Самая удивительная повесть в мире

Неужели вы никогда нас не отпустите?»

– Это песня, которую они, вероятно, пели на той галере… Если вы когда-нибудь напишете эту историю, вы мне выделите часть прибыли?

– Это зависит от вас. Если бы вы рассказали мне побольше подробностей о вашем первом герое, я бы скоро мог окончить весь рассказ. У вас это выходит как-то очень туманно.

– Я ведь хотел дать вам только общий план – странствование по морю без определённой цели, битва и тому подобное. Разве вы не можете дополнить сами все остальное? Ну, пусть ваш герой спасёт какую-нибудь девушку с галеры пиратов и женится на ней или что-нибудь в этом роде.

– Вы удивительно находчивый сотрудник. Но мне кажется, что до женитьбы герой испытал самые разнообразные приключения.

– Ну, хорошо, тогда сделайте его ловким негодяем, человеком низшего сорта, или каким-нибудь политиком, заключающим договоры и потом нарушающим их, или черноволосым парнем, который спрятался за мачту, когда началась битва.

– Но вы ведь говорили раньше, что он был рыжеволосый.

– Я не мог говорить этого. Его, разумеется, надо сделать черноволосым. У вас нет воображения.

Видя, что я как раз открыл главные принципы, на которых основано полувоспоминание, ошибочно называемое воображением, я почувствовал желание засмеяться, но ради рассказа поборол себя.

– Вы правы. Вот вы, действительно, человек с воображением. Так, значит, черноволосый парень на закрытой палубе корабля?

– Нет, это был открытый корабль, нечто вроде большого бота. Это было прямо изумительно.

– Но ведь ваш корабль был умышленно устроен с закрытыми деками, вы же сами так говорили, – возразил я.

– Ах, нет, не этот корабль. Этот был открытый или полуоткрытый, потому что… Клянусь Юпитером, вы правы! Вы заставили меня вспомнить о моем рыжеволосом герое. Разумеется, если герой был рыжий, то и корабль был открытый, с раскрашенными парусами.

«Ну, теперь он, наверное, вспомнит, – подумал я, – что он служил, по меньшей мере, на двух галерах – на трехпалубной греческой галере под видом черноволосого государственного раба, а потом на морском боте викингов – в виде красноволосого и краснобородого, как красный медведь, мореплавателя, который отправился в Маркленд».

Дьявол подтолкнул меня спросить.

– Но почему «разумеется», Чарли?

– Я не знаю. Вы, верно, смеётесь надо мной?

Поток фантазии был временно приостановлен.

Я взял записную книжку и сделал вид, что заношу в неё различные мысли.

– Какое это удовольствие – работать вместе с человеком, одарённым такой фантазией, как вы, – сказал я после некоторого молчания. – Поистине удивителен ваш способ характеристики корабля.

– Вы так думаете? – отвечал он, покраснев от удовольствия. – Я сам часто думаю, что во мне есть что-то большее, чем моя ма… чем люди думают.

– В вас таятся огромные скрытые силы.

– Тогда знаете ли что? Не посоветуете ли вы мне послать один набросок «Из жизни банковских клерков» в «Тит-Битс», чтобы получить одну гинею премии?

– Это не совсем то, что я хотел сказать вам, дружище, по-моему, было бы лучше немного выждать и сразу выступить с историей о галере.

– Но какая мне будет от этого выгода? А в «Тит-Битсе» напечатают мою фамилию и адрес, если я возьму приз. Чему вы ухмыляетесь? Они непременно напечатают.

– Я знаю. Мне кажется, вы собирались на прогулку. Я посмотрю в своей записной книжке, что у меня уже записано по поводу этой истории о галере.

