Полуночный Экипаж. Рифмономикон

Последний Сеанс

В прокуренном зале немого кино

Последний сеанс начинался в ночи.

А Норман любил это время давно —

Когда затихали шаги и ключи.

На тёмном экране мерцала игра,

Но он не вникал в выражение лиц.

Он ждал, когда в зале настанет пора

Для самых печальных и тихих девиц.

Студентки и вдовы, сбежавшие в мрак,

Чтоб горе скрывать в темноте кинозала, —

Он знал их повадки, он ведал их страх,

Когда за порогом луна угасала.

Он в зал приходил на ночную охоту:

Высматривал жертву по тёмным углам,

Любя эту страшную, злую работу,

Читая отчаянье их по губам.

Сегодня крутили пугающий трэш.

В ряду предпоследнем, поодаль от всех,

Сидела она — словно свежая брешь,

Вцепившись руками в искусственный мех.

Пальто цвета крови, поникшие плечи,

Смотрела на сцены насилья без слов.

И Норман подумал: чудеснейший вечер,

Капкан приготовлен, и ужин готов.

Закончился фильм, растворились картины,

Она поднялась и шагнула во тьму.

Он следом пошёл расставлять паутины,

Невидимый глазу, неслышный уму.

Шуршали шаги по ночной мостовой,

Неоновый свет оставался за спинами,

В холодном тумане над грязной рекой,

Где тени казались пугающе длинными.

Она заходила в сырой лабиринт —

Туда, где не видно ни фар, ни витрин.

Он вытащил скальпель из складки пальто,

Шагнул к ней поближе, дыханье тая:

«В таких подворотнях не сыщет никто.

Сегодня, малышка, ты только моя».

Он сделал бросок, замахнулся клинком,

Но девушка резко свернула в тупик.

Маньяк оступился, столкнувшись с комком

Сгустившейся тьмы, подавляя свой крик.

Она обернулась. На месте лица

Светился пустой, серебристый экран.

Там кадры бежали, не зная конца —

Десятки им лично нанесённых ран.

Из чёрных глазниц лился мертвенный свет,

Из трещин на коже — шипенье помех.

Он понял, что выхода более нет,

Услышав скрипучий, прерывистый смех.

Пальто распахнулось — под ним, в пустоте,

Вращались бобины, цепляясь за плоть.

Забился охотник в немой тесноте,

Пытаясь свой собственный страх побороть.

Но плёнка хлестнула, как сотня плетей,

Впиваясь в гортань и ломая кадык.

Там не было крови, ни рваных костей —

Монтаж оборвал человеческий крик.

Она поглощала его, как паук,

И плоть растворялась в мерцающем свете.

Остался лишь тихий, щёлкающий звук,

Как будто проектор гудит в кабинете.

…Кинотеатр старый открылся с утра.

В афише новинка — «Ночной душегуб».

И публика хлопает: «Вот мастера!

Как здорово снят этот дёрганый труп!»

Там в кадре метался с безумным лицом

Мужчина, кричащий в немой объектив.

Он мнил себя богом и смерти творцом,

Но стал лишь массовкой, за всё заплатив.

Жёлтый Плащ

Старый город тонул в пелене октября,

Фонари истекали отравленным светом.

Здесь соседи шептались, что Томас не зря

Прослыл местным безумцем с недобрым приветом.

Он любил этот гул на пустой мостовой,

Никогда не брал зонт — выходил в капюшоне.

Он вдыхал темноту, упиваясь водой,

Словно ждал откровений на мокром бетоне.

Но однажды, когда небеса прорвало,

И вода полилась бесконечным каскадом,

Томас вышел во тьму, где холодное зло

Задышало в лицо разлагающим ядом.

Натянув капюшон вплоть до самых бровей,

В ярком жёлтом плаще, словно солнца осколок,

Он шагнул в лабиринт из безлюдных аллей,

Где маршрут был пугающе чёрен и долог.

Капли били по плечам, как сотни гвоздей,

С каждым шагом вода становилась темнее.

Ни машин. Ни бродяг. И в помине людей.

Только ливень шипел, точно кольца у змея.

Он свернул в переулок за тёмным углом,

Где асфальт превращался в подобие Леты.

Там, во мраке, что пахнул гнилым серебром,

Оживали чужие ночные секреты.

Томас глянул под ноги — в мерцающий ров.

В чёрной луже не видно его отраженья.

Там, на дне, среди ила и содранных снов,

Кто-то бледный ловил дождевые скольженья.

Этот «кто-то» внизу улыбнулся во мрак.

У него вместо глаз были чёрные дыры.

И вода потекла по асфальту не так —

Вверх по жёлтым полам, тяжелее, чем гири.

Пахло медью и кровью, и старой землёй.

Из ливнёвок послышался шёпот манящий:

«Опускайся ко мне… оставайся со мной…» —

Голос был ледяной и до дрожи звенящий.

Из решёток полезла живая вода —

Сотни щупалец, сотканных из непогоды.

Томас вспять потянулся, но понял тогда:

Он уже не покинет холодные воды.

Дождь стучал по плащу: «Ты пришёл, ты наш брат».

Он пытался бежать, но подошвы прилипли.

Под ногами разверзся бушующий ад,

В водостоках глухих заклинания хрипли.

Он кричал, но вода заливалась в гортань,

Превращая мольбы в водяное сипенье.

Жёлтый плащ разорвался, как ветхая ткань,

Томас рухнул на дно, погружаясь в забвенье.

…Утром город проснулся. Рассеялась мгла.

Только дворник нашёл у глухого забора

Жёлтый лоскут, где лужа черна и тепла,

Да очки, что смотрели на мир без укора.

Если любишь гулять под осенним дождём,

Осторожно смотри, как вода серебрится.

Может, кто-то на дне, под гнилым фонарём,

Только ждёт, чтоб в твоё отраженье вцепиться.

Полуночный Экипаж

В те часы, когда город глотает густой и удушливый мрак,

Когда колокол башни пробьёт свой тяжёлый, полуночный знак,

Из тумана выходит на свет одинокий, слепой экипаж,

Порождая в умах полупьяных зевак инфернальный мираж.

Жеребец цвета дёгтя не цокает звонкой подковой о твердь,

От его появления веет прохладой, похожей на смерть.

А на козлах сидит, натянув свой поношенный, старый цилиндр,

Молчаливый возница, мрачнее, чем самый глухой лабиринт.

Возле паба, где воздух табачным и едким дурманом пропах,

Где кутящие лорды теряют и совесть, и стыд свой, и страх,