Мальчик с кучи хвороста

– Половина одиннадцатого, клянусь Юпитером! Ну, скажу, что увлёкся спортом. Во всяком случае, не пожелают же они непременно видеть меня в первый же вечер. Вероятно, ушли спать.

Он прошёл мимо открытых французских окон гостиной.

– Нет, не ушли. По-видимому, все устроились тут очень комфортабельно.

Он увидел своего отца сидящим в своём обычном кресле; мать также сидела на своём месте; у рояля, спиной к окну, сидела незнакомая ему молодая девушка. Сад при лунном свете имел почти божественный вид, и Джорджи повернулся и пошёл между розами, чтобы докурить трубку.

Окончилась прелюдия, и раздался голос, из тех, что в детстве он называл «сливочными» – настоящее, глубокое контральто, и вот что он услышал:

Там, за пурпуровым краем, внизу,Где светит огонь одинокий,Ты знаешь ли путь в ту странуЧрез Озеро Грёз, путь далёкий?В Стране Благодатной забудетСтраданья несчастный больной.Но мы, – горе нам! – нас разбудят,Мы край тот покинем родной:Полисмен наш День нас прогонитДалеко от Города Снов.Там, за пурпуровым краем, внизу,Когда ещё грёзы неясны,Взгляни, о взгляни в ту Страну,Не впустят туда нас, несчастный!Изгнанников, стража вернётНас в Явь из Страны Благодатной.О, горе нам, горе! ПридётЗа нами страж – День безотрадный,Прогонит из Города Снов.

Когда эхо прозвучало в последний раз, он почувствовал, что во рту у него пересохло и что пульс его бьётся непривычно сильно. Экономка, вообразившая, что он упал в пруд и простудился, ожидала его на лестнице, и, так как он не видел её и ничего не ответил ей, она пустила в ход рассказ, который заставил его мать прийти и постучаться в дверь его комнаты.

– Что-нибудь случилось, милый? Гарпер сказала, что ей показалось, будто ты не…

– Нет, ничего. Я совсем здоров, мамочка. Пожалуйста, не приставайте.

Он сам не узнал своего голоса, но это был пустяк в сравнении с тем, что он обдумывал. Очевидно, вполне очевидно, это совпадение было полным безумием. Он доказал это к удовольствию майора Джорджа Коттара, который должен был отправиться на следующий день в город, чтобы послушать лекцию «О способах доставления амуниции во время похода», а когда доказал, то душа и ум, сердце и плоть Джорджи радостно воскликнули: это девушка из «Ущелья Лилии», девушка утреннего континента, девушка «тридцатимильной прогулки», девушка кучи валежника! Я знаю её.

Он проснулся в кресле, окоченевший; при солнечном свете положение не показалось ему нормальным. Но человеку нужно есть, и он сошёл к завтраку, стиснув зубы и взяв себя в руки.

– По обыкновению, опоздал, – сказала мать. – Мой мальчик, Мириам.

Высокая девушка в чёрном подняла глаза, и вся выдержка Джорджи покинула его – как только он понял, что она ничего не знает. Он смотрел на неё хладнокровно и критически. Вот густые, чёрные волосы, откинутые со лба, характерно вьющиеся над правым ухом; вот серые глаза, стоящие довольно близко друг к другу; короткая верхняя губа, решительный подбородок и знакомая постановка головы. Вот и маленький, хорошо очерченный рот, который когда-то поцеловал его.

– Джорджи, милый! – с изумлением проговорила мать, потому что Мириам вспыхнула под его пристальным взглядом.

– Я… я прошу извинения! – задыхаясь, проговорил он. – Не знаю, говорила ли вам мать, что по временам я бываю идиотом, в особенности до завтрака. Это… это семейный недостаток.

Он повернулся и стал рассматривать горячие блюда, стоящие на буфете, радуясь, что она не знает, ничего не знает.

Его разговор во время завтрака походил на речь тихопомешанного; но матери казалось, что она никогда не видала своего сына таким красивым. Как может какая-либо девушка, в особенности Мириам с её проницательностью, не пасть ниц и не поклоняться? Но Мириам была очень недовольна. Никогда в жизни никто не смотрел на неё таким упорным взглядом, и она сейчас же ушла в свою скорлупу, когда Джорджи объявил, что он изменил своё намерение насчёт поездки в город и останется играть в теннис с мисс Ласи, если она не имеет в виду чего-либо лучшего.

