- -
- 100%
- +
Тогда для меня это стало настоящим праздником – он снова начал мне доверять! Казалось, худшее позади. Вскоре он поехал на одну из многочисленных встреч юных дипломатов и встретил её – свою вторую девушку. Однако о ней он молчал долго. Слишком долго. Позже я понял почему: в нем все еще жила уверенность, что я невольно стал причиной его первого разрыва. Видимо, в его глазах я превратился в своего рода «венец безбрачия», роковую фигуру, способную разрушить его счастье. Он словно ждал подвоха, проверял меня на прочность.
Но однажды, спустя какое-то время, он все же показал ее фотографию. Я посмотрел. Молчал. Знал по опыту: любое мое слово, даже самое нейтральное или одобрительное, могло быть истолковано превратно и вызвать новый взрыв. «Молчи, – шептал внутренний голос, – просто молчи». Но в голове, вопреки осторожности, пронеслось: «Черт… а вкус у него действительно отменный». Девушка на фото выглядела очень привлекательно.
Позже, движимый обычным любопытством (и, возможно, желанием понять, что же в ней такого особенного), я нашел ее профиль через общих знакомых. Убедился: она казалась не только красивой, но и милой, открытой. Ничего плохого сказать о ней я не мог. Казалось бы, все хорошо? Но он каким-то образом узнал о моем «расследовании». Ни слова упрека не прозвучало, однако между нами вновь легла тень недоверия, и он снова отдалился. Стало ясно: призрак прошлого все еще бродил между нами.
Их отношения, впрочем, закончились сами собой, без моего мифического вмешательства. Причина была банальной и непреодолимой – расстояние. Такие связи редко выдерживают испытания километрами, они часто просто выгорают, как свеча на сквозняке. Но что меня удивило и даже тронуло: даже после расставания, в те редкие моменты, когда мы еще общались, он отзывался о ней с неподдельной теплотой и сожалением. В этом была какая-то горькая ирония: первую девушку он проклинал, вторую – вспоминал с нежностью, хотя я, его «злой рок», не был причастен ни к началу, ни к концу их истории. Так закончилась эта глава – тихо, без громких скандалов, но с осадком невысказанного и не до конца исчезнувшего недоверия…
Часть 4
Мой друг
С ней он познакомился почти намеренно – искал себе девушку, как бы странно это ни звучало. И снова мне не рассказал сразу. Но тайное стало явным – невесть как я прознал об этом новом увлечении. Долгое время я не знал, где она учится, где живет. Пока однажды не увидел их вместе неподалеку от нашего района. «Совпадение», – подумал я тогда. Мало ли. Но такие «совпадения» стали повторяться.
Затем, под некими «психологическими пытками», он наконец сознался: она учится там же, где и я. Неудивительно, что я начал расспрашивать знакомых и друзей: кто она? В моей пароллели? какие у нее отметки? Что за человек? Он, разумеется, узнал о моих «расследованиях» и вынес вердикт: «К ней близко не подходи и не разговаривай».
Но жизнь распорядилась иначе. Прошло время, и она сама подошла ко мне. Сказала, что он много про меня рассказывает – даже то, что я предпочел бы оставить в рамках наших личных бесед. Я спросил его об этом. Ответ был циничен и мгновенен: «Ну ты же это уже прожил». Помолчав, я плюнул на это – что еще оставалось? Но его это только разозлило: раз я знаю детали – значит, говорил с ней.
Мы с ней начали понемногу общаться. Сначала – случайные встречи на перерывах. Разговоры – только о нем, о том, какой он «классный». Потом стали видеться специально – просто поговорить: о жизни, учебе, работе. Его это бесило, но ей, кажется, нравилось его злить. Когда мы с ним встречались после пар или допоздна, он приходил весь в следах от укусов. «Видно, действительно любят друг друга», – мелькнуло в голове. Ведь такое недопустимо без сильных чувств.
Так прошло несколько недель. Наше общение с ней вышло за рамки встреч – началась переписка. Однажды, балуюсь, я нарисовал его в мультяшном стиле: голый по пояс, с красивыми синими солнцезащитными очками (да, у меня странные хобби). Отправил ей фотку рисунка – просто дурачился, ничего сверхъестественного. Ничто не предвещало беды.
