Отважные мореплаватели
- -
- 100%
- +
– Это палтус, должно быть, а не «клубника». Потяни-ка ещё, авось подастся.
Они разом потянули, и таинственная добыча медленно поднялась.
– Вот так добыча! – закричал Дэн, но крик его перешёл в вопль ужаса: они вытащили из моря труп похороненного двумя днями раньше француза! Крючок зацепил его за правое плечо, и верхняя часть туловища плавала на поверхности воды. Руки покойника были связаны, лица нельзя было различить, оно было разбито. Мальчики в страхе упали на дно лодки и лежали почти без чувств в то время, как труп висел на лесе.
– Это его принесло течением! – сказал Гарвей, дрожащими руками стараясь расстегнуть пояс.
– О, Гарвей! – простонал Дэн. – Отдай ему нож скорее! Он пришёл за ним. Снимай скорее!
– Мне его не нужно, не нужно! – кричал Гарвей. – Но я не могу найти пряжку!
Гарвей силился расстегнуть пряжку и с ужасом смотрел на голову мертвеца, лица которого не было видно под волосами. Между тем Дэн вынул свой нож и перерезал лесу, в то время как Гарвей отбросил пояс далеко от себя. Труп погрузился в воду. Дэн встал со дна лодки. Он был бледен как полотно.
– Он приходил за своим ножом. Другие тоже забрасывали лесу, но он приплыл именно к нам!
– Зачем я только взял этот нож! Он приплыл бы тогда к тебе, а не ко мне, попался бы на твою лесу!
– Это было бы все равно. Мы оба одинаково испугались. О, Гарвей! Ты видел его голову?
– Ещё бы! Я никогда не забуду её. Только знаешь, Дэн, я думаю, его появление здесь не было преднамеренным. Просто его принесло течением!
– Какое течение! Он специально приплыл за ножом. Я сам видел, что его отвезли и бросили в воду за шесть миль отсюда и привязали к трупу балласт!
– Какое преступление мог он совершить этим ножом во Франции?
– Должно быть, ужасное. Вот теперь он должен явиться с этим самым ножом на страшный суд, дать ответ… Что ты делаешь, Гарвей?
Гарвей бросал пойманную им рыбу за борт.
– Бросаю рыбу! – отвечал он.
– Зачем? Ведь не мы её есть будем!
– Все равно. Если хочешь, ты свою рыбу оставь, а я свою побросаю в море!
– Так, пожалуй, будет лучше, – сказал Дэн. – Я бы отдал свой месячный заработок, только бы этот туман рассеялся. В светлый, ясный день никогда не случается того, что может случиться в тумане!
– Как бы мне хотелось быть теперь на шхуне, Дэн!
– Я думаю, наши ищут нас уже. Подам-ка я голос!
Дэн взял рог и хотел затрубить, но остановился.
– Что же ты? – спросил Гарвей. – Не ночевать же нам здесь?
– А как это понравится ему? Один матрос рассказал мне, что командир одной шхуны раз, спьяну, утопил юнгу. С тех пор, когда на шхуне трубили в рог, чтобы подать сигнал ушедшим в море шлюпкам, труп утопленника неизменно подплывал к шхуне и кричал: «Шлюпка! Шлюпка! Сюда!»
– Шлюпка! Шлюпка! – послышался из тумана чей-то хриплый голос.
Мальчики замерли в ужасе. Рог вывалился из рук Дэна.
– Да это наш кок! – закричал Гарвей.
– И дёрнула меня нелёгкая рассказать эту историю! – рассердился на себя Дэн. – Ведь это в самом деле наш колдун!
– Дэн! Дэнни! Ого, Дэн! Гарвей! Ого-го-го, Гар-ве-е-й!
– Мы здесь! – хором закричали мальчики.
Послышался где-то близко всплеск весел, и, наконец, они увидели кока.
– Что с вами случилось? – спросил он. – Будет вам сегодня взбучка!
