Лихолетье. Наемница князя

Предисловие

— Чьих будешь? — рослый воин на гнедом коне с удивлением поглядел на встреченную девчонку. Полузаметённая узкая лесная дорога петляла между деревьями и ныряла дальше в чащу. Поэтому и странно было встретить здесь человека, да ещё и идущего прочь от села с мешком за спиной. И лишь поравнявшись с ним, всадник разглядел, что это девушка, в волчьем полушубке и закутанная в серый платок по самые брови.

Путница остановилась, не спеша спустила с плеча мешок, разогнулась и в упор посмотрела на всадника.

“Словно мавка, дух лесной нечистый”, — подумалось ему. Глазищи огромные, чуть ли не в пол-лица, голубовато-серые, холодные, как лёд, выстуженные, а в глубине будто зелень просвечивает. И прядь из-под платка выбилась светлая, аж изжелта, как солома. А сама высокая, прям дивно высокая для девки, особенно крестьянской. Да и не в каждой княжьей семье такие родятся…

— Своя собственная, — ответила она дерзко, глядя ему в лицо. Конь беспокойно пристукнул копытом, косясь на таинственную незнакомку. Всадник едва слышно выругался. От деревни далеко, глаза не прячет, не смущается, разговаривая с таким важным господином. Даже в поклоне не согнулась. Стоит, как княгиня, словно ей тут кланяться должны. И взгляд, боги, какой взгляд! Пробирает до самых печёнок. — А ты кто, добрый молодец?

— Пошто одна гуляешь? — не стал отвечать воин и приосанился. Ему ли девку какую-то бояться? Конь с такой постановкой вопроса был резко не согласен и попятился, всхрапывая. Путница ему не нравилась. Было в ней что-то дикое, необузданное, неправильное. И ещё пахла она волками. Не совсем обычными, но волками. Если бы не привычка слушаться всадника, задал бы стрекоча отсюда и куда подальше.

— Да хожу, брожу, на мир гляжу, — улыбнулась девушка, так тепло и ласково, что мужчину мороз продрал по коже, — себе на радость, добрым молодцам на погибель…

На этом моменте конь решил, что с него хватит, поднялся на дыбки, забил копытами, поднимая вверх мелкую сияющую снежную пыль.

— Стой, стой, а ну стой, лешево племя! — всадник едва не вывалился из седла, пытаясь обуздать пляшущего и храпящего скакуна, а когда обуздал…

— А где девка? — ойкнул он и оглянулся. Дорога была пуста. Даже следа никакого нет, ни мешка, ничего. Только десятник знакомый подъезжает, руками машет. Дескать, не дело одному выезжать, зимы студёные, лес близко, а в лесу водится всякое. Страшное водится.

— Какая девка? — удивился подъехавший. — Не было тут никого. Аль примерещилось?

— Точно, примерещилось, — пробормотал воин и сжал оберег на груди. — Чур меня, чур. Поворачивай обратно!

И припустили назад.

— Ну вот и славненько, — хмыкнула себе под нос стоявшая чуть в стороне от тропы девушка, когда оба мужчины скрылись за поворотом. — А то ходят всякие, вопросы задают глупые, от дела отвлекают.

И поудобнее перехватила мешок. Отвести глаза людям — пара пустяков, со зверями сложнее. Но… уехали, и хвала дядам, целее будут. Их счастье.

Девушка свернула в сторону едва заметной лесной тропки, чудом не заметённой после ночного снегопада. А может, и не чудом. Всадники давно уже позабылись, осталась одна цель — дотащить этот проклятущий мешок с припасами! И побыстрее, а то матушка опять ругаться будет, что по темноте пришла.

Да и братья ждут. На охоту собираться надо.