А потом наступил канун его дня рождения. Он звал нас. Я был загружен в гимназии, она – на работе. Мы сказали, что вряд ли вырвемся. Она, однако, взяла отгул, отработав смену раньше. Я же до последнего был уверен, что не смогу – подарок (черная рубашка, о которой он мечтал) ждал своего часа. Но она написала мне: «Он считает тебя единственным настоящим другом. Без тебя день рождения будет не тем». До этого мне и в голову не приходило, что я для кого-то могу быть настолько важен. Она настояла – и я вырвался.
Ее подарок поразил: что-то вроде совместного фотоальбома и огромный рукописный текст. До сих пор поражаюсь, сколько труда и любви было вложено в эту, казалось бы, простую бумажку. Ему все искренне понравилось.
Но настал час «икс». Мы разговорились, и кто-то из нас упомянул ту самую картинку. Он отвел нас в отдельную комнату и потребовал показать переписку. Его глаза буквально налились кровью. Видеть его в таком невменяемом состоянии из-за шуточной картинки, где он был изображен не то чтобы реалистично... В тот момент стало ясно: мне лучше уйти. Но она шепнула: «Останься, поговори с ним, он просто не понял». Я остался.
Разговора не вышло. Был длинный, гневный монолог. Если отбросить всю нецензурщину и поток сознания, суть сводилась к сухому: «Ты меня разочаровал. Ты мне больше никто».
Это было страшно, ведь я его считал своим единственным другом, человеком которому я могу доверять. Следующий день пролетел для меня в одно мгновение, как в кошмарном сне. Потом я решил приехать к нему. Купил сладостей, небольшой подарочек – знак примирения – и на первом же автобусе рванул к его дому.
Долго стоял у подъезда, слушая, как «динозаврикам больно» (его любимая фраза, означавшая полное погружение в обиду). Минут тридцать, наверное. Пока меня не заметили соседи. Начали спрашивать, к кому я, что тут делаю. Только тогда он вышел и, не глядя, пригласил к себе. В квартире я снова выслушал тираду о предательстве доверия. Потом мы молча вышли и пошли к остановке.
Этот день я помню где-то на 40% – как после крепкой стопки той самой русской классики. А дальше – все как в густом, беспамятном тумане…
Часть 5
Разлом
Мы не общались около полутора месяцев. Затем он написал. Объяснил молчание просто: я, якобы, не хотел. О доверии, конечно, речи уже не шло и быть не могло – слишком много трещин, слишком много обидного было сказано. Но мне, честно, хватало тогда и простого, пусть даже натянутого, общения. Хватало хоть какого-то присутствия его в моей жизни, пусть и в таком урезанном, искалеченном виде.
Затем началась мучительная череда попыток и откатов. Я, стараясь наладить хоть какой-то контакт, писал первым, затевал разговор. Иногда он откликался, и на день-два возникала видимость диалога – робкая, осторожная. Но это никогда не длилось дольше. Максимум два дня – и снова наступало ледяное молчание. Глухая стена. Каждая такая попытка оставляла горький осадок.
Все больше времени проходило в этом тягостном безмолвии. И с каждым таким периодом молчания мы отдалялись друг от друга все сильнее и необратимее. То, что когда-то было крепкой дружбой, превращалось в воспоминание, в призрак, который уже не мог вернуть былую форму. Между нами росла пустота, заполненная невысказанным и нежеланием слышать.
С Настей же все иначе. Мы сохранили хорошие отношения, по-настоящему дружим, общаемся открыто и без того тяжелого груза подозрений и ревности, что отравил мою дружбу с ним. Это контраст – живое доказательство, что проблема была не во мне изначально.
Не знаю, есть ли у него сейчас кто-то. Не знаю, счастлив ли он. Но я искренне надеюсь, что да. Надеюсь, что без меня, без этого груза прошлых обид и недоверия, ему действительно легче дышится и лучше живется. Как ни горько это осознавать.
А я… Я постепенно учусь жить в этой новой реальности, где его больше нет рядом. Учусь заполнять ту пустоту, что он оставил. И знаете что? Вроде начинает получаться. Медленно, с оглядкой, но получается. Жизнь, вопреки всему, берет свое.