– О, я не желаю мешать вам. Я занята. У меня есть дело на все утро.

«Что это сделалось с Джорджи? Отчего он вёл себя так странно? – вздыхая, проговорила про себя мать. – Мириам так чувствительна».

– Вы композиторствуете, не правда ли? Должно быть, это очень приятно, когда к этому есть способности. («Свинья, о, свинья!» – думала Мириам.) Я слышал, как вы пели, когда я возвращался вчера вечером после рыбной ловли. Что-то насчёт «Моря грёз», не так ли? (Мириам содрогнулась до глубины своей оскорблённой души.) Прелестная песня. Что вы думаете о таких вещах?

– Ведь вы только сочинили музыку, милая?

– И слова, мамочка. Я уверен в этом! – сказал Джорджи со сверкающими глазами. (Нет, она ничего не знала.)

– Да, я написала и слова.

Мириам говорила медленно; она знала, что шепелявит, когда нервничает.

– Но как ты мог это узнать, Джорджи? – сказала мать в восторге, словно самый молодой майор в армии был десятилетний мальчик, отличающийся перед гостями.

– Я как-то был уверен в этом. О, мамочка, во мне есть много непонятного для вас. Похоже, что будет жаркий день – для Англии. Не желаете ли поехать верхом после полудня, мисс Ласи? Если хотите, мы можем выехать после чая.

Мириам не могла отказаться, ради приличия, но любая женщина могла бы заметить, что это предложение не вызвало в ней восторга.

– Будет очень хорошо, если вы поедете по Бассетской дороге. Тогда я могу не посылать Мартина в село, – сказала мать, заполняя паузу в разговоре.

Как у всякой хорошей хозяйки, у матери была одна слабость – мания к маленьким стратегическим хитростям, при помощи которых можно было бы поберечь лошадей и экипажи. Родственники-мужчины жаловались, что она обращает их в обыкновенных извозчиков, и в семье существовала легенда, будто она раз, накануне охоты, сказала отцу:

– Если будете убивать дичь вблизи Бассета, милый, и если не будет слишком поздно, не заедете ли вы в село и не купите ли мне вот по этому образчику?

– Я знал, что так будет. Вы никогда не пропустите удобного случая, матушка. Если это рыба или чемодан, я не возьму.

Джорджи рассмеялся.

– Это только утка. Их очень хорошо готовят у Маллета, – просто сказала мать. – Ведь это ничего, не правда ли? У нас будет обед в девять часов, потому что так жарко.

Длинный летний день тянулся, словно целый век; но, наконец, на лужайке подали чай и появилась Мириам.

Она очутилась в седле прежде, чем он успел предложить ей помощь, вскочив легко, как ребёнок, садившийся на пони, чтобы отправиться на прогулку в тридцать миль. День продолжал быть безжалостным по-прежнему. Джорджи три раза сходил с лошади, чтобы взглянуть на камни, будто бы попавшие в ногу Руфуса. При ярком свете нельзя сказать даже простых вещей, а то, что надумал сказать Джорджи, было не просто. Поэтому он говорил мало, и Мириам испытывала чувство не то облегчения, не то презрения. Ей было досадно, что это большое, несносное существо знает, что слова вчерашней песни написаны ею; хотя девушка может распевать вслух о своих самых затаённых фантазиях, она не любит, чтобы их попирали филистимляне-мужчины. Они приехали на маленькую Бассетскую улицу с домами из красных кирпичей, и Джорджи необыкновенно хлопотал при укладке утки. Она должна быть положена в такой-то свёрток и так-то привязана к седлу; было уже восемь часов, а они были за несколько миль от обеда.

– Нам нужно торопиться! – сказала Мириам, соскучившаяся и рассерженная.

– Торопиться некуда; но мы можем проехать по холму Даухед и потом пустить лошадей по траве. Таким образом мы выиграем полчаса.

Лошади вышли на короткую душистую мураву, и тени сгустились в долине, когда они поехали рысью по большому пригорку, который господствует над Бассетом и западной проезжей дорогой. Незаметно езда стала более быстрой, несмотря на попадавшиеся кротовины. Руфус, как джентльмен, был внимателен к Денди Мириам, пока они не поднялись на вершину. Потом они две мили скакали рядом по склону; ветер свистел у них в ушах, сливаясь с ровными ударами восьми копыт и лёгким звяканьем мундштуков.

