- -
- 100%
- +
Глава 4
РОМА
Я затягиваюсь, чувствую, как никотин вливается в кровь, но чёрт возьми — это не помогает. Ни капли. Меня колотит изнутри, и никакая сигарета не способна загасить эту дрожь.
Вся эта херня выводит меня из себя.
Я вышел на крыльцо, прислонился к перилам и смотрю на идеально подстриженный газон, который, наверное, поливает лично садовник три раза в день. Красивый дом. Ухоженный. Правильный. Как и всё, что связано с семейкой Логиновых.
Мне плевать на то, что происходит у мамы с этим политиком. Серьёзно. Она была помолвлена не меньше пяти раз и трижды замужем. Это не в первый раз, когда какой-то придурок в костюме и начищенных туфлях заявляется в нашу жизнь и представляется моим новым «отцом». Я через это проходил. Многократно. И каждый раз это заканчивалось одинаково — скандалом, разводом и мамиными слезами в бокале с шампанским.
Но сейчас всё иначе.
Я на взводе не из-за маминой свадьбы. Мне плевать, за кого она выходит. Пусть хоть за робота выходит, хоть за инопланетянина. Меня бесит другое.
Я не могу выкинуть Катю из головы.
С той самой ночи. Она застряла в моём мозгу, как заноза, которую невозможно вытащить. Я пытался. Серьёзно пытался. Трахал других — думал, поможет. Не помогло. Пил — думал, сотрёт. Не стёрло. Она всё равно там, в каком-то чёртовом уголке сознания, смотрит на меня своими огромными глазами и сжимает простыни.
Я думал, что больше никогда не столкнусь с ней. Закончили колледж — и разбежались. В Москву я не собирался. У меня свои дела, свой город, свой круг. Но мама практически похитила меня. Позвонила, закатила истерику, сказала, что это важно, что я обязан приехать. В итоге объявила, что она обручена и что я должен встретиться с её новым мужиком.
Единственная причина, по которой я вообще согласился сесть на этот долбаный рейс, — билеты были первого класса, и там подавали алкоголь. Я пил всю дорогу. Виски, джин, ещё что-то. Мне было плевать. Я просто сидел в кресле, делал вид, что меня не существует, и игнорировал маму, которая что-то щебетала рядом. Как я уже сказал, замужество мамы — для меня не новость. Очередной виток. Очередной дурак в костюме.
Так что представьте моё гребаное удивление, когда она наконец выдала имя счастливчика.
Я сидел в телефоне, листал какую-то ерунду, когда она сказала фамилию. Небрежно так, будто речь шла о погоде.
Логинов.
Я чуть не выронил телефон. Буквально — он выскользнул из пальцев, и я поймал его в последнюю секунду.
— Это депутат? Логинов Николай? — переспросил я, надеясь, что ослышался.
— Да. И ещё. У него есть дочь, с которой вы учились вместе, — мама сидела напротив, нервно грызла ноготь и смотрела на меня так, будто ждала реакции.
Я хотел сказать ей, что она ведёт себя как подросток. Но промолчал.
— Это просто пиздец, — сказал я с максимально спокойным, почти скучающим видом, хотя внутри у меня всё переворачивалось. Я пытался быть беспечным перед ней. Не показывать, как колотится сердце. Как в голове проносится тысяча мыслей, и все они — о Кате. — Конечно, ничего страшного. Может, найти тебе мужика из моих друзей? Это больше в твоём стиле, не так ли? Я думал, ты больше по молоденьким, но теперь выбираешь депутатов?
Мама почти прошипела в ответ:
— Ты не испортишь мне свадьбу.
Я не отрывал глаз от телефона. Сделал вид, что пишу сообщение — просто чтобы не смотреть на неё. Чтобы не видеть этого её нервного, виноватого лица. Но на самом деле я никому не писал. Я просто смотрел в экран и думал об одном.
Это отец Кати.
А значит, мы направляемся к ней.
В её дом.
Маленькая мисс Совершенство. Правильная, чопорная, слишком хорошая для этого мира. Она почти никому не улыбается. Держится отстранённо, особенно с парнями. Как будто они все — прокажённые.
Кроме той ночи.
Я помню её в колледже. Я приставал к ней больше раз, чем могу сосчитать. Просто потому, что это было весело. Она очень сексуальная. И при этом совершенно неприкасаемая.