Глава 3
О ней я думаю всегда
Часть 1
Морской бриз в пустыне
Мы познакомились, когда она пришла в наш класс. Тогда я и представить не мог, что один человек способен перевернуть всю мою жизнь с ног на голову. Мои дни были расписаны как нотная тетрадь: школа – дом – домашка – ужин – сон. Ровно, предсказуемо, без сучка без задоринки. Будущее казалось прямым, как стрела, но лишенным неожиданных поворотов.
Сначала я просто предложил ей сесть за одну парту. Уже не помню, согласилась ли она тогда или просто кивнула – детали стерлись. Но помню ощущение: что-то щелкнуло.
А потом, спустя несколько недель, случилось невероятное. Она и ее новая подруга (кстати, та самая, с которой мы учились с первого класса) позвали меня гулять. После школы. Для меня это было как гром среди ясного неба. Мой железный распорядок треснул по швам. "После школы я иду домой" – это было аксиомой, не требующей доказательств. А тут – гулять? В светлое время суток? Без учебников?
Она ворвалась в мой угрюмый, распланированный мир как яростный вихрь. Стала тем самым морским бризом, что наконец настиг иссушенную солнцем пустыню моей рутины. Я согласился. Ошеломленный, сбитый с толку, но – согласился.
Мы пошли и сели в первом же дворе. Говорили… О чем? Память щедро сохранила чувство легкости, внезапно распахнувшейся двери в новый мир, но украла сами слова. Помню только: солнце казалось ярче, воздух – свежее, а время потеряло свою власть. Часы слились в один счастливый, звенящий миг. Я был по-настоящему счастлив. Впервые.
Затем началась переписка. И тут открылась моя ахиллесова пята: я абсолютно не умел общаться с девушками. Никто не учил, не подсказывал – приходилось пробираться наугад, спотыкаясь на каждом шагу. Учиться на собственных, подчас нелепых и болезненных, ошибках. И усваивал уроки не сразу. Порой на осознание глупости или неверного тона уходили недели, а то и месяцы. Я был медленным учеником в самой важной науке – науке быть рядом.
Теперь-то я вижу все те давние ошибки с мучительной ясностью. Вижу, где был глух, где резок, где пропустил самое важное. Знаю, какие слова нужно было сказать, а какие – промолчать. Но безжалостное время не знает обратного хода. Ты понимаешь всё, когда исправить уже ничего нельзя. И этот груз осознания – самый тяжелый.
Часть 2
Начало конца?
Её я узнал бы из миллиона. Узкое, немного худощавое лицо, светлые волосы, голубые глаза и невероятно нежная, фарфоровая кожа. А еще – её запах. Неповторимый, тонкий аромат, в котором смешались полевые ромашки и что-то сладкое, может быть, алая роза. Уверен, именно это и зацепило меня по-настоящему.
Казалось сказкой просто находиться рядом. Каждый раз, когда она звала гулять, внутри у меня начинался настоящий праздник: сердце колотилось, а душа пела. Постепенно у нас образовалась своя компания, с которой мы постоянно куда-то ходили. Не передать словами те чувства, что я испытывал в её обществе.
Но внутри всегда сидела мысль: я недостоин. До последнего был уверен, что такой человек никогда не обратит внимания на такого, как я. Моя самооценка была ниже плинтуса. Я постоянно извинялся перед ней даже без повода, принижал сам себя в душе, пытался казаться «меньше». Она, к её огромной чести, пыталась мне помочь: убеждала не винить себя по пустякам, даже заставляла хвалить за мелкие достижения. В моём мире наступила весна.
Длилось это, увы, недолго. Два года моих нелепых, робких попыток намекнуть на нечто большее, чем дружба, ни к чему не привели. Я уже почти смирился: ладно, так тому и быть, останемся просто друзьями. Лучше так, чем ничего.
Но однажды мы были в гостях у её подруги. Велись как обычно – много смеялись, подкалывали друг друга, были на одной волне. Для нас это было нормой, а со стороны, видимо, смотрелось иначе. Её подруге наша близость показалась подозрительной. «Так себя ведут только парочки, – вдруг заявила она. – Вы уж определитесь: либо встречайтесь, либо не устраивайте тут романтическую историю при всех».
Была ли это ревность? Или может Ника сама попросила её это сказать, чтобы подтолкнуть меня? Теперь мы уже никогда не узнаем.
Под давлением и нахлынувшей внезапной надеждой мы выбрали первый вариант. Казалось, сказка наконец стала реальностью.