– О, это было чудесно! – крикнула Мириам, натягивая повод. – Мы с Денди старые друзья, но, я думаю, мы никогда не ездили так хорошо.

– Нет; но раза два вы ездили быстрее.

– В самом деле? Когда?

Джорджи провёл языком по губам.

– Разве вы не помните «тридцатимильной прогулки», со мной, когда «они» гнались за нами, на прибрежной дороге, море было слева – по дороге, идущей к фонарному столбу на дюнах.

Молодая девушка задохнулась.

– Что… что вы хотите сказать? – нервно проговорила она.

– «Тридцатимильная прогулка» и… и все остальное.

– Вы хотите сказать?.. Я ничего не пела о «тридцатимильной прогулке». Я знаю, что не пела. Я не говорила ни одной живой душе.

– Вы говорили о полисмене Дне, и о фонаре на вершине холмов, и о Городе Сна. Все это сходится, знаете… это та же страна… и легко было узнать, где вы были.

– Боже милосердный!.. Сходится… конечно, сходится; но… я была… вы были… О, поедемте, пожалуйста, шагом, иначе я упаду.

Джорджи подъехал к ней и, положив дрожавшую руку под её руку, которая держала повод, заставил Денди идти шагом. Мириам рыдала так, как, он видел, рыдал один тяжело раненный солдат.

– Все идёт хорошо… все идёт хорошо, – тихо проговорил он. – Только… только, знаете, все это верно.

– Верно? Неужели я сумасшедшая?

– Только в том случае, если и я сумасшедший. Попробуйте поразмыслить спокойно минутку. Как мог кто-нибудь знать о «тридцатимильной прогулке» и о том, что она имеет отношение к вам, если бы он сам не был там?

– Но где? Но где? Скажите мне!..

– Там… где бы то ни было… я полагаю, в нашей стране. Помните ли вы, как ехали в первый раз – я хочу сказать, по «тридцатимильной дороге»? Вы должны помнить.

– Все это были сны… сны.

– Да; но скажите, пожалуйста, почему же я это знаю?

– Дайте подумать. Я… мы… не должны были производить шума… ни в каком случае не шуметь.

Она смотрела вперёд, между ушей Денди, ничего не видевшими глазами, сердце её сжалось.

– Потому что «оно» умирало в большом доме? – продолжал Джорджи, снова натягивая повод.

– Там был сад с зеленой и позолоченной решёткой – такой горячей. Вы помните это?

– Как не помнить! Я сидел по другую сторону кровати, пока «оно» не закашляло и не вошли «они».

– Вы! – низкий голос стал неестественно полным и сильным, а широко раскрытые во тьме глаза девушки пристально смотрели на него, как будто желая проникнуть в самую глубь его души. – Так вы этот мальчик – мой мальчик у валежника. И я знала вас всю свою жизнь!..

Она упала головой на шею Денди. Джорджи преодолел овладевшую им слабость и обвил рукой её талию! Голова её упала ему на плечо, и пересохшими губами он стал говорить такие вещи, которые до тех пор считал существующими только в напечатанных романах. К счастью, лошади были спокойны. Она не пробовала отодвинуться, когда пришла в себя, но лежала тихо и шептала:

– Конечно, вы тот мальчик, а я не знала… я не знала.

– Я знал уже вчера вечером; а когда увидел вас за завтраком…

– Так вот почему! Тогда я удивилась. Удивились бы и вы.

– Я не мог говорить раньше. Оставьте вашу голову там, где она теперь, милая. Теперь все хорошо, все хорошо, не так ли?

– Но как это я не знала… после стольких лет? Я помню… о, как многое я помню!

– Расскажите мне что-нибудь. Я присмотрю за лошадьми.

– Я помню, как ждала вас, когда подошёл пароход. Вы помните?

– У «Ущелья Лилии», за Гонг-Конгом и Явой?

– И вы называете так это место?

– Вы сказали мне это название, когда я затерялся на континенте. Ведь вы показали мне дорогу через горы?

– Когда исчезли острова? Должно быть так, потому что я помню только вас. Все другие были «Они».

– И ужасные это были скотины.

– Да; я помню, как я в первый раз показала вам «тридцатимильную прогулку». Вы ездите совершенно так, как тогда. Вы – вы.

– Это странно. То же самое я думал сегодня о вас. Разве это не удивительно?

