В лесах Индии

– Нет, она стара и толста и, кроме того, слегка хромает.

– Но сейчас на ней кто-то едет, и не очень медленно, по дороге, ведущей к железнодорожной линии.

– Что ты?.. Ведь она в двух косса отсюда. Это дятел стучит.

Маугли приставил ладонь к глазам, чтобы защититься от солнца.

– Дорога идёт зигзагами от бунгало. Здесь не больше одного косса по направлению полёта коршуна, а звук летит, как птица. Не взглянуть ли нам?

– Вот ещё, глупости! Бежать целый косс по такому солнцу, чтобы узнать, что за шум в лесу!

– Но ведь эта лошадь – лошадь сахиба. Я хотел пригнать её сюда. Если она не принадлежит сахибу, не беда, а если она – его, то пусть сахиб делает с нею, что хочет. Её очень сильно погоняют.

– Но как же ты пригонишь её сюда, сумасшедший ты человек?

– Но разве сахиб забыл? Таким же путём, как я пригнал нильгаи и других.

– Ну, тогда вставай и беги, если уж тебе так не терпится.

– О, бежать не надо!

Он сделал рукой знак молчания и, продолжая лежать на спине, трижды издал глубокий гортанный звук.

– Она придёт, – сказал он наконец. – Подождём её здесь в тени.

Длинные ресницы опустились на дикие глаза, и Маугли задремал в утренней тишине. Гисборн терпеливо ждал. Несомненно, Маугли был помешан, но для одинокого лесничего трудно было найти более занимательного товарища.

– Хо! Хо! – лениво выговорил Маугли, не открывая глаз. – Он свалился. Кобыла придёт первая, а потом и человек.

Тут он заржал, точь-в-точь как жеребец Гисборна. Через три минуты белая кобыла Гисборна, осёдланная и взнузданная, но без седока, ворвалась на лужайку, где они сидели, и побежала к жеребцу.

– Она не очень разгорячилась, – сказал Маугли, – но в эту жару пот легко выступает. А теперь мы подождём её седока, потому что человек ходит медленнее, чем лошадь, особенно если он толст и стар.

– Аллах! Это какое-то дьявольское наваждение! – воскликнул Гисборн, вскочив на ноги, потому что в лесу послышался чей-то жалобный стон.

– Не беспокойся, сахиб. Он не ушибся. Он тоже будет говорить, что это дьявольское наваждение. Послушай! Кто это?

Это был голос Абдул-Гафура, исполненный смертельного ужаса и умолявший кого-то пощадить его и его седые волосы.

– Я не могу двинуться ни шагу дальше! – плакался он. – Я стар, я потерял мою чалму. Арре! Арре! Но я пойду. Я потороплюсь и побегу! О вы, дьяволы ада, ведь я мусульманин!

Кусты раздвинулись, и показался Абдул-Гафур без чалмы, без пояса, необутый, с багровым лицом и руками, выпачканными в грязи. Увидев Гисборна, он застонал опять и, весь дрожащий и обессиленный, бросился к его ногам. Маугли с мягкой улыбкой наблюдал за ним.

– Это не шутка, – серьёзно сказал Гисборн. – Ты видишь, Маугли, человек этот близок к смерти.

– Он не умрёт. Он просто испугался. Но ведь никто не заставлял его отправляться на прогулку.

Абдул-Гафур издал новый стон и поднял голову, дрожа всем телом.

– Это были чары – чары и дьявольское наваждение! – всхлипнув, проговорил он, ударяя себя рукой в грудь. – За мой грех дьяволы протащили меня через весь лес. Теперь всему конец! Я приношу покаяние. Возьми их, сахиб!

Он протянул ему свёрток грязной бумаги.

– Что это значит, Абдул-Гафур? – сказал Гисборн, начиная догадываться, в чем дело.

