замечать их почти сразу. Я видел это в пещере. Видел у жуков. Видел, как они исчезали у стен, когда надо было проползти мимо смерти.
Если уж лесные твари чем и были похожи на лес, так это тем, что тоже привыкали не замечать то, что считали своим мусором.
Я едва заметно сжал пальцы.
И очень тихо, почти не разжимая губ, сказал:
— Зелёные. Не двигаться. Когда никто не смотрит — к оружию.
Они уловили всё сразу.
Замерли.
Сгорбились.
Почти исчезли.
Олень с бородкой тем временем снова повернулся к статуэтке.
— Ты знаешь, зачем нам она? — спросил он, не глядя на меня.
— Чтобы поиграть в королей.
Он хрипло рассмеялся.
— Нет. Чтобы помнить, как выглядел тот, кого мы пережили.
Он подошёл к статуэтке Оберона и провёл когтем по её алмазному плечу.
— Эльфы держались за красоту. За память. За порядок. А мы — за голод. Голод всегда живёт дольше.
Сказав это, он вдруг обернулся к оленю с черепом.
— Где остальные мелкие? Где вонючие зелёные?
Тот дёрнулся, огляделся и только сейчас понял, что видит не всех.
Вождь его не ударил. Но этого и не требовалось.
— Ищи, — сказал он спокойно.
Олень с черепом рванул вниз по ступеням, озираясь, злясь и шипя на крыс.
И вот это было именно тем окном, которого я ждал.
Пока вся толпа повела морды вслед за ним, зелёные скользнули к куче оружия так тихо, будто их и правда никогда здесь не было. Один лёг прямо под костяной выступ трона. Второй прополз между рогами и ремнями. Третий замер у самого меча Одноглазого.
Вождь начал разворачиваться обратно.
Я ударил первым.
Не кулаком.
Плечом.
Врезался ему в грудь всей массой, которой у меня ещё хватало. Олень с бородкой не ожидал этого от голого, избитого пленника. Он оступился на верхней ступени и рухнул спиной в свой костяной трон. Рога и позвонки треснули.
В тот же миг зелёный швырнул мне меч.
Я поймал его обеими руками.
Огонь в клинке ожил сразу, как будто все эти минуты тоже ждал только одного прикосновения.
— Убить захватчиков! — взревел олень с бородкой уже без всякой медлительности.
И логово взорвалось движением.
Крысы снизу начали натягивать луки. Кабаны рванули вверх по ступеням. Один из бурых подхватил копьё, брошенное зелёным, и сразу всадил его в морду первому бегущему кабану. Зелёные выдернули ещё два коротких клинка и ударили по крысам в ногах.
Я же не стал тратить первый миг на драку с толпой.
Я ударил по корню.
Меч Одноглазого вошёл в древесную плоть с яркой вспышкой. Но вместо треска я почувствовал сопротивление — будто бил не живую ткань, а толстый слой заклинания. Корень дёрнулся, свет внутри него взбесился, но сам он не лопнул.
Я ударил ещё раз.
Тот же результат.
И только тогда понял: пока олень с бородкой связан с ним посохом, четвёртый корень не дастся так просто.
— Не корень! — крикнул кто-то снизу.
Поздно.
Вождь уже поднялся. В одной лапе — посох. В другой — статуэтка Оберона, которую он успел схватить, пока падал. Он отпрыгнул с верхней ступени вниз так легко, будто не был старым вовсе, а был соткан из той же бешеной корневой силы, что питала логово.
И только сейчас я увидел за пьедесталом ещё одну деталь.
Знакомое колесо без одной спицы.
И рядом с ним — каменную дверь, утопленную в корнях и костях.
Снова механизм.
Снова что-то закрыто.
Снова не время разбираться.
Потому что в следующую секунду нас начали замыкать.
Кабаны вышли на третий ярус кольцом. Крысы заняли нижние ступени и рассыпались по сторонам, чтобы бить из луков под разными углами. Олени встали между ними, вытянув лапы и сжимая посохи. А сам олень с бородкой отошёл на несколько шагов назад, к самому краю логова, туда, где корневой свет делал его похожим уже не на зверя, а на идола.
