- -
- 100%
- +
— А кто? — спросил он, чуть склонив голову.
— Зависимый. — Я сказала честно.
Он моргнул, будто не ожидал услышать правду.
— Но… — я добавила, — это не делает вас плохим человеком.
Он усмехнулся, грустно:
— Плохим — не делает. Бездомным — да.
Я почувствовала странное, бестолковое, совершенно нелогичное желание протянуть руку и коснуться его запястья. Как будто это могло бы хоть что-то исправить. Но я сделала вид, что ищу ещё одно письмо, лишь бы занять пальцы.
Мы молчали. Чутко, плотно, почти интимно — хотя тема была самая грязная и приземлённая, какая только может быть.
— Давайте… — я тихо сглотнула, — посмотрим ещё, какие варианты у вас есть. Не юридические. Жизненные.
Он посмотрел на меня чуть мягче.
— Можно? — спросил он. — Остаться… поработать вместе. Я не хочу сейчас оставаться одному.
Я кивнула, и сама не поняла — ради дела или ради него.
Мы остались вдвоём в кабинете. Тусклый свет настольной лампы, толстая стопка документов между нами, и тот самый воздух, который будто становится плотнее, когда люди слишком долго избегают честности.
Он молчал. Сидел, упершись локтями в колени, и смотрел куда-то вниз, словно собирался с духом.
И вдруг сказал:
— Я, наверное, должен объяснить. Почему вообще попал в эту… яму.
Я подняла взгляд.
Он не играл и не драматизировал. Он просто, признался:
— Я не идиот, честно. — Он горько усмехнулся. — Я просто очень долго думал, что мне нужно доказать, что я чего-то стою. Себе, людям… кому угодно.
— Казино? — тихо уточнила я.
— Адреналин, — поправил он. — Это чувство… что ты контролируешь хоть что-то в жизни. Хотя на самом деле наоборот.
Он провёл рукой по лицу, будто смывая из него усталость.
— У меня был тяжёлый год. Работа рухнула. Девушка ушла. Я остался один, вообще один. И первое время казалось, что если выиграю — вылезу. Если проиграю — ну… хуже уже не будет.
— И стало хуже, — сказала я спокойно.
Он посмотрел прямо в глаза.
— Гораздо.
Я не отводила взгляд. Хотелось — но я не позволила себе.
Он продолжил:
— Квартиру я любил. Там было всё… что напоминало, что я нормальный человек. Понимаете?
Я кивнула.
— Я думал, что вот — ещё одна попытка, и всё наладится. И… — он коротко, почти беззвучно рассмеялся, — да. Меня красиво добили.
Минуту мы сидели молча. Так тихо, что я слышала тиканье часов.
Потом я сказала:
— А почему вы вообще решили… Остаться со мной, как с юристом? Не пошли к другому юристу. Я же ещё студент.
Он пожал плечами, но голос выдал его:
— Потому что вы были единственной, кто разговаривал со мной как с человеком. Не как с проблемой. И… — он помедлил, — мне хотелось, чтобы вы знали правду. Чтобы… не думали, что я просто дурак.
— Я не думала, что вы дурак, — прошептала я.
— А сейчас? — он спросил чуть мягче, чем следовало.
Я посмотрела на бумаги, на его имя, на подписи, на цифры.
Потом — на него.
— Сейчас… — я вздохнула, — я думаю, что вам нужна помощь. И что вы это понимаете. Это важно.
Он тихо, почти благодарно улыбнулся. Не той улыбкой, что смущает. А той, что делает человека на секунду честным.
После этого мы уже не возвращались к красивым словам.
Мы говорили прямо: о том, как он может стабилизироваться, куда идти, какие шаги нужны. Он слушал и не перебивал. Не играл героя.
И впервые за всё это время у меня появилось чувство, что он не пытается понравиться.
Он просто пытается быть настоящим.
Мы работали до ночи. Но уже совсем по-другому — без фальши, без попыток казаться тем, кем не являешься.
И когда часы показали уже пол одиннадцатого, я вдруг осознала, что внутри меня странно тихо. Как будто что-то в нём откликнулось чему-то во мне. Тоже неидеальному, уставшему, ищущему хоть какую-то правду.
Когда я наконец закрыла папку с его делом, глаза уже щипало от усталости. В кабинете стояла тишина, в коридоре давно стихли голоса. Было так темно, что лампа отбрасывала на стены длинные, неровные тени. Я потянулась, собираясь встать.