Часть 3.
Промежуток рая
Мы начали встречаться тринадцатого числа — что, по всем законам суеверий, стало «лучшим» решением. Ирония судьбы, чёрный юмор вселенной. Но даже за тот крошечный отрезок, что мы были вместе, мне хватило, чтобы понять: она для меня слишком идеальна. И я всё ещё убеждён в этом.
В те дни я жил на износ: уходил из дома затемно, а возвращался глубокой ночью. Усталость была тяжёлой, мокрой шинелью, под грузом которой я просто падал на кровать, не в силах пошевелиться. Однажды я и вовсе заснул в одежде — в помятой футболке и джинсах. Проснувшись утром, я поймал своё отражение в зеркале: помятый, с красными глазами, похожий на бродягу после ночёвки в подъезде. И в этот самый миг телефон тихо вздохнул. Сообщение от неё: «Привет, ну как ты?»
Сердце в груди взорвалось бешеной, ликующей дробью. Оно выстукивало одно слово: «Ура!». У нас всё в порядке. Она помнит. Она спрашивает.
И хорошие новости на этом не закончились. У меня как раз был выходной — редкая, драгоценная щель в каменной кладке моих будней. Значит, мы могли куда-нибудь пойти. Вместе. Я слышал, что вышел какой-то новый фильм — странная романтическая комедия с философским подтекстом. Идеально. Мы договорились.
И этот день сложился, как идеальный пазл. Всё было гораздо лучше, чем я мог представить. Мы смеялись над глупыми шутками в титрах, делились одним попкорном, и её плечо иногда, случайно, касалось моего. В полумраке кинозала её профиль казался вырезанным из лунного света. Мы шли потом по вечерним улицам, и фонари растягивали наши тени, то соединяя, то разрывая их. Говорили обо всём и ни о чём. В тот миг мир, обычно такой жёсткий и угловатый, стал вдруг мягким и обтекаемым.
Но это был лишь короткий промежуток рая — яркая, но хрупкая иллюминация в темноте. Потом, будто по какому-то неумолимому закону тяготения, всё снова поползло вниз. Началось медленное, мучительное отдаление. Сообщения становились реже, встречи — короче, паузы между словами — длиннее. Исчезла та лёгкость, то электричество понимания, которое было в день кино.
Мы перестали общаться. А потом — просто расстались. Без громких сцен, без последних объяснений. Просто тихо закрылась дверь, в которую на мгновение пробился такой ослепительный, такой обманчивый свет.
Глава 4
Кто как живет
Часть 1
Одиночество на вершине
Почему человек клянется в вечной верности, а затем отступает самым наглым и бессовестным образом, при этом искренне не считая себя предателем? Над этим вопросом я бьюсь годами. Моя гипотеза: они действительно не знают. Не осознают. А тех, кто осмелится назвать их поступок предательством, объявляют сумасшедшими или неадекватными. Именно в этом слепом пятне сознания, в бегстве от груза ответственности, и кроется корень зла.
Человек, предающий, часто создает в своей голове альтернативную реальность. Он совершает когнитивный диссонанс — мучительное противоречие между образом "я хорошего" и поступком "я плохого". Чтобы снизить дискомфорт, включаются мощные защиты: рационализация ("Они сами виноваты", "У меня не было выбора", "Это для общего блага") и проекция ("Это они меня предали/не поняли/сдерживали"). Самообман становится щитом для хрупкого эго. Признать себя предателем — значит разрушить собственный положительный образ.
И вот он уже мчится вперед, сметая все на своем пути, не замечая, как стираются лица друзей, как рвутся нити близости. Он уверен: это и есть подвиг. Движение к успеху, самореализации, "лучшей жизни". И в каком-то извращенном смысле он прав – подвиг совершается. Но исключительно эгоцентричный, нарциссический: "Смотрите, я смог!", "Я доказал себе, что достоин большего!". Цель оправдывает средства, а люди становятся разменной монетой или препятствием.
И когда он, запыхавшись, достигает желанной "вершины" и пытается оглянуться – друзей нет. Они остались далеко внизу, на той тропе, с которой он их сбросил или забыл. И помочь им подняться он не может – не только физически, но и морально: связь разрушена, доверие мертво.