В универе была такая игра среди парней — «Десяточка». Оценочные карточки со всеми красивыми девушками, каждая со своим «взрывным» рейтингом. Кто с кем переспал, сколько очков это принесло. Я не играл в это дерьмо. Следить за оценками на девчонок — тупо. Я и так трахал всех, кого хотел, без дурацких рейтингов.
Но Катя… Катя была джекпотом. Выигрышным билетом в этой игре. Потому что все знали — она не для всех. Ходили слухи, что ей вообще не нравятся парни. Она несколько месяцев встречалась с каким-то спортсменом-идиотом — возможно, единственным парнем в городе, который даже не пытался залезть к ней в штаны. Не потому, что был благородным, а потому, что хотел подлизаться к её отцу. Политический ход, а не отношения.
За последние два года у нас с Катей сложились свои отношения. Странные. Они в основном состояли из приставаний с моей стороны и оскорблений с её. Я подкалывал, она огрызалась. Я говорил какую-нибудь пошлость, она называла меня мудаком.
И мне это нравилось.
По-настоящему. Потому что она смотрела на меня с отвращением, а не пыталась запрыгнуть ко мне в постель.
Большинство девчонок вешались на меня ещё со школы. Катя была другой. Она никогда не хотела иметь со мной ничего общего. Считала меня грязной шлюхой — так она однажды сказала, и это было так точно, что я даже обиделся.
Этот факт заставлял меня уважать её. Как хорошего знатока характера. Потому что она была чертовски права.
Поэтому, когда я получил от неё сообщение, я был в полном ахуе.
Текст был коротким. Без приветствий и дурацких смайликов. Просто: «Я хочу переспать с тобой».
Я был уверен, что это шутка. Кто-то взял её телефон. Или она проиграла спор. Или это какая-то подстава с записью скрытой камерой. Потому что Логинова не могла написать такое. Логинова ненавидела меня. Логинова называла меня мудаком и закатывала глаза при виде меня.
Но она пришла.
Я помню этот вечер как сейчас. Она вошла в дверь отеля, и я увидел её — нервную, напряжённую, но с каким-то странным, почти вызывающим спокойствием на лице. Словно она приняла решение и шла до конца.
На ней было чёрное платье с короткими рукавами, которое свисало ниже колен. Высоченные каблуки, которые делали её похожей на… маму из родительского комитета. И повязка на голове.
Повязка, Карл.
Какого чёрта молодая девушка носит повязку на голове? В двадцать первом веке?
Я трахал моделей, актрис, светских львиц. Ко мне в постель прыгали девушки в нижнем белье за десять тысяч долларов, в платьях, открывающих всё, что можно и что нельзя. А эта — в платье размером с палатку и с тряпкой на голове.
Но по какой-то причине это была самая сексуальная вещь, которую я когда-либо видел.
Я смотрел на неё и в кои-то веки не мог выдавить из себя ничего остроумного. Язык прилип к нёбу. Но у моего члена, в отличие от мозга, было собственное мнение. Вся кровь покинула мою голову и устремилась вниз. Очевидно, я питаю слабость к девушкам, которые носят ободки и ультраконсервативные платья, не показывающие ни миллиметра тела.
Она подтолкнула меня к краю кровати — меня, представьте, взрослого мужика, которого толкает хрупкая девушка в повязке! — и сказала:
— Прежде чем я покину этот город, я хочу узнать, из-за чего весь этот шум.
И тут до меня дошло.
Правильные и консервативные девушки — самые дикие в спальне.
Это факт. Доказано жизнью.
И самое охрененное — я собирался переспать с самой неприкасаемой, самой подавленной девушкой в истории мира. Как будто выиграл в лотерею. Джекпот. Главный приз.
Когда я впервые коснулся её губ — это было как удар током. Я не могу описать, какая она на вкус. Что-то сладкое, что-то острое, что-то, от чего хочется больше. Она целовалась так, будто ненавидела меня. Будто одновременно хотела задушить и съесть. А потом отрывалась на секунду, смотрела своими огромными глазами — и снова кидалась в атаку.
Но когда дошло до самого интересного…
Она напряглась. Вся. Как струна. И посмотрела на меня глазами, полными такого ужаса, что у меня ёкнуло в груди.
У меня достаточно опыта, чтобы понять, что это значит.