– Так нам и надо. Поделом! – отвечал Дэн. – Пусть нас колотят, сколько угодно, только бы нам вернуться на шхуну. Если бы ты знал, в какой компании мы очутились! – и Дэн рассказал коку о случившемся с ними.
– Конечно. Это он за своим ножом приходил! – утвердительно сказал кок.
Никогда ещё шхуна не казалась мальчикам такой милой и уютной, как теперь, когда кок вывел их к ней из тумана. В каюте светился огонёк. Пахло вкусной пищей. Раздававшиеся на шхуне голоса Диско и других рыбаков казались им божественной музыкой, хотя рыбаки встретили мальчиков бранью и обещанием колотушек. Кок оказался ловким стратегом. Он до тех пор не причаливал к шхуне, пока не рассказал о случившемся с мальчиками приключении, прибавив при этом, что они спаслись, вероятно, лишь благодаря обычному счастью Гарвея. Таким образом, мальчики вступили на шхуну уже в качестве героев. Все их приветствовали и закидывали вопросами. О побоях, которыми им угрожали, не было и речи. Пенн пытался сказать что-то о суеверии, но его не слушали; все слушали рассказы Долговязого Джэка о привидениях и утопленниках, которыми он потчевал экипаж вплоть до полночи. Все были настроены как-то особенно, и только Пенн да Сальтерс сказали что-то об «идолопоклонстве», когда кок принёс зажжённую свечу, пресный хлеб и щепотку соли и бросил все это за корму, чтобы француз не приплыл к ним в случае, если душа его все ещё не нашла покоя. Дэн зажигал свечу, потому что он купил пояс, а кок в это время бормотал какие-то заклинания.
– Какого ты мнения о прогрессе и о суевериях католиков? – спросил Гарвей Дэна, когда они вечером отправились на вахту.
– Мне кажется, что я так же мало суеверен, как другие; но когда этакий мертвец-француз вздумает напугать двух ни в чем не повинных мальчуганов из-за какого-то дрянного ножа, которому и цена-то вся тридцать центов, тогда я готов верить всякому коку. Я не люблю иностранцев, все равно, мёртвые они или живые!
На следующее утро всем, кроме кока, было как-то неловко и стыдно за вчерашние церемонии. Рыбаки мало разговаривали между собой и отправились на рыбную ловлю.
Шхуна «Мы здесь» шла нос к носу с «Перри Нормэн», пополняя свой груз последними центнерами рыбы. Все остальные шхуны смотрели на это состязание и бились об заклад, которая из двух кончит первая свой лов. На шхуне работали с раннего утра до поздней ночи не покладая рук. Даже кока приспособили к делу, заставив его складывать рыбу; Гарвею поручили солить рыбу, а Дэн разделывал и чистил треску. Шхуна «Мы здесь» вышла победительницей. Гарвею давно казалось, что трюм так полон, что уж некуда втиснуть и одной лишней рыбы, но Диско и Том Плэт все прибавляли и прибавляли, утрамбовывая крупными камнями, балластинами уже сложенную в кучу треску. Наконец, соль вышла вся. Диско ничего не сказал; он пошёл ставить грот. Было десять часов утра. А к полудню шхуна была уже под парусами. Со всех сторон к ней подплывали шлюпки: это рыбаки привезли письма с просьбой передать их на родину. Все завидовали возвращавшимся домой счастливцам. Вот шхуна подняла флаг – это право первого судна, возвращающегося с Отмелей, – снялась с якоря и пошла. Диско провёл свою шхуну среди других шхун, чтобы все могли передать ему письма. На самом деле это было триумфальное шествие, которое он совершал уже пять лет из года в год, и это льстило его самолюбию моряка. Том Плэт заиграл на скрипке, а Дэн на гармонике мелодию песенки, последнюю строфу которой нельзя петь до окончания лова, не то будет неудача. Теперь песню можно было петь смело, без боязни накликать беду.
«Посылайте свои письма! – пели рыбаки. – У нас нет больше соли, и мы снялись с якоря! Поднимайте паруса! Мы возвращаемся в Америку с полным грузом рыбы!»