Конечно, вокруг него теперь другие – "близкие" друзья, влиятельные знакомые. Но эта близость – фальшивка. Это чаще всего отношения по расчету, транзакционные связи, построенные на взаимной выгоде или статусе. Инструментализация отношений – вот цена его "подвига". Вместо глубины – поверхностность. Вместо доверия – осторожность. Вместо любви – полезность. Иллюзия заменяет подлинность.
Предательство – это не всегда злой умысел. Чаще – слабость духа, помноженная на страх посмотреть правде в глаза, гипертрофированный эгоизм, замаскированный под прогресс, и фундаментальная неспособность нести ответственность за боль, которую причиняешь другим. Они бегут не только от тех, кого предали, но и от собственной тени – от того разрушительного осознания, которое может сломать их тщательно выстроенный фасад "успешного и достойного человека".
Часть 2
О цене и ценности
Я всегда считал: любая профессия достойна уважения. Нет «недостойных» специальностей – есть лишь наше высокомерное непонимание того, как хрупок мир без этих рутинных, но жизненно важных дел.
Слишком часто люди с высшим образованием свысока смотрят на тех, кто ушел после девятого класса: на сварщиков, сантехников, уборщиков. Они ставят клеймо «неудачников», забывая простую истину: без этих «неудачников» наша цивилизация рухнет в считанные дни.
Сварщики? Без их искр и мастерства не было бы ни теплиц, кормящих нас зимой, ни трубопроводов, несущих тепло и топливо, ни каркасов небоскребов. Они буквально скрепляют мир, в котором мы живем.
Сантехники? Представьте на миг жизнь без них: водоснабжение захлебнется, канализация переполнится, а комфорт, который мы считаем само собой разумеющимся, испарится за. Они – невидимые врачи наших домов, поддерживающие жизненно важные «артерии» и «вены» зданий.
Уборщики? Без их ежедневного, часто незаметного труда мы бы тонули в грязи, мусоре и болезнях. Они – первые защитники гигиены и порядка, на чью работу мы обращаем внимание, лишь когда ее нет.
Парадокс в том, что многие «образованные» искренне не осознают эту зависимость. Они уверены, что их диплом – пропуск в элиту, дающий право свысока судить тех, кто «пачкает руки». «Я работаю головой, – думают они, – моя усталость благороднее. Мне не надо лезть в грязь или гнуть спину 10 часов подряд».
Но попробуйте-ка сами! Попробуйте прожить день в их ботинках: согнувшись над раскаленным металлом, пробивая засор в ледяной воде под раковиной, отдраивая въевшуюся грязь после сотен ног. Выдержит ли ваше тело? А дух? Ответ, как верно замечено, остается открытым. Умственный труд изматывает нервы, физический – выжимает тело до капли. Сравнивать их – бессмысленно и жестоко. Оба нужны. Оба достойны уважения и достойной оплаты.
Конечно, кто-то скажет: «Их же никто не заставлял бросать учебу! Они сами выбрали свой путь!» И в этом есть доля правды. Но лишь доля. Чаще всего за этим «выбором» стоит не лень или глупость, а суровая банальная нехватка денег. Когда семья едва сводит концы с концами, когда надо помогать родителям или рано самому становиться кормильцем – о долгих годах учебы в вузе приходится забыть. Нелюбимая работа становится не выбором, а необходимостью выжить.
И вот здесь рождается главный вопрос: разве это делает их труд менее важным? Разве это дает нам право ставить на них клеймо? Нет. Настоящая «образованность» проявляется не в дипломе, а в способности видеть ценность каждого, в уважении к чужому труду, какой бы пот он ни стоил. Пока мы этого не поймем, общество будет оставаться разделенным на «элиту» и «обслугу» – и все мы от этого только проиграем.
Часть 3
Прочнейшая цепь
Если присмотреться, общество — это гигантская, бесконечно сложная машина. И каждый человек в ней — не винтик, нет. Это звено в цепи. В цепи, которая тянется через века, города, профессии, судьбы. Её прочность — в соединении. В том, что одно звено держит другое. Я долго считал себя выпавшим, ненужным, болтающимся где-то на обочине этого механизма. Пока не увидел свою собственную цепь.
Она не блестит, не сделана из титана и не ведёт к вершинам власти. Она простая, человеческая. И её звенья — это те, кто остался.