Он тоже поднялся на ноги, посмотрел на окно — там густой февральский мрак, почти чернильный.
— Поздно уже, — сказал он тихо, почти буднично.
— Да, — отозвалась я, натягивая шарф. — Спасибо, что задержались.
Я не успела сделать и пары шагов, как он неловко прокашлялся.
— Слушай… то есть… Арай… — он помедлил, будто проверяя, есть ли у него право продолжить. — Вы одна домой пойдёте?
— Да, а что? — я слегка удивилась.
Он провёл ладонью по шее — нервный жест, но честный.
— Просто… уже почти одиннадцать. Район у клиники так себе. Я бы мог… — он сделал маленькую паузу, будто выбирал слова, чтобы не прозвучать слишком напористо, — провести вас.
Я подняла на него взгляд. Он не стоял слишком близко, не пытался выглядеть героем, не изображал кавалера. Он просто стоял, чуть уставший, с тем самым искренним выражением, когда человек предлагает помощь не ради красивого жеста, а потому что не может иначе.
— Мне не сложно, — добавил он, увидев моё молчание. — В знак благодарности.
Я задумалась всего на секунду.
Усталость тянула в сторону простых решений.
— Ладно, — сказала я тихо. — Проводите.
Он немного улыбнулся. Как тогда — в первый раз, в кабинете. Только сейчас теплее.
Мы вышли вместе в ночной морозный воздух и шли рядом по пустой улице. Февральский воздух был сухой, колючий, но после душного офиса казался почти приятным. Фонари освещали дорогу рыжими пятнами, и даже снег под ногами выглядел спокойнее, чем обычно.
Я поправила шарф и решила нарушить тишину:
— Спасибо, что проводите.
— Да не за что, — он чуть усмехнулся. — Мне даже… приятно.
Несколько шагов прошли молча.
Я уже почти думала, что он опять уйдёт в свои мысли, как вдруг он повернул голову:
— Слушайте… — он замялся, — вы сегодня столько говорили. О работе, о клинике, о клиентах… Я столько о вас узнал.
Он нервно провёл рукой по воротнику пальто.
— Теперь… моя очередь, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но получилось так искренне неловко, что мне стало тепло. — Ну… я должен хоть немного выровнять баланс, да?
Я подняла брови.
— Баланс?
— Конечно! — он попытался пошутить, чтобы скрыть смущение. — Если я ничего не расскажу— будет странно. Если расскажу слишком много — тоже странно. Так что… вы задавайте вопросы, а я… попробую не ляпнуть что-нибудь глупое.
Я на секунду посмотрела в его сторону.
— Хорошо. Тогда… расскажите, чем вы сейчас живёте? Кроме казино, — добавила я мягко, но честно.
Он хмыкнул — будто оценил прямоту.
— Сейчас?
Он задумался на секунду, подбирая слова.
— Если честно, я пытаюсь выбраться. Из всего. Из долгов. Из ямы. Из… той версии себя, которым стал за последний год. — Он немного опустил голову. — Вы видели мой файл. Я не скрываю, в каком положении.
Мы свернули на более тихую улицу, где снег лежал целым, не тронутым.
— Но знаете, — продолжил он, — самое странное… Я ведь раньше был другим. Я работал, копил, помогал родителям. Я был… нормальным, — он тихо рассмеялся. — Ну, насколько это вообще возможно в наши дни.
— А потом? — спросила я, хотя ответ уже знала.
— Потом я потерял себя быстрее, чем квартиру. — Он пожал плечами. — А вернуть себя оказалось сложнее, чем деньги.
Мы снова шли молча. Но теперь — не потому, что нечего сказать, а потому что слова ещё тянулись внутри.
Я чуть повернула голову:
— Вы справитесь.
Он посмотрел на меня так, будто мои слова были чем-то большим, чем просто фразой.
Как будто это был первый раз за долгое время, когда кто-то в него поверил.
— Было бы неплохо, — тихо сказал он. — Хоть раз.
Мы подошли к перекрёстку. Светофор мигал одиноко, будто тоже устал от зимы.
Он остановился и глубоко вдохнул морозный воздух.
— Можно я скажу странность? — спросил он внезапно.
— Давайте, — улыбнулась я.
— Когда я увидел вас в первый раз… — он замолчал, будто проверяя, не передумал ли. — Вы выглядели так, будто сами держите этот мир на хрупких плечах. И всё равно не падаете.
Я слегка опешила.