На палубу шхуны передали последние письма, и глостерцы посылали вдогонку поклоны и поручения своим жёнам и матерям. Под звуки этих приветствий шхуна закончила своё триумфальное шествие среди флота.
Гарвей не узнавал скромной шхуны «Мы здесь», переходящей с одной якорной стоянки на другую, в этой шедшей на всех парусах горделивой шхуне с развевающимся на мачте флагом. Дэну и Гарвею приходилось следить за парусами, а в свободное время выкачивать воду, которая, с тех пор как шхуна была наполнена рыбой, проникла в трюм. Но все же с прекращением лова оставалось больше свободного времени, и Гарвей теперь наблюдал море совсем иначе. Шхуна, и без того низкая, теперь глубоко сидела в воде. Горизонта почти не было. Шхуна суетливо бежала среди серых или синевато-серых, увенчанных серебристою пеною волн, будто ласкаясь к ним. Казалось, она просила их: «Пожалуйста, не причините вреда маленькой беспомощной шхуне „Мы здесь“. Самый равнодушный человек, оставаясь часами в море, сживается, наконец, с ним, начинает понимать его речь. Гарвею же нельзя было отказать в наблюдательности. Он скоро стал понимать говорливый шум вечно бурливых волн. Он полюбил смотреть на голубые с золотом облачка, собиравшиеся в кучу под напором ветра, чудный вид восходящего солнца, утренние туманы, ослепительный блеск моря в полуденную пору, шелест водяных капель, миллионами падающих на необозримое пространство моря, вечернюю прохладу, зыбь при лунном свете.
Больше всего радовался Гарвей, когда его с Дэном ставили у руля. Том Плэт оставался на расстоянии оклика. Шхуна накренялась к синим волнам подветренной стороной, а над брашпилем виднелась маленькая радуга из водяных брызг. Наполненные ветром паруса страшно шумели. Ныряя в пространство между волнами, шхуна шуршала, как нарядившаяся в шёлк женщина, затем выплывала с мокрым кливером.
Они уже вышли из холодной однообразной серой области Отмелей. Навстречу им стали попадаться громоздкие суда, отправляющиеся в Квебек через пролив Св. Лаврентия, корабли, шедшие из Испании и Сицилии. Попутный ветер привёл их в Ле-Гав, потом к побережью Джорджа. Дальше мели стали попадаться реже, и шхуна шла быстрее и увереннее.
– Хетти и мать не дождутся меня, – сказал Дэн Гарвею. – В будущее воскресенье мы будем дома. Надеюсь, ты пробудешь некоторое время с нами, пока твои не приедут за тобой? Знаешь, что меня больше всего радует на берегу?
– Тёплая ванна? – спросил Гарвей.
– Это тоже приятно, но ещё лучше ночная рубашка. С тех пор как мы кончили лов и повернули обратно, я даже во сне вижу ночные рубашки. Мама, наверно, приготовила мне новенькую, мягкую, чисто выстиранную. Мы идём домой, Гарвей. Понимаешь ли ты, что значит домой? В воздухе пахнет родиной!
На самом деле становилось душно. Ветер был слабый, и паруса повисли. Вдруг полил дождь, барабаня по палубе и с шумом падая на поверхность моря. Раздался удар грома. Началась одна из августовских гроз.
Дэн и Гарвей лежали на деке и придумывали, какое блюдо закажут себе к обеду, когда будут на берегу. Берег уже ясно виднелся. Недалеко от шхуны шла глостерская рыбачья лодка. На носу стоял человек с гарпуном. Он был без шапки, и волосы его были мокры от дождя. Он что-то весело напевал. Завидев шхуну, он закричал:
– Вуверман ждёт тебя, Диско! Какие вести привёз ты от рыбачьего флота?