– Посади меня в тюрьму – деньги все здесь, но запри меня крепко, чтобы дьяволы не пошли и туда за мной. Я согрешил против сахиба и против соли, которую я ел у него; но если бы не эти проклятые лесные дьяволы, я бы мог купить себе землю далеко отсюда и жил бы в мире до конца дней. – И он стал биться головой о землю в припадке отчаяния и скорби. Гисборн вертел в руках пачку кредиток. Это было его жалованье, накопившееся за последние девять месяцев, – эта пачка кредиток лежала у него в комоде вместе с письмами из дома. Маугли, тихонько посмеиваясь про себя, не сводил глаз с Абдул-Гафура.

– Не стоит сажать меня на лошадь. Я тихонько пойду домой пешком за сахибом, а потом пусть меня отошлют под стражей в тюрьму. Правительство наказывает за такую вину многими годами тюрьмы, – уныло проговорил магометанин.

Одиночество в лесу рождает много новых идей по различным вопросам. Гисборн, внимательно взглянув на Абдул-Гафура, вспомнил, что он был очень хороший слуга, а что нового слугу надо было ещё приучать ко всем порядкам дома и что, даже в самом лучшем случае, он будет новым лицом и новым языком в доме.

– Послушай, Абдул-Гафур, – сказал он, – ты поступил очень дурно и потерял свою честь и свою репутацию. Но я думаю, что это нашло на тебя неожиданно.

– Аллах! Я никогда раньше не думал об этих деньгах!

– Этому я могу поверить. Ну так вот, возвращайся в мой дом, а когда я вернусь, я пошлю эти деньги с посыльным в банк, и об этом не будет больше речи. Ты слишком стар для тюрьмы, а твоя семья ни в чем не виновата.

Вместо ответа Абдул-Гафур припал головой к высоким охотничьим сапогам Гисборна и зарыдал.

– Значит, вы меня не прогоните от себя? – спросил он.

– Это мы посмотрим. Это зависит от твоего поведения после того, как я вернусь. Садись на кобылу и поезжай назад, не спеша.

– Но дьяволы! Лес полон дьяволов!

– Не бойся, мой отец. Они больше тебя не тронут, если только ты будешь исполнять приказания сахиба, – сказал Маугли. – Ну а если нет, то они опять прогонят тебя домой – той же дорогой, как нильгаи.

Абдул-Гафур с трясущейся нижней челюстью уставился на Маугли, поправляя развязавшийся пояс.

– Так это были его дьяволы? Его дьяволы? А я хотел по возвращении свалить всю вину на этого колдуна!

– Это было хорошо задумано, Абдул-Гафур, но, прежде чем устраивать ловушку, надо было сообразить, как велика дичь, которая должна попасть в неё. Я думал сначала только о том, что этот человек взял у сахиба одну из лошадей. Но я не знал, что у него было намерение сделать меня вором в глазах сахиба, а если бы знал это, то мои дьяволы притащили бы тебя сюда за ногу. Но и теперь ещё не поздно сделать это.

Маугли вопросительно взглянул на Гисборна, но Абдул-Гафур поспешно заковылял к белой кобыле, вскарабкался на спину и поскакал так, что кусты затрещали и лесное эхо повторило стук копыт.

– Это он хорошо сделал, – сказал Маугли, – но он опять свалится, если не будет держаться за гриву.

– Ну, теперь пора тебе объяснить мне, что все это значит? – более серьёзным тоном сказал Гисборн. – Что это за сказка о каких-то твоих дьяволах? И как можно прогнать человека через весь лес, как скотину? Отвечай мне.

– Разве сахиб сердится на меня за то, что я спас его деньги?

– Нет, но в этом есть какая-то каверза, и мне это не нравится.

– Ну, хорошо. Вот теперь, если я поднимусь и сделаю три шага в глубину леса, никто, даже сахиб, не сможет меня найти, пока я этого сам не захочу. Если я это могу сделать, то точно так же я могу и не говорить, если не захочу. Имей терпение, сахиб, и когда-нибудь я все расскажу тебе, и, если ты этого захочешь, мы пойдём с тобой вместе загонять оленя. Во всем этом нет ровно ничего дьявольского. Только – все это потому, что я знаю лес, как другие знают кухню в своём доме.