Глава 1

Серое зимнее небо было тяжёлым и холодным, как могильный камень. Метель утихла, но стужа опять пробирает до костей, щиплет голые ноги и замораживает непросохшие слёзы на ресницах в колкие льдинки. Вокруг толпа — огромная, ни пробиться, ни убежать. Челядь, дружинники, просто посадский люд. Не каждый день судят убийцу княжьего сына.

— Махонькая-то какая! — доносится до меня жалостливый бабий шёпот, переходящий во всхлип, и я стараюсь встать как можно прямее. — Дитё ж ещё, неужто смогла б…

— Домой иди, нечего смотреть! — обрывает причитания грубый мужской голос. — Сам князь дознание провёл, не нам судить теперь. Да и мать её… эх, не реви, домой иди, ничем тут не поможешь.

Холодно, как же холодно. Так холодно, что почти не чувствуется уже. Ничего не чувствую — ни рук, ни ног, ни мороза.

— Князь, пощади! — отец выскочил на помост, как был, в одной рубахе, непонятно как вывернувшись из-под охраны. — Пощади, князь, не погуби, нет на ней вины, не бери грех на душу. А спроси лучше свою…

Подбежавшая дружина живо его скрутила и уволокла в сторону. Я закусила губу. Нельзя плакать, нельзя. Ничего уже не изменишь и не воротишь. Зря отец так. И меня не спасёт, и себя погубит.

Князь даже не поднял головы. Как сидел в резном кресле, так и продолжал сидеть, глядя перед собой. Дыхание покрыло инеем небольшую бороду, и только по этому было понятно, что он ещё жив. Зато княгиня молчать не стала. Поднялась и заговорила, показывая на меня.

— Помолчи, воевода! Сам не знал, кого на груди пригрел! Что мать, что дочь! Извели они княжича зельями злыми, она, ведьмина дочь, сама своими рученьками и подала! Мало того, и моего сына, княжьего пасынка, волшбой чёрной травила, на смерть заговаривала!

Ничего я не подавала! Мне хотелось заплакать, закричать, но горло сдавило стальными тисками, и только слёзы брызнули из глаз, растапливая налипший лёд и тут же замерзая вновь. Я ничего не делала! Я никого не убивала!

Толпа начала роптать, шум голосов становился всё громче, голоса сливались, накладывались один на другой, но мне было уже всё равно. Будь что будет, скорей бы уже. И спать, ещё очень хочется спать. Просто лечь в ближайший сугроб и заснуть.

— Раз вы так просите за проклятое племя, то так и быть, пощадим, ради просьбы вашей, — голос княгини противно отдавался в висках и вызывал приступ дурноты. Быстрее бы уже. Заснуть, заснуть, заснуть. И не проснуться, — пусть будет изгоем! Пусть живёт, но даже духа её здесь не будет.

Голоса стихли, и мне показалось, что я слышу далёкий волчий вой. Изгоем — это значит уйти в лес. Насовсем уйти. Тебя не будут преследовать, и ты можешь жить, не имея права вернуться назад.

Милость.

Только маленькие девочки, оставленные в зимнем лесу, не выживают.

***

Меня вышвырнуло из сна, и я рывком села на кровати, всматриваясь в темноту и судорожно пытаясь продышаться. Подо мной не сугроб, а жёсткая кровать с соломенным тюфяком и маленькой подушкой. Да и не волки подвывают, а Лют в соседней комнате похрапывает. Но тоже близко, если вдуматься.

Пурга закончилась, и полная луна светила в окошко так ярко, что и лучины не надо — всё видно, даже ниточки на неоконченном кружеве. Меня бил озноб, и одновременно я была мокрой, как после натопленной бани. Не простыть бы и в самом деле.

— Снова кошмары? — шёпотом поинтересовалась с соседней кровати Медвяна. Вот ведь чуткая какая, даже сквозь сон всё слышит.

— Да, — я поднялась с постели, и холодный пол мигом выстудил босые ступни, помогая прийти в себя и окончательно разделить две реальности: сна и яви. — Пойду водички попью.