Диско тоже что-то крикнул в ответ, несмотря на молнии и страшный ливень этой летней грозы. Вот уже показалась низкая цепь холмов, окружающих Глостерскую гавань, рыбные склады, крыши домов, а на воде, в порту, шлюпочные мачты и баканы. Как в калейдоскопе, проносилось все это в то время, как шхуна шла вперёд. Наконец, синевато-белые молнии стали сверкать все реже и реже, раздался ещё один сильный, как выстрел целой батареи мортир, удар грома, от которого задрожал воздух, и гроза утихла, замерла…
– Флаг! Флаг! – сказал вдруг Диско, указывая вверх.
– Зачем? – спросил Долговязый Джэк.
– Подними флаг на нижней мачте! Разве ты забыл про Отто? Теперь нас могут видеть с берега!
– Забыл. Но ведь у Отто нет родственников в Глостере?
– Есть невеста!
– Бедняжка! – пожалел Джэк и поднял флаг на мачте в честь Отто, который утонул три месяца тому назад в Ле-Гаве.
Диско провёл рукою по мокрому от дождя лицу и направил шхуну к пристани Вувермана. Он отдавал приказания тихо, почти шёпотом. Шхуна прошла мимо стоящих на якоре буксирных судов. Слышались оклики ночных часовых. В таинственной темноте наступающей ночи Гарвей чувствовал близость берега, запах земли после дождя. Все это заставило его сердце учащённо биться. У него перехватывало дыхание. На пристани тускло светили фонари. Кто-то громко храпел в сторожевой будке, но проснулся и бросил им конец. Они молча причалили к пристани.
Между тем Гарвей сидел у рулевого колёса и всхлипывал, всхлипывал так, что вот-вот, казалось, сердце его разобьётся от грусти. Высокая женщина, сидевшая на сходнях, сошла на шхуну и обняла Дэна. Это была его мать. Она узнала приближающуюся шхуну по огням её фонарей.
На Гарвея она не обращала внимания до тех пор, пока Диско не рассказал ей его историю. На рассвете все они пошли в дом, где жил Диско. Телеграфное отделение было ещё закрыто. Гарвей не мог отправить депеши своим родителям и чувствовал себя таким покинутым и одиноким. Он плакал.
Зная, что шхуна «Мы здесь», по крайней мере, на неделю опередила все другие, Диско распустил свою команду и дал ей свободу погулять. Дэн расхаживал по городу, важно задрав нос, и ни в грош не ставил своих родителей.
– Если ты будешь продолжать так, Дэн, я устрою тебе взбучку, – сказал задумчиво Троп. – С тех пор как мы высадились на берег, ты стал несносен!
– Если бы он был моим сыном, – сказал дядя Сальтерс, – я бы задал ему уже теперь!
– Ого! – воскликнул Дэн, расхаживая взад и вперёд с гармоникой и готовясь обратиться в бегство при первом наступательном движении врага. – Смотри, отец, помни, что в моих жилах течёт твоя кровь. А ты, дядя Сальтерс, главный виночерпий фараона, смотри лучше за собой!
Диско важно расхаживал в вышитых туфлях и курил трубку.
– Ты делаешься такой же полоумный, как Гарвей, – сказал он. – Оба вы прыгаете, возитесь, валяетесь под столами; от вас никто в доме не знает покоя!
– Скоро вы узнаете, почему мы так веселимся! – возразил Дэн.
Дэн и Гарвей отправились на конке в восточную часть города. Там они пробрались к берегу, легли на красный гравий и смеялись, как безумные. Гарвей показал Дэну какую-то телеграмму. Оба дали клятву до поры до времени хранить молчание.
– Родители Гарвея? – сказал Дэн за ужином с самым невинным видом. – Должно быть, они не представляют из себя ничего особенного, иначе мы бы услышали о них уже давно. У его отца есть какая-то лавочка. Может быть, он и даст тебе, отец, долларов пять за Гарвея!
– Что я говорил? Что? – торжествовал Сальтерс. – Не всякому слуху верь, Дэн!