Маугли говорил все это таким тоном, как будто успокаивал нетерпеливого ребёнка. Гисборн, удивлённый, смущённый и несколько рассерженный, не ответил ему ни слова, но опустил голову и задумался. Когда он снова взглянул перед собой, лесного человека уже не было подле него.

– Нехорошо, когда друг сердится, – сказал спокойный голос из глубины леса. – Подожди, сахиб, до вечера, когда будет не так жарко.

Предоставленный самому себе, покинутый в самой чаще леса, Гисборн сначала крепко выругался, потом рассмеялся, сел на своего коня и поехал. Он заехал в хижину лесного сторожа, осмотрел вместе с ним несколько посадок, отдал приказание выжечь небольшую площадку сухой травы и отправился на место привала, выбранное им самим и состоявшее из груды каменных обломков, прикрытых примитивно устроенной крышей из сучьев и листьев неподалёку от берега Канийского ручья. Были уже сумерки, когда он достиг этого места, и лес уже готовился к своей молчаливой, загадочно притаившейся ночной жизни.

У ручья светился огонь костра, и ветер донёс запах вкусной пищи.

– Гм… – сказал Гисборн, – это, во всяком случае, лучше, чем холодное мясо. По-видимому, единственным человеком, который мог оказаться здесь, должен быть Миллер; по своей службе он поехал осмотреть Чангамангский лес и, вероятно, забрёл в мои владения.

Громадный немец, главный начальник всех лесов Индии от Бирмы до Бомбея, имел привычку появляться, подобно летучей мыши, без всякого предупреждения, то в одном месте, то в другом, и именно в такое время, когда его там меньше всего ждали. Эти внезапные визиты, выявление всяких погрешностей тут же на месте и устные объяснения с подчинёнными были, по его теории, несравненно более полезны, чем длинная переписка, которая могла закончиться официальным письменным выговором, а это могло на многие годы отразиться на службе чиновника лесного ведомства. Он так объяснял это: «Когда я сам поговорю с моими мальчиками, как старый немецкий дядя, они скажут: «Это все проклятый старый Миллер», и постараются быть лучше в следующий раз. Но если мой тупоголовый клерк напишет им, что Миллер, генеральный инспектор, не понимает ваших поступков и очень рассержен, это будет нехорошо, во-первых, потому, что я там не был сам, а во-вторых, потому, что какой-нибудь дурак, который займёт потом моё место, может сказать: «Смотрите же, вам уже был выговор от моего предшественника». Говорю вам, что длинная переписка не выращивает деревьев».

Густой голос Миллера доносился из темноты за костром, где он стоял за спиной своего любимого повара, наблюдая за приготовлением обеда.

– Не так много соуса, ты, сын дьявола! Ворчестерский соус – приправа, а не питьё. А, Гисборн, вы попали на очень хороший обед! А где же вы отдыхаете обыкновенно?

– Там, где я стою, сэр. Я не знал, что вы здесь.

Миллер оглядел представительную фигуру молодого лесничего.

– Хорошо! Это очень хорошо! Верхом на лошади, с запасом холодного мяса! Когда я был молод, я поступал точно так же. Но теперь вы должны пообедать со мной. Я был в главной квартире, чтобы представить мой рапорт за прошлый месяц. Я написал половину, а остальное я предоставил дописывать своим клеркам, а сам отправился на прогулку. Правительство помешалось на этих рапортах. Я так и сказал вице-королю в Симле.

Гисборн захохотал, вспомнив анекдоты, ходившие о Миллере по поводу его вечных конфликтов с высшим начальством; ему охотно прощали его вольнодумство, потому что в своём деле он не имел равного себе соперника.