— И мне тогда почему-то захотелось… — он сжал губы, будто боялся сказать слишком много, — чтобы вам хоть однажды тоже кто-то помог.
Я отвела взгляд. Не потому, что было неприятно, а потому что это прозвучало слишком честно и как будто слишком рано.
Мы дошли до моего подъезда. Остановились.
— Спасибо, что проводили, — сказала я.
— Спасибо, что позволили, — ответил он тихо.
Он сделал шаг назад, будто освобождая мне дорогу, но взгляд всё равно задержался на секунду дольше, чем нужно.
— Спокойной ночи, Арай.
— Спокойной ночи… — прошептала я, и дверь подъезда закрылась за моей спиной.
А меня окутало странное чувство.
-----Глава 5. Юристочка-----
Мне кажется, я начинаю себя ненавидеть и по-другому это не назвать.
Этот до жути вежливый лудоман снова пропал. Ни сообщения, ни звонка. Тишина такая, что даже телефон в руке кажется ледяным. А я лежу, как полная сумасшедшая, и думаю о нём. О человеке, которого я толком не знаю.
Кто он вообще такой? Свалился с неба, шлёпнулся мне прямо на голову — и теперь сидит в ней, как будто я ему что-то должна. Прописался. Расставил мебель.
И ладно бы просто думала, но ведь я чувствую. И вот это хуже всего в этом всём.
Зачем я только позволила тогда довести меня до дома? Мозги отключились, ноги сами шли рядом с ним, а я ловила каждый звук его голоса, будто он читает мне какой-то секретный закон вселенной. А теперь расплачиваюсь.
Теперь я иду вечером домой и постоянно оборачиваюсь. С таким мерзким ощущением, что на меня кто-то смотрит. Что стоит только остановиться — и сзади шагнет тень.
Хотя я же знаю: это неправда. Просто фантазия, разогнанная моей бессонной башкой.
Я накручиваю себя сама.
Но всё равно — плечи поднимаются, дыхание чуть сбивается, а шаг становится быстрее. И внутри будто пустая банка гремит по полу.
А он, наверное, где-то там. В своём хаосе. В своей разорванной жизни.
И, кажется, ему даже в голову не приходит, что вот так исчезать — это больно. И это самая отвратительная часть.
У меня даже подруг толком нет, чтобы с кем-то этим поделиться. Все либо остались в деревне, либо растворились по пути. А я привыкла сама справляться. Или делать вид, что справляюсь.
И вот теперь, лежа на кровати с этим липким комом в груди, я не выдержала. Руки сами, как будто по памяти, набрали номер мамы.
Пальцы дрожали, но это даже приятно — значит, я ещё живая.
Мама осталась в нашей деревеньке — Талдыкорган. Та самая, где я выросла, где каждый знает каждого, где дом наш стоит на краю — с видом на бесконечные поля. Там по утрам пахнет дымом и свежим молоком, а вечером слышно, как собаки переговариваются через дорогу.
А я уехала в Алматы, чтобы учиться. Чтобы вырваться, стать кем-то, построить жизнь. Мама гордилась. Говорила, что я должна жить лучше, чем она.
А её жизнь отличной не назвать, деревня есть деревня.
Огород по весне — спина потом болит так, будто камни таскала.
Коровы — в любую погоду, хоть дождь, хоть жара, хоть снег по колено.
Хозяйство требует всего: времени, сил, нервов. Иногда кажется, что оно и душу забирает по чуть-чуть.
Но мама всегда улыбалась. Говорила:
— Главное, чтобы ты там, в городе, не ломалась. Учись. Дожми. Ты же у меня сильная.
Мы с ней правда хорошо ладим.
На расстоянии даже проще — меньше ссор, больше тепла. Я всегда знала: если совсем плохо, я могу позвонить. И она поднимет трубку, даже если в этот момент доит корову или стоит по колено в грязи у грядок.
И вот сегодня, с этим дурацким сердцем, которое предаёт меня снова и снова, я услышала её голос — тёплый, немного уставший, родной до боли — и сразу стало легче дышать.
— Алло, Арай?
— Мама… — голос дрогнул чуть-чуть, хотя я старалась казаться уверенной. — Как ты?
— Всё хорошо, родная. Ты как там, в Алмате? Учёба, работа? — в её голосе сразу слышалось тепло и забота.
— Да, как обычно… Много дел. Усталость, лекции, практика… — я немного вздохнула. — Всё идёт, мама. А ты как?