Она была девственницей.
Я не заинтересован в том, чтобы лишать девственности. Это последнее, чего я хочу. Не потому, что я такой благородный. Просто это слишком много ответственности. Слишком много эмоций. Слишком много всего, что я не умею и не хочу обрабатывать.
Но Катя настояла. Сама. Сказала, что всё в порядке. И я поверил. Потому что у меня стояло так, что мозги отключились.
Есть хороший секс. А есть секс, который остаётся с тобой. Въедается в память, меняет грёбаный химический баланс в мозгу, так что ты начинаешь жаждать этого, как дозы. Проникает под кожу, как зуд, который нельзя почесать.
Вот такой был секс с Катей.
А утром эта чопорная, правильная дочь депутата попыталась слинять из номера, как воровка.
Я проснулся от того, что услышал шорох. Большинство парней трахаются и сразу засыпают — сном праведника, довольные собой. Я не такой. Я обычно лежу, считаю минуты, необходимые для сохранения репутации, а потом выскальзываю из постели первым.
Но тут ушли от меня.
Она уже стояла у двери, взлохмаченная, с размазанной тушью вокруг глаз — и выглядела в десять раз сексуальнее, чем прошлой ночью.
— Спасибо, — сказала она и открыла дверь.
Спасибо?!
Кто, чёрт возьми, говорит «спасибо» после секса?
Я не знал, что ответить. Мой мозг, который всегда находил слова, вдруг выдал ошибку 404. Я просто хрюкнул что-то нечленораздельное, повернулся на другой бок и сделал вид, что засыпаю.
Дверь закрылась.
И с тех пор я не мог выкинуть её из головы.
Я мог бы рассказать всем тупым парням из универа, что трахнул саму Катю Логинову. Закончить игру, поставить жирную точку. Стать легендой.
Но я молчал.
«Трахай и уходи» — моя философия. И я никогда не возвращался. Но здесь я всё время думал о том, что мне нужно переспать с кем-то другим, чтобы стереть память о ней. Перебить один запах другим. Заменить образ.
Не помогло.
А теперь я здесь. В её доме. С ней — в двух метрах.
Единственная причина, по которой я вообще согласился приехать с мамой, — я просто не мог удержаться. У меня появилась эта извращённая потребность — увидеть лицо Кати, когда она меня увидит.
И оно того стоило.
Она злится. Смотрит на меня, как на врага народа. В её глазах — ненависть, растерянность и что-то ещё, что я не могу расшифровать.
Но я не могу перестать думать о том, чтобы переспать с ней ещё разок. Один. Всего один.
Я докуриваю вторую сигарету и тянусь за третьей — когда голос с тротуара заставляет меня поднять взгляд.
— Эй!
Какой-то мужик с сумкой через плечо, чёрт его дери, подносит камеру к лицу. Щёлкает. Вспышка режет глаза.
Я закуриваю новую сигарету, спокойно так, не торопясь, и показываю ему средний палец. Прямо в объектив. Пусть печатают. Пусть наслаждаются.
Я стою неподвижно, просто чтобы сбить его с толку. Делаю ещё одну затяжку. Медленно тушу бычок об идеально подстриженный газон, оставляя чёрное пятно.
После этого захожу обратно в особняк.
Внутри я уже принял решение. Не то чтобы у меня был выбор.
Мама сделала мне предложение, от которого я не смог отказаться. Если я буду на время помолвки вести себя прилично и не буду мудаком — меня ждёт кругленькая сумма на счёт. На бизнес. На будущее. На всё, что я захочу.
Но, честно говоря, деньги — это не главное.
Как я могу сопротивляться такому предложению, если под боком будет Катя?
Она сама ко мне придёт. Не сейчас, так потом. Этот дом маленький, а мы теперь — почти семья.
Я ухмыляюсь своим мыслям.
Принцесса, готовься. Я только начал.
Глава 5
КАТЯ
Я провожу пальцами вниз по его груди — медленно, едва касаясь. Круговыми движениями обвожу сосок, чувствую, как он твердеет под моей ладонью. Рома издаёт звук — животный, низкий, из самой глубины. Такой звук не придумаешь. Его нельзя сыграть. Это первобытное, древнее, как будто он хищник, а я — добыча. За исключением того, что сейчас он лежит на спине, а я сижу на нём сверху. Я — наездница. Я контролирую движение.