– Если бы я застал вас, Гисборн, сидящим в своём бунгало и строчащим мне рапорт о плантациях вместо того, чтобы осматривать их, я бы отправил вас в Биканскую пустыню сажать там леса. Я прямо болен от этих рапортов и от пережёвывания бумаги, когда мы должны делать дело.

– Вы можете быть спокойны за меня – я не трачу много времени на свои отчёты, я так же ненавижу их, как и вы, сэр.

Разговор перешёл на профессиональную почву. Миллеру необходимо было задать кое-какие вопросы, а Гисборн нуждался в некоторых указаниях и распоряжениях; так прошло время до обеда. Уже много месяцев Гисборну не приходилось отведывать такой изысканной пищи. Никакая дальность расстояния от места снабжения продуктами не мешала Миллеру иметь хорошую кухню; и эта трапеза, приготовленная в лесной чаще, началась с небольшой пресноводной рыбы, приправленной перцем, и окончилась чашкой кофе с коньяком.

– Ах, – сказал Миллер в конце обеда, со вздохом удовлетворения закуривая сигару и удобно развалясь в своём сильно потёртом походном кресле. – Когда я пишу свои рапорты, я становлюсь вольнодумцем и атеистом, но когда я бываю в лесу, я – больше чем христианин. Я чувствую себя язычником.

Он с наслаждением засунул мундштук под язык, опустил руки на колени и задумался, глядя перед собой в густую чащу леса, полную таинственных шорохов: треска сучьев, подобного треску огня, вздохов и шелеста ветвей, поникших от жары и снова расправляющихся в ночной прохладе, неумолчного говора Канийского ручья и гудения многочисленного населения травяных лужаек, раскинувшихся у подножия горы.

Он выпустил густой клуб дыма и начал цитировать Гейне.

– Да, все это очень хорошо, очень хорошо! Я делаю чудеса, и, благодаря Богу, они дают плоды. Я помню ещё то время, когда лес был не выше ваших колен – отсюда и до самых пахотных земель, и в засуху скотина подбирала и ела кости дохлых животных. Но деревья имеют культ старых богов, и боги христиан громко вопиют. Они не могут жить в лесу, Гисборн.

Чья-то тень мелькнула на дороге, заколебалась и остановилась в сиянии звёзд.

– Я сказал правду. Слушайте! Вон и сам фавн пришёл взглянуть на генерал-инспектора. О, да это сам бог! Взгляните!

Это был Маугли, увенчанный своей короной из белых цветов, с полуободранной веткой в руке, Маугли, смутившийся света костра и готовый снова скрыться в лесной чаще при малейшей тревоге.

– Это мой друг, – сказал Гисборн. – Он ищет меня. Эй, Маугли!

Не успел ещё Миллер перевести дыхание, как человек очутился подле Гисборна, громко восклицая:

– Я виноват, что ушёл от тебя! Я виноват перед тобой, но я не знал, что подруга того убитого тобою у реки ищет тебя. Иначе я не ушёл бы. Она выслеживала тебя от самой опушки леса.

– Он немножко помешан, – сказал Гисборн, – он говорит о всех зверях так, как будто они все его друзья.

– Ну, разумеется, разумеется. Если бы фавн не знал их, то кому же и знать? – серьёзно сказал Миллер. – Что говорит о тиграх этот бог, который так хорошо знает вас?

Гисборн закурил сигару, и, прежде чем он успел рассказать все, что знал о Маугли и его подвигах, сигара догорела до самых кончиков его усов. Миллер слушал, не прерывая его.

– Это вовсе не сумасшествие, – сказал он наконец, когда Гисборн описал ему проделку Маугли с Абдул-Гафуром. – Это вовсе не сумасшествие.

– А что же это в таком случае? Сегодня он рассердился на меня, потому что я попросил его рассказать мне, как он это сделал. Мне кажется, что парень немного одержим бесом…

– Нет, это не безумие, но это очень удивительно. Обыкновенно такие люди рано умирают. И вы ведь знаете теперь, что ваш вор-слуга не мог объяснить вам, кто гнал его лошадь, и нильгаи, разумеется, тоже не мог сказать об этом.