— Там в крынке у печи я отвар успокаивающий оставила, выпей ковшик, и полегчает, — предложила из темноты подруга. — И скажи матушке, может, отчитку сделает, все дурные мысли выгонит, зачем мучиться?

— И так пройдёт, — отмахнулась я. — Просто кошмар привиделся.

— Как знаешь, — покорно согласилась она. Даже подозрительно покорно. Лекарка у нас мягкая да уступчивая, но только до того момента, когда дело не касается хворого. Там она будет спорить со всеми: больным, родственниками, временем и самой смертью. До победного будет спорить, упорства в лекарском деле ей не занимать.

Потому-то и не взяла её матушка в преемницы — она принимает только жизнь. И никогда не поймёт необходимость смерти. А вот Еленья — совсем иное дело. Эта и с того света вытащит, и добьёт — не поморщится.

Я тихонько, чтобы не разбудить остальных, прокралась в горницу, ощупью нашла крынку с отваром и щедро плеснула в ковш. Может, Медвяна и права, и надо поговорить с матушкой, но…

Это не просто дурной сон.

Это воспоминания, которые только во сне и приходят.

И я не хочу их терять, но и удержать не получается. Пока не получается.

Я немного посидела за столом, а потом пошла одеваться — всё равно уже не усну, а дел в деревне всегда полным-полно. Мокрая от пота рубаха выстудилась и противно липла к телу, по ногам гулял сквозняк. Если ещё так посижу — точно простыну.

На цыпочках шмыгнула в комнату, взяла вещи и стала торопливо одеваться, стараясь не разбудить Медвяну. Та уже спала или делала вид, что спит, только нос из-под одеяла торчит. Мельком бросила взгляд на соседнюю кровать — там ночевала Елень, но сейчас она пустовала. Странно, неужели уже встала? И до меня, видать, раз мимо не проходила. Слишком рано даже для ведуньи, ночь почти ещё. Или случилось что? Интересно, а матушка спит? Но проверять не пойду, разбужу ещё.

Если не спит, и так узнаю.

Дом был большим, разделённым на две половины: присутственную, с горницей и печью, и спальные светёлки, у нас женская на троих, а дальше мужская, условно на двоих с “гостевым местом”. Частенько мужская половина и вовсе пустовала: то на охоте, то на работе, то на войне. Через раз матушка и меня туда грозила выселить, припоминая выбранный путь, но так за всё время ни разу и не отправила. Да я особо и не рвалась, мне и здесь неплохо было.

Я вернулась в горницу, затеплила лучину и стала расчёсывать волосы. Это Люту и Луню хорошо, у них короткие, до плеч всего, а я пока косу заплету, пока лентой перетяну, столько времени пройдёт!

Я закусила губу, вычёсывая особо плотный колтун. Опять по кровати металась да сбила всё в гнездо воронье… мелочь, а неприятно, напоминание, что опять снилось, да забылось.

Сколько ни пытаюсь в памяти удержать, всё равно ничего не помню, что было до того, как меня нашли. Точнее, почти ничего…

В горницу шмыгнул Руян: мальчишка-подросток, рыжий, худой да жилистый, с карими прищуренными глазами — ни дать ни взять лисёнок, и характер такой же вертлявый да хитрый.

Мальчишка-то мальчишка, а в последнее время почти с меня вымахал… Быстро дети растут, всё-таки. Особенно приёмные.

— А ты чего не спишь? — удивилась я, затягивая ленту в косе. Уж что-что, а в любви к ранним подъёмам Руян замечен не был, если только что натворить надо под покровом ночи — вот тогда да. Пару раз его за околицей ловили, собирался куда-то бежать за какими-то приключениями. Один раз к дядьке Ратибору в кузницу залез, меч хотел взять, да к проходящей дружине примкнуть. Дядька тогда с пучком крапивы за ним по всей деревне гонялся, а матушка такими словами ругалась, что аж Лют покраснел.