Итак, этот легкомысленный юнец, который ушёл от меня, слегка уколотый и задетый моим тоном, несомненно был, насколько это было известно ему и мне, одним из членов судовой команды на «Арго», и также несомненно был рабом или товарищем Торфина Карлсефне. Именно благодаря этому он был так заинтересован в получении премии на конкурсе. Вспомнив, что говорил мне о нем Гриш Чондер, я громко рассмеялся. Властелины жизни и смерти никогда не позволят Чарли Мирсу говорить вполне сознательно о фактах своих прошлых жизней, и я должен был сам составить рассказ из кусочков того, что он говорил мне, напрягая все своё бедное воображение в то время, как Чарли писал о положении банковских клерков. Я привёл в порядок все, что у меня было записано, и результат оказался малоутешительным. Я перечитал ещё раз. Здесь не было ничего, что не могло быть компиляцией, составленной из вторых рук по общедоступным изданиям, и только, может быть, история с битвой в гавани составляла исключение. Приключения викинга были написаны уже несколько раз до того, история греческой невольничьей галеры тоже была не нова, и хотя я записал и то и другое, но кто мог оспаривать или подтверждать мои детали? Я мог бы точно так же написать рассказ, действие которого происходило за две тысячи лет до нашего времени. Властелины жизни и смерти были настолько же осторожны, насколько Гриш Чондер – проницателен. Они не желали пропустить ничего, что вызвало бы у людей тревогу или дало бы удовлетворение их уму. И хотя все это было несомненно для меня, я не мог отказаться от своей истории. За возбуждением следовала апатия, которая, в свою очередь, сменялась возбуждением, и так продолжалось все последующие недели. Моё настроение менялось вместе с мартовским солнцем и бегущими облаками. Ночью или чудным весенним утром я чувствовал, что смогу написать эту историю и переверну ею весь континент. Но в сырой ветреный вечер ясно видел, что, конечно, историю эту можно было написать, но она явилась бы не чем иным, как построенной на грубом обмане и слегка приукрашенной сказкой для простонародья. Я всячески проклинал Чарли – без всякой вины с его стороны. А он между тем был, по-видимому, совершенно поглощён своей конкурсной работой, я видел его у себя все реже и реже; проходила неделя за неделей, земля раскрылась для весеннего цветенья, и почки набухли на деревьях. Он забросил все книги и не стремился поговорить о прочитанном, а в голосе его я заметил новый оттенок самоуверенности. Я старательно избегал всяких разговоров о галере, но он сам при каждом случае напоминал о ней и почти всегда, как о выгодном предприятии, которое может дать ему некоторую сумму денег.

– Мне кажется, что я заслужил двадцать пять процентов, по меньшей мере? – сказал он однажды с великолепным чистосердечием. – Я дал вам все идеи, не правда ли?

Эта алчность к деньгам была новой чертой его характера. Я пришёл к заключению, что она развилась в нем в Сити в то же время, когда Чарли усвоил себе забавную привычку дурно воспитанного человека из Сити произносить слова протяжно и в нос.

– Мы поговорим об этом, когда вещь будет написана. Но пока я ещё ничего не могу из неё сделать. Красноволосый и черноволосый – оба героя одинаково затрудняют меня.

Он сидел у огня, пристально смотря на красные угли.

– Я не могу понять, что вы находите здесь трудного. Для меня все это совершенно ясно, – возразил он.

Газовый рожок замигал, снова разгорелся и нежно засвистел.

– Ну, возьмём, к примеру, рыжеволосого человека и его приключения с того времени, как он подошёл с юга к моей галере, взял её в плен и поплыл дальше к островам Биче.

Теперь я уже хорошо знал, что мне не следует прерывать Чарли. Я освободился из-под власти пера и чернил и боялся пошевелиться, чтобы не прервать потока его мыслей. Газ в рожке мигал и шипел, и голос Чарли понижался до шёпота, когда он рассказывал мне истории об открытой галере, плывшей по направлению к Фурдурстранди, о закате солнца в открытом море, который наблюдали каждый вечер гребцы, скрытые парусом, о том, как галера вонзалась носом в самый центр опускающегося солнечного диска, «и мы плыли в ту сторону, потому что у нас не было другого путеводителя», – объяснил Чарли. Он рассказал о высадке на берег на одном острове и об исследованиях его, когда судовая команда убила трех людей, спавших под соснами. Их духи, говорил Чарли, преследовали галеру, плывя за нею и расплёскивая воду, и тогда команда галеры бросила жребий между собою, и одного из команды выбросила за борт как жертву разгневанным чужеземным богам. А потом, как они питались широкими водорослями, когда кончилась вся провизия, как у них распухли ноги, и их предводитель, рыжеволосый человек, убил двух гребцов, которые подняли бунт, и как после года пребывания среди лесов они снова приплыли в свою страну, и попутный ветер все время благоприятствовал им, но дуновение его было настолько лёгким, что они все спали ночью. Это и ещё многое другое рассказал мне Чарли. Иногда голос его так понижался, что я едва мог уловить его слова, хотя нервы мои были страшно напряжены. Он говорил о своём предводителе, как язычник о боге, потому что ведь это он заботился о них и убивал их беспощадно, когда это было нужно для их же пользы; и он же управлял галерой, когда они пробирались три дня среди плавающего льда, причём на каждой льдине толпились какие-то странные животные, «которые старались плыть вместе с нами, – сказал Чарли, – а мы отталкивали их рукоятками весел».

Газ зашипел, сгоревший уголь в камине превратился в золу, и пламя с лёгким треском опустилось на дно решётки. Чарли умолк, я тоже не произнёс ни слова.

– Клянусь Юпитером! – сказал он наконец, покачивая головой. – Я так засмотрелся на огонь, что у меня закружилась голова. Что я там наболтал?