– Нет, конечно. Но заметьте, там никого не было. Я прислушивался, а я могу слышать разные вещи. И бык и человек бежали сломя голову, обезумевшие от страха.

Вместо ответа Миллер оглядел Маугли с ног до головы и потом знаком подозвал его к себе. Он подошёл, как идёт олень по подозрительному следу.

– Тебе нечего меня бояться, – сказал Миллер на туземном наречии. – Протяни-ка руку.

Он прощупал его руку до локтя и кивнул головой, что-то соображая.

– Так я и думал. А теперь покажи колени.

Гисборн заметил, что, ощупывая колено юноши, Миллер улыбнулся. Его внимание привлекли белые рубцы повыше щиколотки.

– Они остались у тебя ещё от детства? – спросил он.

– Да, – с улыбкой отвечал Маугли. – Это знаки любви детёнышей.

И затем, повернув голову к Гисборну, прибавил:

– Этот сахиб все знает. Кто он?

– Об этом после, мой друг. Теперь скажи мне, кто были они?

Маугли поднял руку и обвёл у себя над головой круг.

– Так. Ну а скажи теперь, как ты можешь загонять нильгаи? Смотри, вон там в стойле – моя кобыла. Можешь ли ты пригнать её ко мне, не испугав её?

– Могу ли я пригнать лошадь к сахибу, не испугав её? – повторил Маугли, слегка возвысив голос. – Что может быть легче, если бы только она не была привязана.

– Отвяжите лошадь! – крикнул Миллер груму. И как только постромки упали на землю, огромный чёрный конь-австралиец поднял голову и навострил уши.

– Осторожно! Я не хочу, чтобы ты загнал её в лес, – сказал Миллер.

Маугли продолжал стоять, пристально смотря в огонь, в позе того молодого бога греков, которого так любят описывать в новеллах. Лошадь вздрогнула, подняла заднюю ногу, убедилась, что она свободна от пут, быстро подбежала к своему господину и, слегка вспотевшая, положила свою голову ему на грудь.

– Она пришла добровольно. Мои лошади всегда так делают! – вскричал Гисборн.

– Посмотри, не потная ли она, – сказал Маугли.

Гисборн провёл рукой по влажному боку лошади.

– Довольно, – сказал Миллер.

– Довольно, – повторил Маугли, и горное эхо повторило это слово.

– Это что-то невероятное! – сказал Гисборн.

– Нет, это только удивительно, очень удивительно. И вы все ещё не понимаете, Гисборн?

– Да, сознаюсь, не понимаю.

– Ну ладно же, я вам не буду рассказывать. Он ведь говорил, что когда-нибудь он вам расскажет сам. Было бы жестоко, если бы я предупредил его. Но я не понимаю, как он не умер. А теперь слушай, ты.

Миллер повернулся к Маугли и заговорил с ним на туземном наречии.

– Я начальник всех лесов в Индии и в других странах до берегов Чёрных вод. Я даже не знаю, сколько людей подвластны мне – может быть, пять тысяч, а может быть, десять. Ты должен будешь не блуждать где попало и гонять зверей ради спорта или напоказ, но служить мне, как я прикажу тебе, я, начальник всех лесов, и жить в лесу, как лесной сторож; должен будешь выгонять деревенских коз, когда не будет распоряжения о том, что они могут пастись в лесу, и пускать их, если это будет позволено; держать в повиновении, как ты это умеешь делать, кабана и нильгаи, когда их станет слишком много; рассказывать Гисборну-сахибу о том, как и где передвигаются тигры и какая дичь водится в лесах, а потом подстерегать и предупреждать все лесные пожары, потому что ты скорее, чем кто-либо, можешь заметить это. За это ты будешь каждый месяц получать жалованье серебром, а потом, когда ты обзаведёшься женой и домашним скотом и у тебя, может быть, будут дети, тебе назначат пенсию. Ну, что же ты скажешь?