IX
Как бы ни было велико личное горе миллионера, да и вообще всякого трудящегося человека, оно не может заставить его бросить дела. Гарвей Чейне, отец, выехал в июне месяце навстречу своей жене, которая возвращалась сломленная горем, близкая к помешательству: день и ночь ей мерещилось, что она видит, как сын её тонет в море. Муж окружил её врачами, учёными сиделками, массажистками – ничто не помогало. М-с Чейне тихо лежала и стонала или целыми часами говорила о своём мальчике со всяким, кто хотел слушать её рассказы. У неё не было никакой надежды. Никто не мог её утешить. Ей только хотелось знать, по крайней мере, одно: ушибся ли он, когда упал в море. Муж зорко следил за нею, чтобы она не произвела этот эксперимент лично. Сам он говорил мало о своём горе и даже как-то не сознавал, насколько оно глубоко, пока раз не поймал себя на вопросе: «К чему все это?» – в то время как отмечал что-то на памятном листке своего календаря.
Прежде он всегда лелеял мысль, что когда-нибудь, когда он окончательно приведёт в порядок свои дела, а Гарвей закончит курс училища, он сделает сына своим компаньоном, и они будут работать сообща. Но сын его умер, утонул в море, как швед-матрос с одного из крупных пароходов Чейне, шедших с грузом чая. Жена тоже была чуть не при смерти. Самого его сживала со свету целая армия докторов, сестёр милосердия и просто сердобольных женщин. Его измучили также капризы бедной женщины, не находившей покоя своей мятущейся душе. Все это отразилось на нем и сокрушало его энергию.
Он отвёз жену в свой новый замок в Сан-Диего, где она заняла со своим штатом целый флигель. Сам Чейне целыми днями просиживал со своим секретарём на веранде. Четыре западных железнодорожных компании вели конкурентную борьбу, в которой принимал участие и Чейне. На его предприятии в Орегоне рабочие устроили стачку. Законодательная палата Калифорнии тоже объявила войну предпринимателям.
В былое время он не ждал бы вызова и вёл бы энергичную борьбу. Теперь он сидел безучастно, надвинув низко на лоб мягкую чёрную шляпу, сгорбившись, устремляя взор то на свои сапоги, то на китайские джонки, плавающие в заливе, и машинально отвечал на вопросы, которые ему задавал секретарь, вскрывавший утреннюю почту. Тут же, у телеграфного аппарата, сидела молодая девушка.
Чейне высчитывал, сколько будет стоить полная ликвидация его дел. Он мечтал переехать в одно из своих имений в Колорадо, в Вашингтоне или Южной Каролине и там забыть о постигшей его трагедии.
Машинка внезапно перестала стучать. Девушка взглянула на секретаря, а тот побледнел как полотно.
Он передал Чейне телеграмму из Сан-Франциско:
«Взят на рыбачью шхуну „Мы здесь“ после того, как упал с парохода на Отмелях. Жду денег и инструкций в Глостере, у Диско Тропа. Телеграфируйте, что делать и как здоровье мамы. Гарвей Чейне».
Прочитав это, отец выронил депешу из рук, приник головою к столу и тяжело задышал. Секретарь побежал за доктором м-с Чейне. Когда доктор пришёл, Чейне ходил по комнате взад и вперёд.
– Что вы думаете об этом? Возможно ли это? Есть ли в этом смысл? Я ничего не понимаю! – восклицал он.
– Я понимаю, – отвечал доктор, – что я потеряю мой гонорар, семь тысяч долларов в год. Вот и все! – Он вспомнил о своей утомительной нью-йоркской практике, которую бросил по просьбе Чейне, и возвратил ему депешу.
– Как вы думаете, можно ли сообщить ей об этом? Или, может быть, это обман?
– Какова могла бы быть цель обмана? – спросил, в свою очередь, доктор. – Наверное, это писал ваш сын!
В комнату вошла горничная-француженка:
– М-с Чейне просит вас сейчас же к ней: она беспокоится, что вам дурно! – сказала она.
Владелец тридцати миллионов покорно встал и последовал за Сюзанной. С верхней площадки лестницы послышался высокий женский голос:
– Что случилось?