— С огородом, коровами, птицей, знаешь, как всегда, — она улыбнулась, и я могла это услышать. — Но главное, что ты учишься, идёшь своим путём.
Я улыбнулась, несмотря на усталость. Эти разговоры всегда немного возвращали меня к дому, к деревне Талдыкорган, к маме, к земле, которая пахнет сеном и свежей травой.
— Я скучаю по тебе, — сказала я тихо.
— И я по тебе, Арай. Но помни: что бы ни происходило, у тебя есть сила и ум, чтобы справиться. Ты всегда умела держаться, даже когда всё сложно.
Я молчала, впитывая её слова. Тепло и забота мамы словно обволакивали меня, давали ощущение, что где-то есть точка опоры. Я не рассказывала ей про Амирa — не могла. Этот странный, спокойный, уверенный парень стал для меня загадкой, и мне самой нужно было разобраться, что это за чувства.
— Спокойной ночи, мама, — наконец сказала я.
— Спокойной, родная. Отдыхай, завтра новый день. И помни — ты не одна.
Я положила телефон рядом и на мгновение закрыла глаза. Сердце всё ещё немного ёкало, но одновременно было тепло. Даже если вокруг хаос, даже если кто-то появился и снова исчез — есть место, где меня ждут и любят. Мама. Далеко, в Талдыкоргане, но рядом в сердце.
Из мыслей меня вырвал гул сообщения. Я взглянула на экран:
«Привет, юристочка. Как твои дела??»
Я чуть приподняла бровь, пальцы зависли над клавиатурой. Ну вот, только успокоилась после разговора с мамой, и тут — это.
«Вы что, пьяный?» — мелькнуло в голове, и я не смогла удержаться, чтобы не написать.
Смотрю на экран и удивляюсь: несмотря на небольшую разницу в возрасте, мы всегда держались на «вы». Всегда была эта дистанция, профессиональная, уважительная, чёткая. А теперь он заявляется, как будто мы старые знакомые, почти друзья. И это сбивает с толку.
— «Прости… ты как всегда так меня читаешь. Единственный человек в жизни, который так умеет, юристочка».
Пальцы сами заскользили по клавиатуре, не спрашивая разрешения у мозга:
«Вы в порядке?»
Сообщение улетело прежде, чем я успела понять, что делаю.
Откуда во мне это? Зачем спрашиваю? Что собираюсь делать с ответом?
Телефон дрогнул в руках почти сразу.
— «Ты спрашиваешь, в порядке ли я… ну… не совсем. Я… эээ… не хочу тебе врать. Я под твоим домом».
Я заморгала. Прочитала ещё раз. И ещё.
— «Шучу, наверное», — добавил он через секунду.
Наверное?!
Я метнулась к окну, словно кто‑то потянул меня за ниточку. Осторожно выглянула из-за шторы. И, конечно, Вселенная обожает такие моменты.
Потому что он там был.
Амир стоял прямо под моим подъездом, прислонившись к перилам маленькой лестницы. В руках телефон, голова немного опущена. Внизу свет фонаря мягко ложился на его лицо — и выглядел он уставшим. Пьяным. И до обидного привлекательным.
Телефон пискнул снова:
— «Ты, наверное, уже смотришь».
Я невольно усмехнулась.
Живу на втором этаже — почти идеально видно.
И он, зараза, тоже поднял голову ровно в тот момент, как я выглянула. Наши взгляды встретились.
Прямо так — через расстояние, через холодный вечер, через этот нелепый, неправильный момент.
Я открыла окно, придерживая раму, чтобы не хлопнуло ветром.
— Вы что здесь делаете? — прошипела я, полушёпотом-полувозмущением, чтобы не услышали соседи.
— Приехал… убедиться, что ты не злишься. — Он поднял руку в почти детском жесте «мир?»
— Я не… злюсь, — выдохнула я и сама не поверила. — Но у меня соседи, Амир! Они видят всё, понимаете?
Он засмеялся. Тихо, виновато. Этот смех опасно грел.
— Извини, юристочка… Я не хотел тебя подставлять. Просто… я подумал… если сейчас не напишу — потом уже не смогу.
— Так вы ещё и писать не могли? — я покачала головой. — Почему вы вообще пьёте?
— А почему ты вообще волнуешься? — спросил он, смотря прямо на меня снизу вверх.
Моё сердце споткнулось на ровном месте.