– Это как раз то, что я… – начал Гисборн.

– Мой сахиб говорил мне сегодня утром об этой службе. Я целый день бродил сегодня один и размышлял об этом. Я буду служить только в этом лесу и ни в каком другом, вместе с Гисборном-сахибом и ни с кем другим.

– Пусть будет так. Через неделю будет официальное уведомление с гарантией пенсии. А потом ты выстроишь себе хижину там, где укажет тебе Гисборн-сахиб.

– Я как раз хотел поговорить с вами об этом, – сказал Гисборн.

– Мне не надо было ничего говорить после того, как я увидел его. Не может быть лучшего сторожа, чем он. Он просто чудо природы. Я говорю вам, Гисборн, что когда-нибудь и вы в этом убедитесь. Знайте только, он брат по крови каждому зверю в лесу.

– Я бы лучше себя чувствовал, если бы мог понять это.

– В своё время и поймёте. Я скажу вам только, что всего раз за все время моей службы, а я служу уже тридцать лет, я встретил юношу, который начал так же, как этот. Но он умер. Иногда приходится слышать о них в официальных рапортах, но все они рано умирают. Этот человек остался жить, и он является анахронизмом, потому что он относится к людям, жившим до каменного века. Взгляните-ка, ведь это самое начало человеческой истории – это Адам в раю, и нам не хватает только Евы. Нет! Он старше этой детской сказки, как лес старше самих богов. И знаете, Гисборн, я снова сделался язычником, и это уже навсегда.

Весь долгий вечер Миллер курил не переставая и задумчиво смотрел во мрак ночи, бормоча различные цитаты, между тем как с лица его не сходило выражение изумления.

Он ушёл в свою палатку, но скоро вышел из неё в величественном красном халате, и последние его слова, обращённые к лесу среди глубокой полуночной тишины, были следующие:

В то время как мы переодеваемся и украшаем себя,Ты, благородный, – не покрыт и обнажён,Либидина была твоей матерью, Приап, —Твоим отцом был бог и грек.

– Теперь я знаю, что кто бы я ни был, христианин или язычник, я никогда не постигну всех тайн леса!

Спустя неделю, в полночь, Абдул-Гафур, пепельно-бледный от ярости, стоял в ногах кровати Гисборна и шёпотом умолял его встать.

– Вставай, сахиб! – бормотал он. – Вставай и возьми своё ружьё. Моя честь погибла. Встань и убей его, пока никто не видит моего стыда.

Лицо старого слуги так изменилось, что Гисборн смотрел на него в полном недоумении.

– Вот почему этот пария из джунглей помогал мне убирать стол сахиба, носить воду и ощипывать дичь. Они убежали вместе, несмотря на все мои побои, а теперь они сидят, окружённые его дьяволами, которые унесут её душу в ад.

Он подал ружьё Гисборну, который взял его ещё не твёрдой со сна рукой, и повёл его за собой на веранду.

– Они там в лесу, на расстоянии одного выстрела от дома. Подойдём осторожно к ним поближе.

– Но в чем дело? Почему ты так встревожен, Абдул?

– Тут не один Маугли с его дьяволами, а моя собственная дочь, – сказал Абдул-Гафур.

Гисборн свистнул и пошёл за ним следом. Он знал, что недаром Абдул-Гафур бил по ночам свою дочь и недаром Маугли помогал в домашнем хозяйстве человеку, которого он сам, каким бы там ни было способом, уличил в воровстве. Лесная любовь возникает быстро.

В лесу раздавались звуки флейты, которые могли быть песнью блуждающего лесного бога, а когда они приблизились, послышался шёпот. Тропинка выходила на полукруглую полянку, окаймлённую высокой травой и деревьями. В центре её, на стволе упавшего дерева, повернувшись спиной к подошедшим, сидел, обняв за шею дочь Абдул-Гафура, Маугли, увенчанный свежей короной из белых цветов, и играл на примитивной бамбуковой флейте, а четыре огромных волка торжественно танцевали на задних лапах под эту музыку.