— Да не спится, — беспечно отмахнулся парнишка. — Там к матушке ребёнка больного привезли, Еленья ей помогает, говорят, еле дышит, как добрались только… А меня сюда послали за… за…

— Отварами? Травами? Тряпицами чистыми? — аккуратно уточнила я, почуяв заминку, и потянулась за полушубком. Руян задумался, былинно глядя в потолок.

Если уж ни матушка, ни Ёлка не оставили приезжих, значит, что-то серьёзное, сложное, может, помощь какая нужна. А может, и наоборот, отослали за пустячным делом, чтобы под ногами не мешался. На Яна полагаться — так себе затея, заранее на провал обречённая.

— Коричневый горшочек, там ещё узор чёрный, сказали, как крестики косые, — припомнил задание он и с сомнением оглядел ряд горшочков на полках. Я кивнула и, не глядя, нащупала нужный. От лихоманки сбор. Да не от простой лихоманки, а от насланной. Может, кикимора мучает, а может, и похуже что.

Что-то часто достаём его в последнее время.

— На, держи. Скажи матушке Ягде, что я тоже сейчас подойду, обуюсь только, — парень кивнул и скрылся за дверью, лишь воздухом морозным пахнуло.

Я чуть задержалась, натягивая сапоги, и вышла вслед за ним. Звёзды ещё горели, но уже блёкло и низко, к утру дело. Деревня спала, только в кузне дядьки Ратибора подсвечивал задорный оранжевый огонёк. Я прислушалась — всё как пуховым платком укутало, звуки тихие-тихие, как сквозь перину. Не иначе, снова снег будет.

Странная зима, половина без снега почти да с холодом лютым, а вторая снежная да вьюжная. Но тоже с холодом, здесь она себе не изменила.

Я немного постояла на крыльце, вдыхая колючий воздух. В ладонь мне ткнулся холодный собачий нос, и я провела рукой по мохнатой голове.

— Что, маленький, кушать хочешь? — пёс преданно посмотрел мне в глаза. Маленький был совсем не маленьким — с телёнка размером. Но я привыкла, с несмышлёныша вынянчила, едва глазки открылись. А слово «кушать» было как волшба, любая живность, от кур да уток до коз, тут же собиралась вокруг и всем видом показывала, что голодает. Страсть как голодает. А уж собаки…

— Потом покормлю, как время придёт, — пообещала я, и пес понимающе вздохнул: выпросить внеурочный кусок не получилось, но попытаться стоило.

До присутственной избы ещё было топать и топать. Она стояла немножечко особняком, сразу за воротами с частоколом, чтобы чужаки через всё село не ехали. Да и нам удобнее — меньше глаз чужих.

Людей приходило не то чтобы много, но достаточно, и все по крайней нужде. Некоторые не приходили, а их привозили, и не всегда живыми увозили. Если уж дошло до Ягды — то всё, костлявая, считай, за спиной стоит, и там уже как жребий ляжет.

Вторая нужда — хозяйственная. Амулеты да ножи заговорённые, мёд да свечи особые, рушники да пояса обережные. Таких больше в округе никто не делает, нет ни сил, ни умений, ни знаний. Но всё равно негоже им по деревне ходить да лишнего смотреть, всё, что нужно, в избу и принесут.

И больной там же отлежится, если совсем плохо, для того и лавки широкие поставлены. Изба хоть и тёмная, из лиственницы рубленая, по углам зимой даже днём такая хмарь стоит, что хоть коптилку зажигай, но зато тёплая и дышится в ней легко.

Люди к нам редко ездят, а мы к ним ещё реже. Изгои мы, изверги — у многих наших что-то да есть неправильное. Так и живём здесь. Отдельно. Всё равно для своих родов мы мёртвые. И для своих богов тоже.

