7 лучших историй для мальчиков

В нескольких шагах от ранчо была вырыта яма, очевидно служившая кухней, так как в ней виднелась остывшая зола. Внутри ранчо имелись скамья, убогое ложе из бычьей кожи, котелок, вертел и чайник для приготовления матэ – чая индейцев из настоя сушеных трав, очень распространенного в Южной Америке. Втягивают его в себя, как многие американские напитки, через соломинку. По просьбе Паганеля, Талькав приготовил несколько чашек матэ, и наши путешественники с удовольствием запили им свой обычный ужин, найдя индейский напиток превосходным.

На следующий день, 30 октября, солнце встало в раскаленном тумане и устремило на землю необыкновенно жгучие лучи. Температура в этот день, видимо, была исключительно высока, а на равнине, к несчастью, нигде нельзя было укрыться от зноя. Однако маленький отряд снова храбро двинулся на восток. Несколько раз в пути встречались огромные стада. Не имея сил пастись из-за этой удручающей жары, скот лениво лежал на траве. Сторожей, вернее сказать – пастухов, не было. Одни собаки, привыкшие, спасаясь от жажды, высасывать молоко у овец, сторожили огромные стада коров и быков. Рогатый скот здесь очень спокойного нрава.

К полудню в пампасах начались изменения, которые не могли ускользнуть от глаз, утомленных однообразием этих мест. Злаки стали реже. Вместо них появились тощие репейники и гигантские чертополохи, футов в девять вышиной, которые могли бы осчастливить всех ослов земного шара. Там и сям виднелись низкорослые колючие кустарники темно-зеленого цвета. Как ни казались они невзрачны, а на такой иссушенной почве даже и они были ценны. До тех пор влага, сохранявшаяся в глинистой почве равнины, питала пастбища, и ковер травы был густ и роскошен. Но теперь этот ковер, местами истертый, местами прорванный, обнажил свою основу и обнаружил скудость почвы. Талькав указал спутникам на эти явные признаки возраставшей сухости.

– Я лично ничего не имею против этой перемены, – в заявил Том Остин: – все трава да трава – это в конце концов может и надоесть.

– Да, но там, где есть трава, есть и вода, – отозвался майор.

– О, у нас недостатка в этом нет, – вмешался Вильсон, – да и по дороге мы, конечно, встретим какую-нибудь реку.

Услышь эту фразу Паганель, он, конечно, не упустил бы случая сказать, что между Колорадо и горами аргентинской провинции реки очень редки, но как раз в этот момент географ объяснял Гленарвану одно явление, на которое тот обратил его внимание.

С некоторого времени в воздухе как будто чувствовался запах гари, а между тем до самого горизонта не видно было никакого огня. Не замечалось и дыма – указания на отдаленный пожар. Таким образом, это явление нельзя было объяснить какой-нибудь обычной причиной.

Вскоре запах горелой травы стал так силен, что все, за исключением Паганеля и Талькава, были удивлены.

На вопросы своих друзей географ, всегда готовый объяснить любое явление, поведал им следующее:

– Мы с вами не видим огня, но чувствуем запах дыма. А ведь нет дыма без огня, и эта поговорка так же верна в Америке, как и в Европе. Значит, где-то огонь имеется. Только у этих пампасов такая ровная поверхность, что воздушные течения не встречают здесь никаких препятствий, и запах горящей травы часто чувствуется миль за семьдесят пять.

– За семьдесят пять миль? – недоверчиво переспросил майор.

– Да, именно, – подтвердил Паганель. – Я должен прибавить, что эти пожары охватывают большие пространства и порой достигают значительной силы.

– Кто же поджигает прерии? – спросил Роберт.

– Иногда молния, когда травы очень высушены зноем, а иногда это дело рук индейцев.

– А с какой целью они это делают?

– Индейцы утверждают – не знаю, насколько это верно, – будто после таких пожаров в пампасах лучше растут злаки. Это доказывало бы, что зола удобряет почву. Я же лично думаю, что цель этих пожаров – уничтожить миллиарды клещей, докучающих стадам.

– Но такой энергичный способ может стоить жизни кое-кому из животных, бродящих по равнине, – заметил майор.

– Случается, что иногда сгорают целые стада, но какое это имеет значение при таком громадном их количестве!

– Я забочусь не об индейцах – это их дело, – продолжал Мак-Наббс, – а думаю о путешественниках, которые проезжают через пампасы. Разве они не могут быть застигнуты и охвачены пламенем?

– Как же, как же! – с видимым удовольствием воскликнул Паганель. – Это порой случается, и я лично ничего не имел бы против того, чтобы присутствовать при таком зрелище.