— Потому что вы стоите под моим окном, — буркнула я, отводя взгляд. — И это… не совсем нормально.
— Ага, значит, если бы я не стоял — тебе было бы всё равно? — он прищурился, как будто пытался поймать мой ответ заранее.
Я закатила глаза.
— Идите домой.
— Уже иду, — вздохнул он. — Только скажи, что не злишься.
— Я не злюсь. Идите.
Он сделал пару шагов назад, потом снова поднял голову:
— Доброй ночи.
Я закрыла окно и прислонилась к стене, чувствуя, как жар поднимается по шее. Зря я тогда позволила ему проводить меня.
Теперь вот стоит под окнами, как главный герой плохой романтической мелодрамы.
Перед соседями стыдно.
Перед собой — ещё больше.
Я ещё пару секунд смотрела вниз, в ту сторону, куда он пошёл. Просто чтобы убедиться, что не свалился с лестницы или не врезался в первый же сугроб. Только когда его фигура окончательно растворилась в темноте двора, я выдохнула и закрыла шторы.
Дом будто вздохнул вместе со мной.
А я отправилась в постель.
Лечь удалось быстро, но толку — ноль.
Сон был скомканный, рваный, как будто кто‑то каждую пару минут дергал за край одеяла. Я то проваливалась, то всплывала, пару раз будто слышала его шаги под окнами или мне просто казалось.
Этой ночью было особенно тревожно из‑за того, что слишком много эмоций осталось не выговоренными.
На утро я чувствовала себя так, словно пила вовсе я, а не он.
Голова тяжелая, тело ватное, мысли будто были перекручены в блендере.
И самое обидное, что я вообще не пью и никогда не пила. Даже шампанское на Новый год обходила стороной. Поэтому всё это чувство «последствий после ночи» — чисто моё воображение, нервная система и перечувствованная драматургия.
Я сидела на краю кровати, уставшая ещё до того, как день начался, и думала только об одном:
Зачем он приходил? И почему это всё так трогает меня?
Ответ пришёл сам собой — точнее, вибрацией, от которой я едва не подпрыгнула.
Телефон завибрировал так громко, что на секунду показалось, будто он собирается провалиться сквозь тумбочку. Я взглянула на экран и ни капли не удивилась.
Амир. Звонок.
Пальцы даже не успели задуматься — я смахнула «принять» почти мгновенно и тут же услышала его голос.
Немного хрипловатый, уставший, но почему‑то такой тёплый, словно я слушаю не телефон, а человека, который стоит в шаге от меня.
— Привет… — тихо сказал он. — Прости. Простите за вчера.
Я закрыла глаза. И что я должна была сказать?
«Да ничего, просто ты пришёл пьяный под мои окна в два часа ночи»?
Но вместо этого я выдохнула и спокойно ответила:
— Доброе утро. И… ничего. С вами всё хорошо сегодня?
Он на секунду замолчал. На ту самую секунду, в которую люди обычно решают — врать или говорить честно.
— Не очень, — наконец сказал он, и голос его дрогнул. — Если честно, совсем не очень. Вчера… я был не в себе. Но я правда хотел тебя… вас… увидеть.
Я незаметно для себя села ровнее.
— И зачем? — спросила я тихо. — Зачем вам было меня видеть именно ночью?
Он вздохнул.
— Потому что вы — единственный человек, который смотрит на меня… нормально. Не как на идиота, который проиграл всё, что мог. И не как на потерянное дело.
Пауза.
— А вчера… просто стало очень одиноко.
Он продолжил ещё тише:
— Я хотел поблагодарить. И… наверное, услышать ваш голос. Хоть немного.
Я опустила взгляд на одеяло, морщинки от сжатых пальцев. Ком внутри груди стал чуть тяжелее, но уже без боли. Скорее — с каким‑то странным теплом.
— Вы же понимаете, что так нельзя, — сказала я мягко. — Ночью, пьяным… к моему дому.
— Знаю, — он снова вздохнул. — Поэтому и звоню. Чтобы сказать это трезвым голосом. И извиниться нормально.
Он замолчал на миг, потом чуть неловко добавил:
— Вы… очень сердитесь?
— Немного, — ответила я.
— Тогда с меня извинительный ужин! — вдруг заявил он, будто это было решением всей вселенной. — И это не обсуждается.
Я улыбнулась, чуть смущённо. — Встретьте меня с работы.
— Понял! Принял! — почти торжественно отозвался он. — Будет сделано, миледи.