Я счистила у порога избы налипший на сапоги снег и зашла в сени, аккуратно приоткрыв двери, в ярко освещённую и жарко натопленную горницу.

Внутри на лавке сидела сгорбленная женщина, закутанная в тёмное покрывало по самые брови, и в углу, на самом краешке, мужчина, косматый, без шапки, глаза безумные. На руках женщина держала какой-то свёрток. И только сделав ещё шаг, я сообразила, что это ребёнок — маленький ребёнок, какой-то мертвенно-бледный, с неестественно запавшими глазами и щеками. Он едва дышал, редко, поверхностно, сипло. Женщина не плакала, только легонько всхлипывала. Рядом стояла матушка с трескучей тонкой свечкой в руке.

Плохо дело.

Ягда кивком головы показала мне на угол, обожди, дескать. И я послушно замерла у дверей. Сунувшийся было следом Руян осмотрел горницу и высунулся обратно, благоразумно решив, что и без него справятся.

Из соседней комнаты вышла Ёлка в простом холщовом платье и тёмной, рабочей завеске, верхнем платье без рукавов, вышитом по подолу красной нитью. Поперёк лба — тесёмка красная с чёрным тканым узором, коса чёрная на спину змеёй спускается. Она поставила ещё две коптилки на стол, едва взглянув в мою сторону.

Точно, плохо дело!

— Ну? — матушка строго глянула на женщину. — Давно так?

— Да уж неделю, — всхлипнула та.

— Что ж ты седьмицу-то томила? — спокойно уточнила Ягда, и в горячей комнате повеяло холодом.

— Так думали, выходим. А мело-то, мело-то как, матушка! А ему хуже да хуже, хуже да хуже. А потом лекарка наша и говорит, что если матушка Ягда не возьмётся, то никто уж не поможет. Помоги, Ягдушка, один остался кровиночка, всех лихоманка извела, — простонала она и стекла на пол, попытавшись встать на колени, да ноги не держали. Мужик, не говоря ни слова, встал с лавки и бухнулся на колени. Вышло у него это убедительнее, чем у жены, и от этого было ещё страшнее — не человек, истукан.

Матушка покачала головой. Столько уж слёз видела, поневоле зачерствеешь, как камень.

— Еленья, печь готовь, проверь, чтобы не совсем горячая была, — она спокойно принялась раздавать указания. — Ясна, коль без дела стоишь, принеси воды из ручья, ведро в сенях.

Могла бы и не говорить, я сама же эти вёдра и ставила. И даже помогала лавочку мастерить, на которой они обретаются, давно, правда, это было, я тогда была не старше Яшки.

До ручья прилично идти, за частокол надо, но тропка хоженная.

Был в деревне и колодец, но если лечить или заговаривать что-то, нужна вода чистая, проточная, сильная. Вот и ходим к ручью, даже в кузню отсюда вода идёт, дядька никакой другой не признаёт, говорит, сила уже не та.

Я зачерпнула полное ведро и не удержалась, набрала воды в ладонь — пальцы мгновенно заледенели, и поднесла ко рту — холодная, колкая, искристая, вкусная.

Стараясь не расплескать, понесла ведро к дому. Руян пропал окончательно, и это мне не нравилось. Хотя, может, всё-таки в кузню пошёл, греться и дядьку Ратибора доставать: вон уже потихонечку что-то там да позвякивает.

Воду занесла прямо в горницу и поставила у лавки. Матушка Ягда, не глядя, набрала ковш, подняла над ребёнком и быстро-быстро зашептала:

Да цепями калёными прибирается…».«Водица ключевая с горы бежала, Камни точила, корни поила, Из-под земли выходила, Тело омыла, лицо омыла, ноги омыла, руки омыла, До лица дошла, до глаз дошла, до бровей дошла, до лба дошла, Встань, явись-покажись, что вымыла, Встань, явись-покажись, что смыла; Какая боль-худоба, какая хвороба, Что нашла, то и выйдет, что скрыла, то и явится; Слово моё - замок, на три стороны запёртый, на четвертую замыкается,

Дальше шёпот стал совсем уже неразборчивым.