– Это его дьяволы, – шепнул Абдул-Гафур.

Он держал в руке пачку патронов. Звери взяли протяжную дребезжащую ноту и тихо улеглись, сверкая зелёными глазами, у ног девушки.

– Ты видишь теперь, – сказал Маугли, отложив в сторону флейту, – что тебе нечего бояться. Я ведь говорил тебе, моя храбрая малютка, что в этом нет ничего страшного, и ты мне поверила. Твой отец говорил, – ах, если бы ты только видела, как они гнали твоего отца через весь лес, не разбирая дороги! – твой отец говорил, что это дьяволы, но, клянусь Аллахом, твоим Богом, я не удивляюсь, что он так думал…

Девушка засмеялась переливчатым смехом, и Гисборн услышал, как Абдул-Гафур заскрежетал немногими оставшимися у него во рту зубами. Это была совсем не та девушка, которую Гисборн едва замечал, когда она попадалась ему навстречу, скользя по двору, молчаливая и вся закутанная в одежды, это была женщина, расцветшая в одну ночь, как орхидея раскрывается за один час влажной жары.

– Ведь все они товарищи моего детства и мои братья, дети той матери, которая вскормила меня своими сосцами, я тебе уже рассказывал об этом, когда мы были за кухней, – продолжал Маугли. – Это дети отца, который лежал у входа в пещеру между нами и холодом, когда я был маленьким голым ребёнком. Смотри, – один из волков поднял свою серую морду и стал тереться ею о колени Маугли, – мой брат знает, что я говорю о них. Да, когда я был маленьким ребёнком, он тоже был детёнышем, и мы вместе с ним катались по земле.

– Но ведь ты говорил, что ты родился от человека, – заворковала девушка, прижимаясь к его плечу. – Ведь ты же родился от человека?

– Да, я сказал это! Я это знаю потому, что все моё сердце в твоей власти, моя малютка.

Её головка склонилась и прижалась к подбородку Маугли. Гисборн сделал предостерегающий жест рукой, чтобы удержать Абдур-Гафура, который ничуть не был растроган этим удивительным зрелищем.

– Но я рос, как волк среди волков, пока не наступило время, когда те, из джунглей, заставили меня уйти от них, потому что я человек.

– Кто велел тебе уйти? Ты говоришь что-то не по-человечески.

– Сами звери. Ты никогда не поверишь мне, моя малютка, но так было на самом деле. Звери из джунглей приказали мне уйти, но эти четверо пошли за мной, потому что я был их брат. Сделался пастухом стад и жил среди людей, научившись их языку. Хо! Хо! Стада платили дань моим братьям, пока одна женщина, старая женщина, моя любимая, увидела однажды ночью, как я играл на жниве с моими братьями. Тогда они сказали, что я одержим бесом, и палками и камнями прогнали меня из деревни, а эти четверо шли за мной, но крадучись, а не открыто, как раньше. За это время я научился есть вареное мясо и свободно говорить. И вот, сердце моего сердца, я пошёл бродить из деревни в деревню и был то пастухом рогатого скота, то погонщиком буйволов, то разведчиком дичи, но с тех пор не было человека, который бы осмелился дважды погрозить мне пальцем. – Он наклонился и погладил по голове одного из волков. – Погладь и ты их. Ты видишь, что в этом нет ничего страшного и ничего колдовского. Смотри, они уже знают тебя.

– Леса полны великими дьяволами, – содрогаясь, сказала девушка.

– Это ложь. Детская ложь, – убеждённо возразил Маугли. – Я спал под открытым небом на рассвете и в тёмную ночь, и я знаю. Джунгли мой дом. Разве может человек не доверять кровле своего дома или жена – очагу своего мужа. Наклонись и погладь их.