Крик, вырвавшийся у м-с Чейне и пронёсшийся по всей анфиладе комнат огромного дома, когда муж довольно неосторожно рассказал ей новость, не поддаётся описанию.
– Ничего, – успокаивающе сказал доктор секретарю. – Современная медицинская литература учит, что от радости не умирают!
Тотчас же было дано распоряжение по телеграфу, чтобы был приготовлен особый поезд для владельца железных дорог Чейне. Весть о выезде миллионера облетела все ветви железной дороги от Лос-Анджелеса до Бостона и Барстова, от Южной Каролины до Атчисона, Топеки, Санта-Фе и Чикаго, чтобы везде были готовы поезда, путь свободен, и частный экстренный вагон «Констанция», названный так в честь жены миллионера, мог как можно быстрее, без задержек и остановок, пролететь две тысячи триста пятьдесят миль. Пущено было в дело шестнадцать локомотивов, шестнадцать лучших машинистов и столько же кочегаров были экстренно призваны. Для перемены паровозов приказано было затрачивать не более двух с половиной минут, для возобновления запаса воды – три минуты и столько же – для запаса углём. «Распорядитесь, чтобы приготовлены были резервуары, потому что Гарвей Чейне спешит, спешит… спешит…» – неслось по телеграфным проводам. «Поезд должен идти со скоростью сорок миль в час. Расстелите ковёр-самолёт, чтобы пролететь пространство от Сан-Диего до Чикаго. Скорее! О, скорее!..»
– Жарко будет, – сказал Чейне жене, когда они в воскресенье утром выехали из Сан-Диего. – Мы поедем очень быстро, мамочка, как только можно быстро. Ну, зачем ты надела перчатки и шляпку? Лучше бы ты прилегла и приняла лекарство. Я бы предложил тебе сыграть партию в домино, но сегодня воскресенье!
– Мне хорошо, очень хорошо. Если я сниму шляпку, мне будет казаться, что я не в дороге и никогда не доеду до места!
– Попробуй заснуть, мамочка. Ты и не заметишь, как мы приедем в Чикаго!
– Но мы ещё только в Бостоне. Ах! Прикажи им поторопиться!
Шестифунтовые двигатели отбивали такт, быстро мчась из Сан-Бернардино, через Могавские степи. Степь дышала раскалённым воздухом. Затем началась такая же знойная холмистая область. Повернули на восток, к реке Колорадо. Было томительно жарко. М-с Чейне лежала со льдом на голове. Дальше потянулись под раскалённым небом леса и каменоломни. Угольки, вылетавшие из трубы паровоза, стучали по крыше вагона. За бешено вертящимися колёсами летел вихрь пыли. Запасная поездная прислуга сидела и ждала очереди. Чейне, не зная, куда деваться, пошёл к этим простым людям, кочегарам и машинистам, и начал рассказывать им о своём сыне, которого считал погибшим, но который спасся. И они радовались вместе с ним и предлагали прибавить ходу. И поезд нёсся все с большей и с большей скоростью, пока, наконец, главный начальник движения не запротестовал против такой скорости, находя её опасной.
А м-с Чейне лежала в своём вагоне-будуаре, слегка стонала и просила мужа приказать поторопиться. Вот уже пески и скалы Аризоны остались позади. Наконец, треск приводов зубчатых колёс и визг тормозов возвестили о прибытии в Кулидж, место Континентального разветвления.
В Альбукерке поезд перевели в Глориетту; он прошёл через Ратонский туннель и Додж-Сити. Здесь Чейне случайно попала в руки газета, в которой он прочитал известия о сыне. Какой-то репортёр интервьюировал Гарвея. По его словам, это был действительно сын железнодорожного туза Чейне. Сообщение это несколько успокоило м-с Чейне, но она все продолжала просить доставить её поскорее до цели путешествия. Как вихрь, пронеслись они мимо Никерсона, Топеки и Марселина. Теперь уже чаще стали попадаться на пути города и деревни. Они ехали среди более населённых мест.