– Это похоже на нашего ученого, – сказал Гленарван. – В своей любви к науке он дошел бы до того, что согласился бы быть сожженным заживо!

– Ну нет, дорогой Гленарван, я ведь прочел Купера, и его «Кожаный Чулок» научил меня, как спастись от надвигающегося пламени. Надо просто вырвать траву вокруг себя по радиусу в несколько саженей. Нет ничего проще. Поэтому-то я нисколько не страшусь приближения пожара и, напротив, всеми силами стремлюсь его увидеть.

Но пожеланиям Паганеля не суждено было осуществиться, а если он и оказался наполовину изжарен, то только благодаря нестерпимо жгучим лучам солнца. Лошади тяжело дышали под влиянием этой тропической жары. Тени можно было ждать только от изредка набегавшего на огненный диск облачка. Тогда всадники, подгоняя лошадей, старались держаться в освежающей тени, которую вместе с облаком гнал вперед западный ветер. Но лошади скоро отставали, и солнце, ничем не заслоненное, заливало новыми огненными потоками иссохшую почву пампасов.

Вильсон, заявляя, что у них есть достаточный запас воды, не принял во внимание неутолимой жажды, терзавшей в течение этого дня путников, а его утверждение, что на их пути наверняка встретится какая-нибудь река, было слишком поспешным. На самом деле не видно было речек (однообразно плоская почва не представляла для них удобных русел), и даже искусственные водоемы, вырытые руками индейцев, и те все пересохли. Видя, что признаки засушливости с каждой милей увеличиваются, Паганель заговорил об этом с Талькавом и спросил его, где рассчитывает он найти воду.

– В озере Салинас, – ответил индеец.

– А когда мы доедем до него?

– Завтра вечером.

Обычно аргентинцы во время путешествий по пампасам роют колодцы и находят воду на глубине нескольких саженей. Но наши путешественники, не имея нужных инструментов, не могли прибегнуть к этому способу. Пришлось ограничиваться уменьшенной порцией воды, и хотя, маленький отряд и не испытывал мучительной жажды, но все же не имел возможности напиться вволю.

Вечером, после перехода в тридцать миль, сделали привал. Все рассчитывали восстановить силы крепким сном, но ночью тучи назойливых москитов и комаров не дали никому покоя. Появление этих насекомых указывало на предстоящую перемену ветра. И действительно, вскоре он изменил направление: стал дуть с севера. А эти проклятые насекомые обычно исчезают из той местности лишь при южном и юго-западном ветре.

В то время как майор спокойно переносил мелкие жизненные невзгоды, Паганель, напротив, негодовал на них. Проклиная москитов и комаров, он сожалел о том, что нет подкисленной воды, которая успокаивала бы жгучую боль от множества укусов. И хотя майор пытался утешить географа, говоря, что надо считать себя уже счастливым, если из трехсот видов насекомых, известных естествоиспытателям им приходится иметь дело только с двумя, Паганель все же проснулся в плохом настроении. Однако, когда отряд на заре собирался двинуться в путь, торопить ученого не понадобилось, так как в этот день предстояло добраться до озера Салинас. Лошади были очень переутомлены. Они чуть не умирали от жажды, хотя всадники, заботясь о них, и урезывали свою собственную порцию воды. Засуха еще больше давала себя чувствовать, а зной при северном, несущем пыль ветре – этом самуме пампасов – казался еще нестерпимей.

Вдруг Мюльреди, ехавший впереди, повернул назад и сообщил своим спутникам о приближении отряда индейцев. К этой встрече отнеслись различно. Гленарвану пришло в голову, что от этих туземцев он, пожалуй, сможет узнать что-нибудь о потерпевших крушение на «Британии». Что касается Талькава, то он отнюдь не был рад встрече с индейцами-кочевниками: считая их грабителями, он старался избегать их.

По его указанию, маленький отряд сгрудился и привел в боевую готовность оружие. Нужно было приготовиться ко всему.

Вскоре показался отряд индейцев. Он состоял человек из десяти, не больше. Это успокоило патагонца. Индейцы приблизились на расстояние каких-нибудь ста шагов. Теперь их легко можно было разглядеть. Эти туземцы принадлежали к тому пампасскому племени, которое в 1833 году разгромил генерал Розас. Рослые, с высоким выпуклым лбом, оливковым оттенком кожи, они являлись прекрасными представителями индейской расы.

Одеты они были в шкуры гуанако и хорька, а вооружение их состояло из копий футов в двадцать длиной, ножей, пращей, болас и лассо. По ловкости, с которой они управляли лошадьми, видно было, что это искусные наездники.