Он внутри меня — и я наслаждаюсь каждым миллиметром. Его толщина наполняет меня целиком, растекается по телу теплом, пульсацией, чем-то таким, от чего темнеет в глазах. Я двигаюсь — плавно, ритмично, как волна, как маятник, как будто я делала это всю жизнь. Его руки скользят по моей талии, поднимаются выше к груди, и большие пальцы находят мои соски — твёрдые, чувствительные, почти болезненные от желания. Он играет с ними, и я выгибаюсь дугой, теряя ритм.
Его руки снова спускаются к талии и сжимают её крепче — почти до боли. Толчки становятся короче, чаще, отрывистее. Он внутри меня — и снаружи, везде, всюду, я не чувствую границ своего тела.
— Катя, — выдыхает он, и голос его ломается, — Я сейчас, блять, кончу.
Я уже на краю. Так близко, что воздух застревает в лёгких. Ещё секунда — и я полечу, разобьюсь, растворюсь…
Резко выпрямляюсь в постели.
Сердце колотится где-то в горле. Стук в груди отзывается пульсацией там, внизу, между ног, и мои соски твёрдые — как никогда. Я чувствую влажность простыни под собой и жар, разливающийся по животу.
Что за чёрт?
Это был просто сон. Всего лишь сон.
Серебряный утренний солнечный свет струится через высокое окно спальни, падает на старинный паркет, на тяжёлые шторы, на мои разметавшиеся волосы. Я не могу поверить, что проспала всю ночь. Последнее, что я помню, — как положила голову на подушку, чтобы просто подождать отца. Дождалась. Уснула. Теперь утро.
Стыдливо, будто кто-то может увидеть мои мысли, я соскальзываю с кровати и на ватных ногах иду по коридору в ванную.
Снимаю футболку через голову и вздрагиваю — спина мокрая. Я вся мокрая. Вот это я вспотела… Бросаю футболку на пол, стягиваю джинсы и остаюсь в одном белье — хлопковом, обычном, совершенно несексуальном.
Где здесь зубная щётка? В этом доме я бываю так редко, что даже не помню расположения вещей.
Я открываю шкафчик над раковиной и начинаю рыться в поисках нужного предмета.
Прохладный поток воздуха обрушивается на меня ещё до того, как мои уши успевают уловить звук открывающейся двери. Я вздрагиваю всем телом, словно меня ударили током.
— Прикольные трусики.
Голос — низкий, с хрипотцой, насмешливый. Я не оборачиваюсь, но и так знаю, кто это.
Я медленно поворачиваюсь и вижу его — Громова в дверном проёме. Волосы торчат во все стороны, глаза заспанные, и он без рубашки. Только серые хлопковые пижамные штаны, сидящие низко на бёдрах. Ткань настолько тонкая, что не скрывает ничего — облепляет каждую выпуклость, подчёркивает каждую линию. То, как он выглядит, просто кричит о сексе. Особенно учитывая тот факт, что у него стояк.
Чёткий, большой, очевидный.
И я не могу отвести взгляд. Смотрю. И смотрю. И снова смотрю.
Громов замечает мои глаза. Ухмыляется — медленно, нагло, самодовольно.
— Тебе нравится? — спрашивает он, и в голосе — жирная такая, масляная интонация, от которой хочется то ли убить его, то ли… неважно. — Ты можешь попробовать его ещё раз, если хочешь. Я не против.
— Ты дурак? — шиплю я сквозь зубы, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Ты в моей ванной. И дверь настежь открыта.
Только в этот момент до меня доходит, что я стою перед ним в одном нижнем белье — хлопковом, с рисунком маленьких цветочков, таком невинном, что становится ещё хуже.
Я прикрываю грудь рукой и тянусь к куче одежды на полу.
Он не ждёт. Не делает вид, что ему неловко. Наоборот — заходит внутрь ванной, закрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной.
— Так лучше? — спрашивает с таким видом, будто оказал мне услугу.
— Это не было приглашением! — шиплю я грубо, почти по слогам. — Ты нормальный? Убирайся отсюда!
— Ты только что жаловалась, что дверь открыта, — Рома смеётся. — Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, как ты пялишься на мой член.
— Ты точно дебил, — говорю я, стиснув зубы так, что челюсть сводит. — Отвернись, я оденусь.