— Вот, смотри, — она сунула ковш под нос женщине, — видишь, вода чёрная, как дёготь. Вовремя ты пришла, подождала б до утра — не вычитали бы… Елень, отведи в комнату, разденьте, разотрите, а я сейчас подойду.

Мать, не проронив ни слова, покорно пошла следом за такой же молчавшей Ёлкой, а отец продолжал сидеть на лавке, безучастно глядя в стену перед собой.

Я невольно залюбовалась: вот ведь умеет младшая ведунья себя подать — ни слова не скажет, а как посмотрит — княгиня, прямо княгиня!

— Ещё помочь чем, матушка? — спросила я для порядка. Теперь ясно, почему подняли Еленью, а не Медвяну. Лекарка до последнего тащить будет и месяц себя корить, что не вытащила. А Ёлка — это Ёлка. Ей с нежильцами дело иметь проще. Не верила матушка, что ребёнок выживет. И сейчас не верит, но сделает всё и даже больше.

— Да чем тут поможешь, — махнула рукой старуха, — сами управимся. Думала, хуже будет.

— А что там?

— Лихоманка болотная, — матушка нахмурила лоб и сцепила в замок руки. — Сильная да быстротечная.

— Опять? — удивилась я. — Да и откуда? Зима же, кикиморы спят, кому её разносить?

— Не знаю, — Ягда легонько хлопнула ладонью по столу, показывая, что разговор окончен. — Но сама видишь, неладное творится! Никогда не было такого, да ещё зима эта… Ступай к кузнецу, серп калёный принеси, выводить будем. Яшку только за смертью посылать, получит он у меня!

Я слегка поклонилась и выскочила из избы. После, так после, спорить с матушкой себе дороже, да от дела отвлекать тоже неправильно.

Но… так не бывает! Подхватить болотную лихоманку зимой — это всё равно, что перегреться в мороз! Права матушка, дурная зима в этом году. Неправильная.

И голодная.

Глава 2

Кузня дядьки Ратибора стоит прямо посередине деревни, до любого дома идти одинаково. Ну, почти одинаково. Вокруг и нет ничего; если кузня загорится, на дома не перекинется. Заговор от пожара - заговором от пожара, а поосторожничать никогда не помешает. Потому как нет такого заговора, чтобы насовсем уберечься, можно только вероятность уменьшить. Сильно уменьшить, но не совсем убрать.

Летом наши собираются у колодца, он тут тоже недалеко, там как раз и лавочки сколоченные есть, а иногда у нашей избы на завалинке. А зимой, переделав дела хозяйственные, у кузни трутся — и тепло, и светло. Зима — самое кузнечное время: инструмент хозяйственный починить, железо купцы из Торжка как раз привозят, значит, новое можно сделать и себе, и на продажу. Летом некогда будет.

Дядька Ратибор много всего на продажу делает, может что-то и красивое сковать, если просят, но в основном топоры, мечи, да ножи. Броню делает редко по особым заказам, кольчуги чаще всего. По одному подгонит, другой носить не сможет. Зато кольчуга дивная, лёгкая, как рубашка, но прочная. Лют хвалится, что хоть без поддоспешника носи, такая удобная.

А как иначе? Не простая она, наговорённая, да не сверху, как любая бабка-шептунья может, а волшебство вплетено в саму суть с самого начала — от времени, когда ковалось, что в пламя бросалось, в какую воду опускалось, с каким наговором и каким намерением. Поэтому серпы не тупятся, и рожь, ими срезанная, не портится; поэтому подковы не стираются и кони не хромают; поэтому в кольчуге из любого боя без царапинки выйдешь.

Не месяцами учатся люди, годами! Любому делу.