— Теперь правильно, — сказал он.
Стрелы полетели разом.
Я сбил первую, вторую, третью. Бурые рядом закрывались отобранными щитами, которые успели схватить у мёртвых кабанов. Один из зелёных завизжал и упал со стрелой в плече. Второй швырнул нож в крысу, и та рухнула на месте.
Но не пролежала долго.
Олень с бородкой ударил посохом в землю.
Из корня вспыхнул зеленоватый нервный свет.
Мёртвая крыса дёрнулась и снова встала на лапы.
Я замер на миг.
Так вот оно что.
Не просто сила.
Не просто ярость.
Он возвращал павших назад, если корень был рядом и ещё держался.
— Плохо, — пробормотал один из бурых.
— Очень, — ответил я.
Ситуация менялась прямо на глазах.
У нас были меч, пара ножей, одно копьё и ярость.
У них — логово, четвёртый корень, вождь, толпа и почти бесконечная возможность снова поднимать упавших.
Я срубил ещё одну крысу.
Кабан проломил плечом костяной выступ и полез наверх ко мне.
Слева олень уже заносил посох.
Справа по камням шёл новый строй крыс.
И в этот момент я понял: мы не вырываемся.
Мы только что сами влезли в центр того круга, который должен был нас сожрать.
Я поднял меч Одноглазого повыше.
Без брони. Без одежды. В крови, грязи и корневом свете.
А вокруг нас, ярус за ярусом, смыкался весь лес.
Тридцать девятая глава
«Лесное логово»
Нужно было что-то делать, иначе всем нам придёт конец.
Меч уже был у меня в руке, но сейчас он казался не оружием, а последней насмешкой. Со всех сторон меня сжимало логово лесных тварей. Надо мной, за моей спиной, слева, справа — всюду мелькали крысиные морды, кабаньи клыки, оленьи рога и чужие глаза, в которых было слишком много злобы и слишком мало страха. А за всем этим, на четырёхъярусном каменном пьедестале, у самого четвёртого корня, стоял олень с бородкой.
Корень Оберона пульсировал за его спиной, как вывернутое наружу сердце леса. По коре бегали зелёные жилы света. У основания корня, между костями, мхом и засохшей кровью, я увидел статуэтку Оберона. Значит, олень с эльфийским черепом уже успел отдать её вождю или положить туда как часть ритуала. Всё было хуже, чем я думал.
Мои слуги держали круг, но круг этот трещал и прогибался. Крысы били стрелами почти без остановки. Кабаны шли напролом. Олени стояли чуть дальше и шевелили рогами, будто не просто смотрели на бой, а дёргали за невидимые нити.
И тогда я увидел трёх кабанов.
Они были такого же размера, как тот зверь у храма, только теперь шли не поодиночке, а плечом к плечу, как три тарана. Их шкуры были обмазаны грязью и засохшей кровью, на плечах висели грубые ремни, а в лапах — тяжёлые топоры из чёрного металла.
— Вперёд! И сразу назад! — рявкнул я.
Мои слуги сорвались с места. Двое ударили с фронта и тут же отскочили, ещё двое зашли вбок. Кабаны заревели и, как я и рассчитывал, метнули топоры слишком рано. Один топор врезался в камень, второй ушёл в землю, третий зацепил плечо моего слуги, но не убил. В этот миг остальные навалились на кабанов сбоку.
Я сам врубился в ближайшего. Лезвие вошло под нижнюю челюсть. Горячая кровь плеснула мне на грудь. Второму подрезали сухожилие на ноге, и он с грохотом рухнул на колени. Третьего добили уже на земле, вдавив лицом в каменную пыль.
Три туши осели почти одновременно.
Но легче не стало.
Крысы продолжали стрелять. Стрелы били в камень, в трупы, в моих слуг, звенели рядом с лицом. Приходилось всё время двигаться. Я видел подножие костяного трона. Там, куда меня притащили раздетым, всё ещё лежала часть моего снаряжения: кираса, пояс, один наруч и сорванный наплечник. Не полный доспех — только то, что лесные твари не сочли нужным утащить или не успели пустить в дело.