Я почти удивляюсь, когда он реально это делает — медленно, с явной неохотой, но отворачивается. Пользуясь моментом, я с трудом засовываю ноги обратно в джинсы — молния не слушается, руки дрожат.
— Ты уверена, что хочешь надеть их? — доносится его голос со стороны двери. Он не смотрит, но продолжает говорить. — Просто, эти трусики не совсем… откровенны. В прошлый раз на тебе было кружево.
Я содрогаюсь от того, что он запомнил. Что он видел меня тогда. Что он сравнивает.
— Я думала, мы договорились никогда не вспоминать этот инцидент, — цежу я, застёгивая пуговицу на джинсах. — Почему ты всё ещё здесь? Я сказала тебе уйти.
— Инцидент? — он поворачивается, и его бровь насмешливо изгибается. — Это так теперь называется?
Я пользуюсь случаем. Пока он смотрит мне в лицо — или притворяется, что смотрит, — я задерживаю взгляд на его спине. Он стоит ко мне боком, и я вижу, как играют мышцы под кожей. От плеч вниз — чёткий рельеф, поджарое, подтянутое тело, без капли жира. V-образная форма спины сужается к талии, скрытой серой тканью штанов. А ниже — его задница. Идеальная, круглая, упругая.
Я помню, как сжимала её в своих ладонях той ночью. Как она чувствовалась под моими пальцами.
Громов оборачивается. И подлавливает меня. Я чувствую, как моё лицо вспыхивает — красное, пунцовое, виноватое. А он просто смотрит и бросает этот свой самодовольный взгляд.
У него всё ещё стоит. Всё ещё очевидно, нагло, не скрыто. И мне становится интересно — это нормально? Вести диалог с такой эрекцией? Может, с ним что-то не так? Может, это болезнь какая-то?
— Ты понял, что я имела в виду… тебе нужно выйти отсюда, — я указываю на его штаны. На выпуклость, которую невозможно игнорировать. — Это очевидно же. Ты собираешься что-то с этим делать?
— Ты хочешь помочь мне, принцесса? — спрашивает он, и голос становится ниже, хриплее. В нём появляется та самая нотка — опасная, приглашающая, развратная.
— Ага, — отвечаю я с максимальной язвительностью, на которую способна. — Почему ты такой извращенец?
— Как мило, — Рома отворачивается от меня, направляется к унитазу и говорит через плечо, — Ты думаешь, это потому, что я считаю тебя сексуальной? Хм… это утренний стояк, принцесса. Ничего личного.
— Боже мой, ты собираешься отлить здесь? Прямо передо мной? — мой голос подскакивает на две октавы.
— Я пришёл сюда, чтобы отлить, — он говорит это таким тоном, будто объясняет прописную истину ребёнку. — И, поскольку ты настаиваешь на том, чтобы поболтать, вместо того чтобы выйти из ванной… это твоё право.
Его большой палец зацепляется за пояс штанов. Он тянет ткань вниз и смотрит на меня.
— Хочешь остаться и посмотреть?
— Ты самый наглый и беспринципный человек, которого я когда-либо встречала, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё кипит от ярости и… чего-то ещё, чего я отказываюсь признавать.
— Дай мне время, принцесса, — он сбрасывает штаны, и я вижу его член — сбоку, в профиль. Большой, твёрдый, совершенно беззастенчивый. Я не могу поверить, что он только что разделся, как будто меня здесь нет. — Ты ещё ничего не видела. А я буду здесь всё лето.
Всё лето.
Я не знаю, угроза это или намёк. И знать не хочу.
Даже не пытаясь скрыть своё раздражение, я выхожу из ванной и с силой захлопываю за собой дверь — наверное, слишком громко, потому что в коридоре отдаётся эхо.
Возвращаюсь в свою комнату, падаю на кровать и смотрю в потолок. Решение приходит мгновенно — держаться от него подальше. Он грубая свинья, которая явно просто пытается вывести меня из себя. И это работает. Оно работает, чёрт возьми.
Он только что сказал, что я застряну с ним на всё лето?
Я знала, что меня отправят в загородный дом — традиция, летняя резиденция, куда отец уезжает от городской суеты. Но если Громов будет там? Если он будет рядом каждое утро, каждый вечер, каждый чёртов день?