После этого мы ещё немного поболтали, смеялись над мелочами и обсуждали рабочие дела, а потом я вздохнула и сказала, что пора собираться на учебу и работу.
Я встала, потянулась, будто растягиваясь после долгого сна, и направилась на кухню. Завтрак был простым: тост с авокадо и чашка крепкого чёрного кофе. Но пока я нарезала хлеб, почувствовала, как во мне что-то шевельнулось — странный, почти животный порыв.
Я поставила кофе на стол, немного уставилась в окно, наблюдая, как февральское утро мягко освещает улицу. И внезапно осознала: это чувство, которое появляется редко, когда нужно защищать кого-то. Моё сердце как будто само решило, что я должна быть рядом.
«Я попробую ему помочь», — пробежало через мысли, тихо, но уверенно. И это не было хвастовством или фантазией — это было что-то большее, инстинкт, который просыпался, когда дело касалось тех, кому нужна помощь.
Я вышла из квартиры, забрав сумку с документами и направилась в университет. Утро было свежим, город ещё просыпался, а я шла быстрым, уверенным шагом, слушая собственное дыхание и скрип каблуков по асфальту. Дорога до универа пролетела быстро — мысли о делах, лекциях и предстоящих практиках держали меня в рабочем ритме.
Я зашла в аудиторию, села на привычное место у окна и раскрыла конспект. Лёгкий солнечный свет пробивался через стекло, подсвечивая страницы, а я сама вдруг заметила, что почему-то улыбаюсь. Такое лёгкое, почти невесомое чувство, будто что-то светится в душе, хотя вокруг обычный серый день.
Лекция начиналась обычно — аудитория наполнялась сонными студентами, некоторые ещё пытались досыпать, кто-то набирал конспекты в ноутбук. Но сегодня было что-то странное: с первых минут стало ясно, что мальчики в аудитории настроены на совсем не учебный лад.
Один парень с задней парты шептался с другом, показывая что-то в телефоне. Другой стучал ручкой по столу, создавая ритм, будто был диджеем собственной мини-оркестровой импровизации. Несколько ребят переговаривались между собой, перебивая преподавателя, и смех периодически рвал тишину, как будто кто-то пустил внутреннего хулигана в аудиторию.
Преподаватель, видимо, был готов к подобному, но его терпение явно было на исходе. Металлический голос попытался обуздать шум:
— Ребята, давайте уважать друг друга и сосредоточимся на материале, — но едва произнёс это, как кто-то снова засмеялся, и один из мальчиков сделал «короткую насмешку», подталкивая соседей.
Я наблюдала за этим тихо, чувствуя нарастающее раздражение — больше не к преподавателю, а к этим шалопаям, которые превращали лекцию в цирк. Вот оно, взрослое чувство ответственности, смешанное с профессиональным инстинктом. Я могла бы вмешаться, сделать замечание, но понимала — это не моя зона сегодня.
Аня рядом заметила моё напряжение:
— Ты сегодня как будто… в режиме «серьёзная юристочка», — прошептала она, едва сдерживая улыбку.
Я слегка вздохнула и вернулась к конспекту, стараясь не обращать внимания на хулиганов, но всё равно ловила себя на мысли: с такими ребятами любая лекция превращается в испытание терпения.
В голове промелькнула мысль: «Но Амир ведь… наверняка такой же. Несобранный, пьющий, хулиган. По его костяшкам видно». Я вздохнула про себя и попыталась успокоиться: «Нет, он меня не бесит… хотя нет. Он меня бесит. Раздражает. Он — лишь мой рабочий интерес».
Я старалась удерживать разум в рамке логики, повторяла себе: я здесь не ради флирта, не ради игр, не ради эмоций. Я приехала учиться. Учиться, а не плутать между парнями и ситуациями, где только страсти, а никакой стабильности.
Пока я думала об этом, парни постепенно успокоились. Я почти не общалась с ними и в целом с курсом — мне было не до болтовни. Моя цель была проста: учёба, практика, знания. Всё остальное можно было оставить на потом.
После лекции я медленно сложила тетради в рюкзак, проверила, что ничего не забыла, и направилась к выходу. На улице ветер трепал волосы, но я не обращала внимания — мысли были уже на работе, на задачах, что ждали меня в юридической клинике. Каждый шаг по знакомым улицам был как маленький ритуал: вдох, выдох, сбор мыслей, подготовка к дню, где снова придётся разбирать чужие проблемы и находить решения.