Это звено, которое звонит в два часа ночи, потому что приснился кошмар, и ему нужно услышать живой голос. Не вопрос «Что случилось?», а констатацию: «Я здесь. Я слушаю. Ты не один».
Это звено, которое появляется на пороге с сумкой продуктов, когда ты заболел и никому об этом не сказал, но оно — почувствовало.
Это звено, которому можно отправить абсурдный, глупейший мем без единого слова пояснения, и получить в ответ пять кричащих со смеху эмодзи. Потому что контекст — это годы, а не объяснения.
Это звено, которое молчит рядом, когда говорить не о чем и не нужно. И это молчание не давит, а лечит, как тишина в горах.
Я называл их «просто знакомыми». Я был слеп. Самая прочная цепь строится не из громких клятв, а из тихих присутствий. Не из обещаний «быть всегда», а из простого «быть сейчас», когда это нужно больше всего.
Кого-то воспитали звездой, кого-то — солдатом, кого-то — функцией. Но наступает момент, когда все эти роли облетают, как старая краска. И под ней оказывается простой человек. Уставший. Неуверенный. Ищущий тепла и смысла.
И тогда вся эта огромная машина мира, со своими вершинами и пропастями, меркнет перед одной простой истиной. Главное — не то, кем тебя считают, и даже не то, кем ты сам себя считаешь. Главное — кого ты держишь за руку, когда темно. Чьё дыхание слышно в тишине твоего страха. Чей смех отзывается эхом в твоей пустоте.
Я не стал сильнее. Я стал связаннее. И в этом — вся разница. Сила ломается под грузом обстоятельств. А связь — растягивается, принимает удар, иногда даже скрипит, но — держит. Потому что нагрузка распределяется между звеньями. Мне не нужно нести всё в одиночку. Достаточно знать, что моя цепь — рядом. И пока она цела, я не исчезну. Я буду колебаться, падать, сомневаться. Но я не сорвусь в бездну. Потому что где-то там, в темноте, другие руки крепко держат свою часть нашей общей, невидимой, прочнейшей цепи.
И эта цепь не ведёт на вершину, где одиноко и ветрено. Она стелется здесь, в долине обычных дней, среди таких же, как я, звеньев. И в этом — её главная ценность. Её цель — не вознести, а удержать. Не выделить, а соединить. И в этом соединении, в этой скромной, неприметной сетке взаимной поддержки, я, наконец, обрёл не славу, а нечто большее — причал. Место, куда можно вернуться, когда в море жизни кончаются силы. Место, где тебя не спросят, каких вершин ты достиг. Тебя просто спросят: «Жив? Цел? Ну и слава богу». И нальют чаю. Самого обычного. Самого лучшего на свете.
Вот и весь секрет. Вся мудрость. Не в том, чтобы стать звеном в самой блестящей цепи. А в том, чтобы осознать свою. И беречь её. Потому что это — единственное настоящее богатство. Богатство, которое не сгорает, не обесценивается и не остается за бортом, когда приходит шторм.
Часть 4.
Бесконечное эхо
В детстве я думал, что люди рождаются цельными, как мраморная глыба. Взрослый — это завершенная статуя, отполированная временем до идеального блеска. Ошибка была в самом этом представлении. Человек — не статуя. Он — река. И каждый встреченный нами оставляет в нашем течении свой след — одни руслом, другие — плотиной, третьи — ядовитым стоком, отравляющим воду на многие километры вниз.
Это странное ощущение — смотреть в зеркало и видеть не только свои черты. Видеть его насмешливую полуулыбку в уголке своих губ, когда ты говоришь что-то циничное. Слышать её интонацию в собственном утешении. Замечать, как твои жесты иногда повторяют его резкие, отрывистые движения. Мы — невольные архивы тех, кто прошёл через нашу жизнь. Они живут в нас как бесконечное эхо, как призраки манер, слов, реакций.
И самый страшный вопрос не в том, какие следы оставил ты. А в том, какие следы ты несешь дальше. Станешь ли ты руслом, по которому потечет чья-то жизнь, наполнив её чистотой и силой? Или превратишься в ту самую плотину, сдерживающую чужой поток из страха, что он затопит твои собственные берега? А может, станешь отравленным источником, передавая дальше боль, которую когда-то в тебя влили, оправдываясь тем, что «так было с тобой, значит, и другим не помешает»?