Мысленно я уже составляю список вещей, которые нужно сделать, чтобы выжить. Держаться на расстоянии. Не оставаться наедине. И главное — не думать о том, что я только что видела. И о том, что у меня до сих пор пульсирует между ног.
Когда я слышу, что вода в ванной перестала течь, то проскальзываю обратно, быстро делаю всё необходимое — чищу зубы, умываюсь ледяной водой, надеюсь, что это смоет жар со щёк — и спускаюсь вниз, на кухню.
Кофе. Мне нужен кофе. И план побега. И, возможно, экзорцист, чтобы изгнать из головы образ полуголого Громова с его утренним стояком и этой дурацкой ухмылкой.
Глава 6
КАТЯ
— Доброе утро, Катюш, — голос Миланы звучит мягко, почти вкрадчиво, когда я появляюсь на пороге кухни. Она сидит за столом с идеальной осанкой, будто позирует для скрытой камеры. — Тебе хорошо спалось?
Я краснею. Мгновенно, как термометр в кипятке. Потому что в голове — этот сон. Или кошмар? Я до сих пор не решила, как это называть. Хорошо ли я спала? Интересно, смогу ли я вообще когда-нибудь снова нормально уснуть без того, чтобы моя собственная психика не устраивала мне порносеанс?
Даже если у него самое офигенное тело, которое я когда-либо видела — и я видела, чёрт возьми, видела сегодня утром, — он вне пределов. Неприкасаемый. Табу.
И не только потому, что он мой новый сводный брат — это само по себе достаточно отвратительно. А потому что это Громов. Рома Громов. Он грубый, дикий, невоспитанный, и самый распутный парень, которого я встречала в своей жизни. У него репутация похлеще, чем у портовой шлюхи, и он этим гордится.
Я прочищаю горло и выдавливаю из себя вежливое:
— Я отлично выспалась.
Милана кивает и отпивает из стакана что-то густое, зелёное, напоминающее болотную жижу. Сейчас семь часов утра. Она сидит без макияжа, в штанах для йоги и простой майке, которая открывает идеально плоский, подтянутый живот. Она выглядит так, будто только что сошла с обложки журнала «Здоровый образ жизни».
Я стою напротив неё в джинсах, которые тесноваты в талии, и внезапно вспоминаю, что несколько недель назад набрала три килограмма. Три. Я чувствую их сейчас всей кожей.
— Я сказала Колечке, что лучше не беспокоить тебя прошлым вечером, — Милана ставит стакан и смотрит на меня с такой мягкой, почти материнской заботой, от которой мне становится не по себе. — То, как вы узнали о помолвке, было… ну, внезапным событием для вас.
Внезапным? Это мягко сказано. Это всё равно что назвать цунами «небольшим дождиком».
Я киваю, не вдаваясь в подробности. Мне не хочется обсуждать с ней свою реакцию. Или вообще что-либо обсуждать.
— Мой отец дома?
— Он вышел на пробежку, — Милана улыбается, и в её голосе появляется что-то горделивое. — Колечка готовится к марафону.
Колечка. Она называет моего отца Колечкой.
Я не помню, чтобы мой папа вообще когда-либо занимался бегом. Последний раз я видела его в кроссовках, когда мне было двенадцать, и он пытался поймать такси.
— А кофе где находится? — спрашиваю я, оглядывая кухню в поисках привычной кофеварки.
— Твой отец больше не пьёт кофеин, — Милана произносит это так, будто речь идёт об отказе от героина. — Но на кухне есть альтернатива на травах. Он намного полезнее для тебя и обладает очищающим эффектом.
Я поворачиваюсь к ней медленно, очень медленно. Мой мозг, лишённый кофеина, отказывается обрабатывать поступающую информацию.
— Значит, в доме нет кофе, — говорю я. Это даже не вопрос. Это констатация факта. Чудовищного, нечеловеческого факта.
Милана смотрит на меня, и её лицо становится таким потерянным, что мне почти становится жаль её. Почти.
— Блин. Я совсем не подумала. Надо было оставить немного.
— Всё в порядке, — я поворачиваюсь и прислоняюсь к кухонной стойке, скрещивая руки на груди. — Схожу в кафе. Здесь недалеко.
Она выглядит расстроенной. По-настоящему. Как будто провалила какой-то важный тест на звание «хорошей мачехи». У меня нет ни сил, ни желания её успокаивать.