– Я ничего не вижу на циферблате. У меня глаза болят. С какой скоростью едем мы теперь?
– Очень быстро. Быстрее и незачем: мы приехали бы слишком рано, и нам все равно пришлось бы ждать другого поезда!
– Мне все равно. Мне только приятно сознавать, что мы двигаемся вперёд. Сядь и говори мне, сколько миль мы проезжаем!
Чейне сел и стал считать мили по мере того, как они продвигались вперёд. Локомотив жужжал, как гигантская пчела, и мчался вперёд. А м-с Чейне все ещё находила, что они едут недостаточно быстро. Был август месяц. В вагоне было жарко и душно. Часовые стрелки, казалось, не двигались. Ах! Когда же, наконец, они будут в Чикаго?
После сильного волнения у большинства людей, особенно же у мальчиков, появляется аппетит. Они спустили шторы и устроили пир по случаю возвращения блудного сына, наслаждались своим счастьем, в то время как поезда с шумом и свистом проносились мимо них. Гарвей пил, ел и без умолку говорил, рассказывая о своих приключениях. Когда одна из его рук оказывалась свободной, мать брала её и нежно гладила. Голос Гарвея возмужал от жизни на воздухе. Руки у него стали жёсткие и грубые. От его синей куртки и резиновых сапог пахло треской.
Отец, привыкший оценивать людей одним взглядом, проницательно смотрел на сына. Он не замечал, чтобы пребывание среди рыбаков дурно отразилось на сыне. Он должен был признаться, что до сих пор мало знал своего сына, но все же он помнил его заносчивым, вечно всем недовольным подростком, который к старшим относился без всякого уважения, постоянно мучил и заставлял плакать свою мать, пользовался репутацией весёлого шалопая среди жителей гостиниц и посетителей ресторанов. Между тем этот воспитанный среди рыбаков юноша замечательно стоек в своих убеждениях; он смотрит открыто и уверенно; со старшими говорит с уважением. Кроме этого, видно было, что перемена эта в Гарвее произошла навсегда, что характер его окончательно установился.
«Кто-то переломил его, – подумал Чейне. – Констанция никогда бы этого не позволила. Даже путешествие по Европе не могло бы принести ему такой пользы!»
– Но почему же ты не сказал этому… кажется, Тропу, кто ты такой? – допрашивала мать, когда Гарвей успел рассказать историю своих приключений, по крайней мере, дважды.
– Диско Троп, милая. Это самый лучший из людей, которые когда-либо ступали по палубе. Это имя я запомнил твёрдо, до остальных мне дела нет! – сказал Чейне-отец.
– Почему ты не велел ему довезти тебя до берега и высадить? Ты ведь знал, что папа озолотит его!
– Знал, но дело в том, что он принял меня за помешанного. Кажется, я имел неосторожность назвать его вором, потому что не нашёл у себя в кармане бумажника с деньгами!
– Матрос нашёл его в ту ночь у флагштока! – вздохнула м-с Чейне.
– Теперь все объясняется. Впрочем, я нисколько не обвиняю Тропа. Потом я сказал ему также, что не желаю работать, и он так ударил меня, что у меня из носу потекла кровь, как у зарезанного барана!
– Мой бедный мальчик! Они, должно быть, ужасно дурно обращались с тобой?
– Нет, ничего. Это меня образумило!
Чейне похлопал сына по колену. Он ему был теперь милее и дороже, чем когда-либо. Он не узнал в нем прежнего Гарвея. Даже глаза у мальчика светились каким-то новым, ясным светом.
– Ну, потом старик назначил мне десять с половиной долларов в месяц жалованья. Теперь он мне заплатил половину. Я не могу похвастать, что мог исполнить работу, как взрослый рыбак, но умею править лодкой не хуже Дэна, не боюсь тумана, могу управлять шхуной, когда ветер не особенно силён, закинуть невод, знаю все снасти, до поздней ночи могу складывать солёную рыбу. Да вы и не подозреваете, с какой массой работ можно ознакомиться за десять с половиной месяцев!