Вот, к примеру, гончар. Вроде и просто всё, но как бы не так! Какая глина да для чего? Да что же в этом горшке будет, или крынке будет: молоко ли? Тогда не скиснет, долго свежим простоит, а если вода или квас, то усталость снимут, жажду утолят. А может, каша — всегда рассыпчатая выйдет, всегда вкусная, даже у самой неумелой хозяйки. Каждая вещь — своё время, свои слова, свои знания.

А вот жена дядьки Ратибора, Светана, пояски обережные ткёт, рушники вышивает. Говорят, на любовь и лад в семье, самый спрос на них.

А там вот, с другой стороны, у самого леса, семья бортников живёт: мёд лесной собирают, воск и всё, что ещё пчёлы дают. Медвяна потом из этого воска с травами особые свечи катает, а из мёда настои делает. Так даже хлеб испечь можно, с наговорами и на здоровье. И пекут. У нас Медвяна в основном, Ёлка под настроение, ибо если её перед замесом разозлить, так потом этим хлебом и отравиться можно. Бывали уже случаи.

Меня к печи подпускают редко, когда уже совсем больше не кому, не тот у меня путь. Мне-то хозяйкой в избе точно уже никогда не быть.

Есть спрос на наше ремесло, и не только лекарское. Сами мы почти никуда не ездим, редко из деревне выбираемся. Купчишки заезжие в основном заходят да товар забирают, сёла и города окрестные. Иногда к дядьке и от князей поручения приходят, только берётся редко и за работу просит много. Все знают: хочешь с настоящей ремесленной волшебной работой — это сюда, к изгоям лесным в деревеньку Морошь.

Самое интересное, что простейшим наговорам любого обучить, есть талант или нету, но работать будет. Другое дело, если дар и предрасположенность, кратно сильнее всё будет. Это как петь учить, смогут все, а вот чтобы заслушаться - талант нужен. Ну или лекарское дело - ранку все перевяжут, а перелом вправить - нет. Только вот в деревнях людских не любят такое, не учат. Так, по мелочи только, лекарок да знахарок, повитух да травниц. Потому что без своей знахарки в деревне совсем плохо, а остальному… и не то чтоб запрещено, а не одобряется. А уж человеку с сильным даром и вовсе одна дорога - к нам в лес.

В кузне нашёлся не только кузнец, но и наша рыжая пропажа, старательно работавшая мехами. Ну хоть где-то пригодился.

С годами кузнец, казалось, становился всё крепче, основательней. Невысокий, но крепкий, широкоплечий, кряжестый, как дуб столетний. Ладонь, как три моих, огромная, пальцы, как сучья еловые, но такую тонкую работу делает, что диву даёшься. Борода густая, косматая, в кольца вьётся, чёрная, местами окалиной прожжённая. Волосы тоже шапкой, густые и вьющиеся, как руно овечье, и глаза — проницательные, голубые, насквозь тебя видят.

— Вот так, — приговаривал дядька Ратибор, одобрительно глядя на работающего парня, — а теперь давай, шибче, шибче! Добела должно раскалиться, добела! Нет, это красное, а не белое, ещё сильнее! Вот так-то, старайся, старайся!

Я остановилась, наблюдая за редким и красивым зрелищем — Яном за работой.

— Вот так, учись, — продолжал подбадривать пыхтящего паренька Ратибор. — Может, кузнецом станешь — хорошая работа, почётная.

— А ты меня лучше научи украшения делать. Филигрань или ещё что-то красивое.

— А зачем тебе?

— Да так, может, получится.

— Ну, — почесал пятерней бороду кузнец, — приходи послезавтра, попробуем тебя в этом деле. Сможешь — хорошо, не сможешь — ну, всё равно металла много не переведёшь.

Ян кивнул и заработал мехами с утроенной силой.

— Здрав будь, дядька Ратибор, — я помахала рукой, привлекая к себе внимание.