— Тебе что-нибудь купить? — спрашиваю я, уже берясь за дверную ручку. — Булочку или круассан?
Милана морщит нос — буквально морщит! — будто я предложила ей поделиться чумой. Или жиром. Что, в общем-то, одно и то же в её мире.
— Нет, спасибо.
Я поднимаюсь в комнату за сумочкой, натягиваю первые попавшиеся босоножки и выхожу из дома.
Свежий утренний воздух должен был бы меня успокоить, но нет. Я всё ещё чувствую себя так, будто меня перемололо в мясорубке, а потом собрали обратно, но перепутали детали.
— Ты ко мне?
Я поднимаю взгляд и вижу его. Громов стоит на углу дома, прислонившись плечом к стене, и небрежно выпускает кольца дыма в мою сторону. На нём те же серые штаны и какая-то старая футболка, которую он, кажется, натянул на голое тело. Волосы всё ещё влажные после душа.
— Конечно, нет, — отвечаю я раздражённо, даже не сбавляя шаг. — В доме нет кофе.
Рома понимающе усмехается — эта его кривая, самодовольная ухмылка, от которой хочется его придушить.
— О да, — смеётся он. — Мама пыталась напоить тебя своим напитком?
— Ты имеешь в виду ту зелёную гадость, которую она пьёт? — я останавливаюсь на безопасном расстоянии. — Что это вообще за штука? Она пахнет рыбой.
Громов фыркает — громко, по-мальчишески.
— Это похоже на водоросли. Как молочный коктейль из аквариума.
— Так что это?
Он опять смеётся, и в его смехе столько лёгкости, будто мы старые друзья, а не два человека, которые только что узнали, что станут сводными братом и сестрой.
— Этот напиток заставит тебя не слезать с толчка, — говорит он. — Не пей его. Впрочем, — делает паузу и смотрит на меня с прищуром, — может, это заставит тебя быть послушной.
— Серьёзно? — я чувствую, как внутри закипает привычное раздражение. — Я знала, что ты не можешь прожить и двух минут, не будучи придурком.
Я разворачиваюсь и иду дальше, но уже через несколько шагов слышу его голос:
— Что?
Окликает меня. Снова.
— Что? — переспрашиваю я, оборачиваясь, и мой голос срывается на более высокие ноты, чем мне хотелось бы.
— Вот о чём я и говорю, принцесса, — он смотрит на меня из-под полуопущенных век, и его губы растягиваются в медленной улыбке. — Тебе нужно иметь офигенное чувство юмора.
— Всенепременно, — отрезаю я и снова разворачиваюсь, чтобы уйти.
— Кать.
Я замираю. Он впервые назвал меня так. Не «принцесса», не «малышка» — а по имени. Кать. Почему это звучит так странно из его уст?
Я медленно поворачиваюсь.
— Что?
Он держит в руке стаканчик с кофе — бумажный, белый, с коричневой крышечкой — и протягивает его мне.
Я удивлена. Настолько, что, кажется, у меня на лице написано всё. Но я стараюсь не подавать виду. Подхожу к нему, беру стаканчик. Горячо. Горький запах ударяет в нос — боже, это самый прекрасный запах в мире.
Рома поворачивает голову и выпускает в мою сторону струйку дыма — прямо в лицо, нагло, демонстративно.
— Это отвратительная привычка, — фыркаю я, отмахиваясь от дыма. — Ты заболеешь раком.
— Я даю тебе кофе, — его голос звучит с притворным возмущением, — а ты читаешь мне лекции о привычках? Это пиздец какие плохие манеры.
Я делаю глоток. Горячо, горько, идеально. Чёрный американо. Как я люблю. Откуда он знает, как я люблю?
Не спрашиваю. Не хочу знать.
Взгляд падает на пустой стаканчик у его ног — второй за утро, судя по всему. Потом на сигарету в его пальцах.
— Так ты здесь, в основном, употребляешь кофеин и никотин? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально.
— Сегодня — да, — Рома смотрит на меня неподвижным, немигающим взглядом. А потом добавляет, понижая голос: — Но лучше бы утренний секс, чтобы взбодриться.
— Что ж, — я делаю ещё один глоток кофе и смотрю на него поверх стаканчика. — Тогда хорошо, что у тебя есть кофе и сигареты.