Они остановились шагах в ста от путешественников и стали совещаться, крича и жестикулируя. Гленарван направил к ним своего коня. Но не успел он проехать и двух саженей, как отряд индейцев круто повернул и с невероятной быстротой скрылся из виду. Истомленные лошади наших всадников, конечно, никак не смогли бы их догнать.

– Трусы! – крикнул Паганель.

– Честные люди так быстро не убегают, – прибавил Мак-Наббс.

– Что это за индейцы? – спросил Паганель Талькава.

– Гаучосы.

– Гаучосы, – повторил Паганель, поворачиваясь к своим спутникам, – гаучосы! Тогда нам не стоило принимать всех этих мер предосторожности, ибо бояться индейцев было нечего.

– Почему так? – спросил майор.

– Да потому, что эти гаучосы– безобидные крестьяне.

– Вы так думаете, Паганель?

– Конечно. Они нас приняли за грабителей и потому обратились в бегство.

Гленарван был очень раздосадован тем, что ему не удалось вступить в переговоры с этими туземцами, кем бы они ни были.

– Если я не ошибаюсь, эти гаучосы вовсе не безобидные крестьяне, – заявил майор.

– Что вы! – воскликнул Паганель.

И он с таким жаром принялся спорить по этому этнологическому вопросу, что даже умудрился расшевелить майора, и тот, вопреки своей обычной сдержанности, сказал ему:

– Мне думается, вы неправы, Паганель.

– Неправ? – переспросил ученый.

– Да. Сам Талькав принял этих индейцев за грабителей, а он хорошо знает эти края.

– Ну и что ж? На этот раз Талькав ошибся, – возразил с некоторой резкостью Паганель – гаучосы– мирные землепашцы, люди, занимающиеся скотоводством, и только. Я сам писал об этом в одной брошюре о пампасах, пользующейся некоторой известностью.

– Значит, вы ошиблись, господин Паганель.

– Я ошибся, господин Мак-Наббс?

– Если угодно – по рассеянности, – продолжал настаивать майор, – и вам надо будет внести некоторые поправки в следующее издание вашей брошюры.

Паганель, очень уязвленный тем, что его географические сведения не только подвергаются сомнению, но и становятся предметом шуток, начал раздражаться.

– Знайте, милостивый государь, – сказал он майору, – что мои книги не нуждаются в подобных исправлениях!

– Нет, нуждаются, по крайней мере в данном случае! – возразил Мак-Наббс, также охваченный упрямством.

– Вы, сударь, что-то придирчивы сегодня! – отрезал Паганель.

– А вы что-то сварливы! – отпарировал майор.

Спор неожиданно принял большие размеры, чем этого заслуживал, разумеется, такой незначительный повод, и Гленарван нашел нужным вмешаться.

– Несомненно, – сказал он, – в вашем споре, с одной стороны, есть придирчивость, а с другой – сварливость. По правде сказать, вы оба удивляете меня.

Патагонец, не понимая, о чем спорят два друга, без труда догадался, что они готовы поссориться. Он улыбнулся и спокойно сказал:

– Это северный ветер.

– Северный ветер! – воскликнул Паганель. – При чем тут северный ветер?

– Ну конечно, – отозвался Гленарван, – ваше плохое настроение объясняется северным ветром. Помнится, мне говорили, что на юге Америки он чрезвычайно раздражает нервную систему.

– Клянусь святым Патриком, вы правы, Эдуард! – воскликнул майор и расхохотался.

Но Паганель, не на шутку раздраженный, сдаваться не желал и набросился на Гленарвана, вмешательство которого ему казалось неуместно шутливым.

– Так, по-вашему, сэр, моя нервная система в возбужденном состоянии?

– Конечно, Паганель, и причина этому – северный ветер. Он здесь часто наталкивает людей даже на преступления, подобно северному ветру в окрестностях Рима.

– На преступления? – крикнул ученый. – Так я имею вид человека, собирающегося совершать преступления?

– Я этого не говорю.

– Скажите лучше прямо, что я хочу зарезать вас!

– Ох, боюсь этого! – ответил Гленарван, не будучи больше в состоянии удерживаться от смеха. – К счастью, северный ветер дует лишь в течение одного дня.

Слова Гленарвана возбудили всеобщий хохот.

Паганель пришпорил лошадь и ускакал вперед, желая рассеять в одиночестве свое плохое настроение. Через какие-нибудь четверть часа он уже и не помнил о происшедшем. Так на короткое время ученый изменил своему добродушному характеру, но, как правильно указал Гленарван, причина этого была чисто внешняя.

В восемь часов вечера Талькав, ехавший несколько впереди, сообщил, что они приближаются к желанному озеру. Четверть часа спустя маленький отряд уже спускался по крутому берегу озера Салинас. Но здесь путников ожидало тяжелое разочарование: озеро пересохло.