– Кое-что о галере для нашей книги.

– Да, теперь я вспоминаю. Ведь я получу за это двадцать пять процентов прибыли, не правда ли?

– Вы получите, сколько вам будет угодно, когда я издам эту вещь.

– Мне бы хотелось, чтобы это уж было точно. А теперь я должен идти. У меня… у меня сегодня назначено свидание.

И он ушёл.

Если бы глаза мои видели ясно, я должен был бы знать, что это отрывочное бормотанье у камина было лебединой песнью Чарли Мирса. Но я считал это лишь прелюдией к более полному откровению. Наконец-то, наконец-то я буду в состоянии провести властителей жизни и смерти!

Когда Чарли явился ко мне в следующий раз, я встретил его с восторгом. Он был нервно возбуждён и сконфужен, но глаза его блистали оживлением и губы раздвигались в улыбке.

– Я написал поэму, – сказал он и с волнением прибавил: – Это лучшее, что я когда-либо создал. Прочтите её.

Он сунул поэму мне в руку, а сам отошёл к окну.

Я только вздохнул потихоньку. Раскритиковать поэму, т. е., иначе говоря, расхвалить её, заняло бы у меня не больше получаса времени, и это вполне удовлетворило бы Чарли. Но я недаром вздыхал: Чарли, отступив от своего излюбленного метрического размера, прибег на этот раз к короткому и отрывистому стихосложению и снабдил каждый куплет особым припевом. Вот что я прочитал:

Прекрасен день, бодрящий ветерНесётся над холмами,И нагибает в лесу деревья,И молодые поросли он клонит долу!Бушуй, о ветер; в крови волнение,И твой покой ему не нужен.Она стала моя, о небо!И ты, земля, и серое море! Она – моя!Пусть мрачные скалы услышат мой голос!Пусть радость разделят, хоть камни они!Моя! Я желал её! О добрая мать – земля!Возрадуйся! И ты, весна,Ликуй со мною. Моя любовь вдвойне заслужилаВсю пышность ваших полей.И пусть хлебопашец, работая плугом,Почувствует мою радостьЗа ранней бороньбой.

– Да, это ранняя бороньба – вне всякого сомнения, – сказал я, чувствуя глубокую тоску в сердце.

Чарли засмеялся, но ничего не сказал.

О, красное облачко заката, расскажи повсюду,Что я победитель! Приветствуй меня, о Солнце,Главный хозяин и неограниченный властелинВсего живущего!

– Хорошо? – спросил Чарли, заглядывая мне через плечо.

Я находил, что это не только не хорошо, но просто плохо, но он уже протягивал мне фотографию девушки с кудрявой головкой и глупенькой, беспечной мордочкой.

– Ну, разве она не восхитительна? – шепнул он, красный до самых кончиков ушей и весь восхищённый розовой тайной своей первой любви. – Я ничего не знал, ни о чем не думал: это было как удар грома.

– Да, это всегда приходит, как удар грома. Вы очень счастливы, Чарли?

– Боже мой, она… она любит меня!

Он уселся и ещё раз повторил про себя эти слова. А я смотрел на его безусое молодое лицо, на узкие плечи, привыкшие сгибаться над конторкой, и спрашивал себя, как, когда и где он любил в своих прошлых жизнях.

– Но что скажет ваша мать? – живо спросил я.

– Пусть хоть проклянёт, мне все равно!

Я деликатно дал ему понять, что если и есть вещи на свете за которые не страшно навлечь на себя проклятие, то из их числа надо исключить проклятие матери; а он все расписывал её, как, вероятно, Адам расписывал первозданным животным величие, и нежность, и красоту Евы. При этом я случайно узнал, что она была помощницей табачного торговца, имела слабость к красивым платьям и уже успела раза четыре сказать Чарли, что ни один человек в мире ещё не целовал её.

Чарли все говорил и говорил без конца, между тем как я, отделённый от него расстоянием в тысячи лет, созерцал начало всех вещей. И теперь я понял, почему властелины жизни и смерти так заботливо закрыли за нами двери воспоминаний. Они сделали это для того, чтобы мы не могли вспомнить наших первых, самых восхитительных увлечений. Если бы они этого не сделали, наш мир за какие-нибудь сто лет остался бы без обитателей.

– Ну а что же вы скажете ещё относительно этой галеры? – спросил я ещё более весёлым тоном, когда разговор на минутку прервался.

Чарли взглянул на меня так, как будто слова мои задели его.

– Галера? Какая там галера?.. Ради самого неба, бросьте свои шутки, дружище! Это очень серьёзно. Вы не можете себе представить, как это серьёзно!

Гриш Чондер был прав. Чарли был одержим любовью женщины, которая убивает воспоминания, и чудеснейшая в мире история никогда не была написана.