Громов пожимает плечами — широко, лениво, с оттенком сожаления, которое должно быть притворным, но выглядит пугающе искренним.
— Дай мне знать, если передумаешь, принцесса. Я буду готов через пять секунд.
Он докуривает сигарету — последнюю, судя по тому, как он с хрустом затаптывает окурок о каменную плитку крыльца — и вдруг поднимает средний палец куда-то в сторону улицы.
Я прослеживаю за его взглядом. За небольшим передним двориком, у тротуара, стоит парень. Я вижу только его голову — капюшон, бледное лицо, объектив камеры, направленный в нашу сторону.
— Как долго этот мужик там находится? — спрашиваю я, поворачиваясь спиной к Громову, чтобы случайно не попасть в кадр.
— Достаточно, — Рома пожимает плечами с абсолютно безразличным видом. — Он там был со вчера.
— Зачем ты ему показываешь фак?
— Расслабься, — говорит он, и в голосе проскальзывает скука. — Они вечно лезут, куда не надо.
— Мне плевать, что он тебя фоткает, — отрезаю я, и голос становится резче, чем я планировала. — Просто я рядом. У моего отца как раз на носу выборы, и я думаю, это не то, что ему сейчас нужно.
— Остынь, принцесса, — Рома усмехается, и эта усмешка действует мне на нервы как наждак. — Он сделает несколько наших фотографий и уйдёт. Мы ему не так интересны… ему нужны наши родители.
— Конечно не интересны, придурок, — я разворачиваюсь к нему лицом, упираю руки в бока и чувствую себя школьной учительницей, которая отчитывает нашкодившего ученика. Но ничего не могу с собой поделать. — Парень, который живёт на деньги своей знаменитой мамы, — да кому ты можешь быть интересным?
Я ожидаю, что он взорвётся. Или огрызнётся. Или сделает что-то предсказуемое.
Громов смотрит на меня с каменным лицом. Ни одна мышца не дрогнула. А потом он медленно затягивается — глубоко, демонстративно — и выпускает гигантский столб дыма мне прямо в лицо.
Я кашляю. Машу руками, пытаясь разогнать этот вонючий туман. Чувствую, как давление подскакивает до небес. Сердце колотится где-то в горле. Это акт агрессии. Открытый, наглый, ничем не прикрытый.
— Да? — Громов наклоняется вперёд, сокращая расстояние между нами до опасного минимума. Его средний палец поднимается прямо перед моим лицом — не касается, но висит в сантиметре от носа. — Ты — девочка-паинька. Заносчивая, занудная девственница, которая так взвинчена, что не может найти никого, кто бы воспользовался ей. Кроме меня, который трахает буквально любую.
Он делает паузу. Смотрит мне в глаза. И добивает:
— А потом оказывается, что это был самый скучный секс в моей жизни.
Я издаю звук — не то рык, не то стон, не то вопль ярости. Внутри всё закипает, как лава. Я хочу разорвать его. Сжечь. Испепелить взглядом.
Но он только смеётся. Смеётся, и это злит меня ещё больше.
— Что ты собираешься делать, принцесса? — он наклоняется ещё ближе, его средний палец всё ещё болтается перед моим лицом. — А?
Он меня так разозлил, что я не могу думать. Мысли отключились. Осталась только слепая, животная, первобытная злость.
Я просто наклоняюсь вперёд и тоже показываю ему средний палец. Прямо в лицо. В упор.
Мы стоим напротив друг друга, прижав пальцы — палец к пальцу — как два идиота на дуэли. Как персонажи дешёвого комикса. Я смотрю в его наглые голубые глаза, он смотрит в мои, и между нами пробегает что-то — искра? молния? предвестие катастрофы?
А затем Громов улыбается.
Медленно. Широко. Во весь рот.
— Это будут классные фото, — говорит он.
Пиздец.
Только это слово крутится в моей голове, пока до меня доходит, что папарацци за забором только что заснял, как будущие сводные брат и сестра показывают друг другу средние пальцы на крыльце депутатского особняка.
Если эта фотография попадёт в газеты — отец меня убьёт. И Громова прикопает рядом.
Но почему-то, глядя на его довольную рожу, я не могу сдержать улыбку. Не хочу. Пусть видит. Пусть знает, что я — не только «Маленькая Мисс Совершенство».
Иногда я тоже могу быть той ещё сукой.