– Что значит все это? Почему вы и я из всех миллионов людей на свете… почему между нами эта странная связь? Что это значит? Я боюсь.

– Вот что! – сказал Джорджи. Лошади ускорили шаг. Они подумали, что слышали понукание. – Может быть, когда мы умрём, мы узнаем больше, но теперь вот что это значит.

Ответа не было. Что могла она сказать?

По сути дела, они знали друг друга не более восьми с половиною часов, но это было не обычное знакомство. Наступило очень долгое молчание.

– Это второй, – шепнул Джорджи. – Вы помните, не правда ли?

– Нет! – (яростно). – Нет!

– На холмах, в другой вечер – несколько месяцев тому назад. Вы были совершенно такая же, как теперь, и мы шли много миль по той стране.

– Она была пустынна. «Они» ушли. Никто не пугал нас. Я удивляюсь почему, мальчик?

– О, если вы помните это, то должны помнить и остальное. Сознайтесь.

– Я помню многое, но знаю, что этого не делала. Я никогда не делала… до сих пор.

– Вы сделали это, милая.

– Я знаю, что не сделала, потому что – бесполезно утаивать – потому что, действительно, намеревалась сделать это.

– И действительно сделали.

– Нет; только намеревалась; но кто-то прошёл мимо.

– Там не было никого другого. И никогда не было.

– Было – всегда есть. Это была другая женщина – там, на море. Я видела её. Это было двадцать шестого мая. У меня где-то записано.

– А, и вы также записывали свои сны? Странно что-то насчёт другой женщины, потому что я в это время как раз был на море.

– Я была права. Почём я знаю, что вы делали, когда бодрствовали. А я думала, что вы не такой, как все.

– Никогда в жизни вы не заблуждались более. Однако какой у вас характер! Выслушайте меня, милая. – И Джорджи, сам не зная зачем, совершил чёрное клятвопреступление.

– Это… это не из тех вещей, о которых говорят, потому что тогда стали бы смеяться; но, клянусь моим словом и честью, дорогая, меня не целовала ни одна живая душа, кроме родных. Не смейтесь, милая. Я не сказал бы этого никому другому, но это сущая правда.

– Я знала! Вы – вы. О, я знала, что вы появитесь когда-нибудь; но я совершенно не знала, что вы – вы, пока вы не сказали. А вы никогда не интересовались никем, ни на кого не смотрели? Ведь все в мире должны любить вас с той минуты, как увидят вас, мальчик.

– В таком случае они утаили это. Нет; я никогда не интересовался никем.

– А мы опоздаем к обеду – страшно опоздаем. О, как я взгляну на вас при свете, перед вашей матерью и моей?

– Мы будем изображать, что вы мисс Ласи, пока не придёт время. Какой самый короткий срок для жениховства? Что, если бы мы избегли всех хлопот, связанных с помолвкой?

– Я не хочу говорить об этом. Это так вульгарно. Я подумала о том, чего вы не знаете. Я уверена в этом. Как моё имя?

– Мири… нет, не то, клянусь Юпитером! Подождите секунду, я вспомню. Вы не… не можете быть… Те старые рассказы – прежде чем я поступил в школу! Я не вспоминал их с тех пор. Вы не оригинал Аннилуизы?

– Так вы всегда называли меня с самого начала. Вот мы повернули и, должно быть, опоздали на целый час.

– Не все ли равно? Корни уходят так глубоко? Конечно – наверно, так. Мне пришлось-таки ехать с этой противной старой птицей – черт её побери!

– Ха, ха! – смеясь, сказала утка. Помните вы это?

– Да, помню – цветочные горшки на ногах и все остальное. Все время мы были вместе; а теперь я должен проститься с вами до обеда. Наверно, я увижу вас за обедом? Наверно, вы не спрячетесь в свою комнату, дорогая, и не покинете меня на целый вечер? Прощайте, дорогая, прощайте!

– Прощайте, мальчик, прощайте. Обратите внимание на арку. Не давайте Руфусу броситься в своё стойло. Да, я сойду к обеду, но что я буду делать, когда увижу вас при свете!..

Сноски

1

«The buttery» – студенческий буфет. «Butter» – масло, вот почему Джорджи и считает его масляным, жирным.

2

The provost – городской голова.

3

Fag – прозвище, даваемое в английских школах младшим ученикам, исполняющим обязанности слуг у старших.