Я дождался короткого просвета, когда слуги сомкнули передо мной щит из тел и оружия, и рванул к трону.
Стрела прошила воздух у самого виска.
Вторая царапнула бок.
Я рухнул на колено, схватил кирасу, на ходу втиснулся в неё, затянул ремни как попало, нацепил наруч и наплечник. Спина всё равно оставалась почти голой, бока — открытыми, ноги — без защиты, но теперь я хотя бы снова не чувствовал себя мясом на разделочном столе.
Мелькнула зелёная тень.
Один из зелёных, пригнувшись так низко, что его почти нельзя было увидеть, толкнул ко мне сорванный пояс и тут же исчез. Значит, они были рядом. Не сбежали. Не бросили. Просто ждали момента.
Я выпрямился.
И как раз в этот миг олень с бородкой поднял посох.
Свет четвёртого корня рванулся к нему, словно по жилам. Посох загудел. Камень под копытами оленя дрогнул.
— В-с-е... в а-т-а-к-у, — медленно, растягивая слова, произнёс он. — О-л-е-н-и... в-о-с-к-р-е-ш-а-т-ь м-ё-р-т-в-ы-х т-о-в-а-р-и-щ-е-й. М-н-е н-у-ж-н-а... е-г-о г-о-л-о-в-а.
И лес хлынул на нас заново.
Крысы побежали первыми. Они не прятались, не пытались выжить, будто им и правда было плевать на смерть. За ними пошли кабаны, уже без топоров, рыча и размахивая кулаками. Олени остались чуть сзади и начали ритуал.
Я увидел, как один мёртвый кабан вдруг дёрнул ногой.
Потом второй.
Потом крыса с пробитой шеей подняла голову и снова натянула лук.
По мёртвым телам пробегал тот же зелёный свет, что жил в корне и в посохе. Всё, что мы успевали убивать, поднималось снова.
— Проклятье... — выдохнул я.
Бой сразу стал другим. Уже было мало просто рубить и жечь. Мои слуги сбивали крыс, ломали им хребты, разбивали головы кабанам, но через несколько ударов те опять поднимались. Ноги скользили по крови, воздух хрипел от визга, рёва и треска костей. Я разрубил крысу почти пополам — она затихла, а потом снова заскребла лапами. Кабану вспороли живот — он свалился, но зелёный свет прошил его тушу, и он полез обратно на четвереньках, волоча кишки по камню.
Так продолжаться не могло.
Я поднял взгляд на оленей и заставил себя не смотреть на сам бой.
И тогда заметил главное.
Не все из них делали одно и то же.
Часть оленей действительно воскрешала павших: они держали рога над мёртвыми, шептали, и зелёный свет шёл вниз, в трупы. Но другие олени, наоборот, отрывались от павших, отходили к вождю с бородкой, становились вокруг него на колени и начинали тянуть силу вверх — к его посоху. В эти мгновения мертвецы рядом с ними больше не поднимались.
Я понял.
Они не были всемогущими. Они выбирали. Или держать павших, или питать вождя.
— Слуги! — крикнул я так, что горло больно обожгло. — Не бейте всех подряд! Бейте оленей, которые отошли к посоху! Тех, кто кормит его! Сначала их!
Один из бурых слуг обернулся, коротко кивнул, и мой приказ пошёл по кругу.
С этого момента бой перестал быть бойней и снова стал войной.
Двое слуг приняли на себя кабана, трое рванули сквозь крыс к ближайшему оленю-ритуалисту. Тот даже не успел поднять рога. Ему разрубили шею, и в тот же миг сразу три мёртвые крысы, которые уже начали шевелиться, снова безжизненно осели в грязь.
Вот оно.
Я бросился туда, где ещё миг назад поднялся павший кабан. Убивать ожившего было бессмысленно, пока жрец жив. Значит, сначала — жрец. Я врезался в строй крыс, выбил одну ударом плеча, вторую рассёк снизу вверх, третью пнул в морду. За ними стоял молодой олень, весь в зелёных узорах. Он увидел меня слишком поздно.
Я отрубил ему руку вместе с посохом.
Свет погас.
Оживший кабан, который уже тянулся к горлу моего слуги, рухнул как мешок мяса.
— Ещё! — заорал я. — Так их! Так!
Теперь уже и лесные твари почувствовали перемену. Их атака начала ломаться. Крысы всё ещё стреляли, кабаны всё ещё лезли вперёд, но то, что падало, уже не всегда вставало обратно. Им пришлось оттягивать всё больше оленей к вождю, чтобы удерживать посох, а это означало, что на поле становилось меньше тех, кто поднимал мёртвых.
Мы нащупали слабое место.
И тогда враг ответил.
Два кабана, до этого дравшиеся на переднем крае, вдруг отступили, схватили нескольких крыс и оленей за шкирки, раскрутились всем телом, как гигантские пращи, и швырнули их прямо ко мне.
Я успел пригнуться только от первой туши.
Второй олень врезался мне в плечо, сбил с шага.
Три крысы упали почти одновременно с разных сторон.
Ещё несколько — сверху.
Меня отрезали от своих одним безумным, звериным приёмом. Пока мои слуги вязли в общей мясорубке, я оказался в отдельном круге смерти.
Передо мной приземлились два оленя и с десяток крыс.
Один из оленей был в эльфийском черепе.
Я узнал его сразу.
Тот самый. Тот, кто снял с меня броню. Тот, кто забрал статуэтку Оберона. Тот, кто гнал меня в логово как добычу, а не как врага.
На поясе у него статуэтки уже не было.
Значит, она у корня. Или у вождя.
— У-б-и-т-ь, — коротко произнёс олень с эльфийским черепом.
Крысы вскинули луки.
Я приготовился к боли.
Но стрелы не долетели.
Одна ушла в сторону, будто её отбили в воздухе.
Вторая раскололась.
Третья звякнула о чужой клинок.
Я моргнул.
И только тогда увидел зелёных.
Они были вокруг меня всё это время. Почти невидимые в дыме, в тенях, в крови, в хаосе, распластанные у самой земли и среди трупов. Теперь они открылись ровно настолько, насколько было нужно. Один бил по стрелам коротким кривым ножом. Второй подставлял древко копья. Третий уже прыгнул на крысу сбоку и вцепился ей в горло.
Они не исчезли.
Они ждали.
И подстраховали меня именно тогда, когда нужно было.
Я сам не заметил, как улыбнулся.
— Теперь это мои слова, — сказал я и перехватил меч крепче.
Зелёные сорвались вперёд.
Круг вокруг меня треснул.
Я не стал тратить ни секунды на красивый бой. Сначала убил обычного оленя — того, что стоял чуть ближе и уже начинал тянуть силу к посоху. Один шаг, резкий выпад, клинок под рёбра, разворот — и он рухнул.
Олень с эльфийским черепом зашипел.
Его оружием был длинный костяной клинок, вытесанный, кажется, из того же эльфийского останка, что и маска. Он ударил быстро, зло, сверху вниз, целя в лицо. Я поймал удар на меч, но сила в нём была бешеная. Меня продавило на полшага.
Он помнил, как я стоял перед ним голым и беспомощным.
Но теперь всё было иначе.
Он ударил снова — в шею, потом в живот, потом резко уводом в бедро. Я еле успел отскочить. Костяной клинок чиркнул по кирасе и сорвал один из ремней. Олень рванулся ближе, пытаясь вцепиться рогами и навалиться телом, как зверь, а не как воин.
Я дал ему подойти.
Ровно настолько, насколько нужно.
Поймал его локтем в грудь, отбил маску в сторону, шагнул внутрь и ударил снизу, коротко, без замаха. Меч вошёл ему под подбородок, но не глубоко. Олень дёрнулся, отпрянул, зашипел мне прямо в лицо, и я увидел в дырах эльфийского черепа не благородство и не древнюю мудрость, а только лютую, животную ненависть.
— Я... у-б-ь-ю т-е-б-я... — просипел он.
— Может, в другой раз, — ответил я. — Но не сегодня.
И рубанул поперёк шеи.
Голова в эльфийском черепе слетела не сразу. Кость скрежетнула о лезвие, будто не хотела отпускать. Но второй рывок сделал своё.
Тело рухнуло.
Я схватил голову за рог, развернулся и швырнул её к подножию пьедестала, прямо к копытам оленя с бородкой.
Череп прокатился по камню и остановился у его трона.
На миг всё вокруг будто бы замерло.
Потом я рявкнул:
— Никого не щадить! Убить всех! И принести мне голову этого бородатого ублюдка!
Мои слуги услышали.
И зелёные услышали.
И даже лесные твари услышали.
После этого бой стал ещё страшнее.
Потому что теперь дрались уже не за выживание, а за перелом.
Мои слуги начали сознательно рвать строй врага, вытаскивать оленей из-под прикрытия крыс и кабанов. Зелёные били из теней, коротко и точно, словно сами были частью этого логова, только отвернувшейся от хозяина. Я рубил то, что успевало подняться, и шёл вперёд через трупы, кровь и рваные куски коры, потому что теперь видел цель.
Не к корню.
К вождю.
Я уже знал, что просто добраться до четвёртого корня и ударить по нему нельзя. Пока жив этот олень с бородкой, пока его посох пьёт силу узла, весь корень будет защищать своё логово. Значит, сначала — он.
Казалось, что бой длился целый день.
На самом деле, может, прошло меньше. Или больше. В логове лесных тварей время давно потеряло смысл. Были только волны. Волна крыс. Волна кабанов. Волна оживших трупов. Волна тех, кто ещё дышал. Я уже не чувствовал пальцев. Кираса висела криво. Один зелёный умер, прикрывая меня от стрел. Двое моих слуг полегли у пьедестала. Один кабан ухитрился раскроить другому слуге голову даже после смерти, когда уже дёргался в последних судорогах. Всё смешалось в одну непрерывную, вязкую, звериную резню.
Но в какой-то момент я понял, что визгов стало меньше.
Стрел — меньше.
Шагов вокруг — меньше.
Я поднял голову.
Передо мной, в нескольких шагах, остался только олень с бородкой.
Всё остальное вокруг лежало мёртвым или умирало. Кто-то ещё добивал крысу в стороне. Кто-то хрипел. Кто-то полз. Но целого строя больше не было.
Мы дошли.
Я сжал меч и сделал шаг вперёд.
Олень с бородкой не выглядел побеждённым. Да, вокруг него валялись его же твари. Да, голову правой руки он только что получил под ноги. Да, его ритуал захлебнулся кровью собственного племени. Но в его глазах не было паники.
Только усталая, тонкая улыбка.
Посох в его руках по-прежнему светился.
Точнее — не светился уже, а тлел глубже и злее. Не так ярко, как в начале, но тяжелее. Я увидел, как от четвёртого корня к посоху ещё тянутся нитки зелёного света. Не обильные. Последние. Но тянутся.
— Всё, — сказал я, подходя ближе. — Теперь ты один.
Он засмеялся. Тихо. Почти ласково.
И от этого смеха мне стало хуже, чем от любого крика.
— Н-е-т, — протянул он. — Т-е-п-е-р-ь... в-р-е-м-я.
Я нахмурился.
— Что?
Олень с бородкой ударил посохом в камень.
И прохрипел:
— П-л-а-н... «Б».
Сначала я подумал, что он зовёт новую волну.
Из тьмы и правда появились новые твари: крысы, ещё несколько оленей, два кабана.
Но уже в следующий миг я понял, что дело не в них.
Один из кабанов тащил на плече чёрную железную спицу — длинную, тяжёлую, будто вырванную из какого-то древнего механизма.
Второй волок за собой цепь.
И шли они не ко мне.
Они шли к колесу у закрытой двери, рядом с четвёртым ярусом пьедестала.
К той самой двери, на которую я раньше смотрел, но до которой не мог добраться в этой бойне.