- -
- 100%
- +
– Простите, я бы хотела с вами поговорить.
Рядом останавливается симпатичная девушка в красном берете и смотрит на меня просительно. Щеки розовые от холода.
– Мне не нужна безлимитная кредитная карта и домашний интернет...
Дергаю Симбу за поводок, поторапливая. Но вредная собака настойчиво обнюхивает заинтересовавшую её веточку куста.
– Нет, вы не поняли. Я не хочу вам ничего предлагать. Скорее наоборот.
Она мило улыбается и смотрит на меня в ожидании.
– Я бы хотела поговорить с вами о вашем муже...
Стыдливый румянец расползается уже на всю шею.
Я начинаю понимать, что происходит. Ко мне уже не раз и не два подходили юные создания и просили повлиять на сурового Бориса Трофимовича Руднева, прозванного в институте за нахрапистость и принципиальность БТР.
Девушка слегка дрожит от волнения и хлопает длинными ресницами. Мне её даже жалко становится. Она такая перепуганная и милая.
Я знаю, что мой муж – деспот, но если со студентами не строжить, они же на шею сядут. И какие специалисты потом из института выйдут? Двоечники и лоботрясы.
– Мой муж вряд ли меня послушает, – ободряюще улыбаюсь. – Вы просто выучите финанализ получше и пересдайте.
– Нет, вы не понимаете, – прижимает руки к груди в молящем жесте.
Вредная Симба, как назло, присаживается делать свои самые крупные собачьи дела прямо под этим деревом и мне становится неудобно перед студенткой моего мужа, будто Симба сейчас порочит его честь и достоинство перед всей кафедрой.
Ну вот не могла подальше отойти?
Поддергиваю Симбу за поводок, но она выгибает спину и кряхтит. Недовольно косится на меня белком глаза.
Собачка у меня старая, но я её нежно люблю. И мне становится стыдно, что я вот так сейчас грубо обращаюсь со старушкой.
– Поверьте, я только хуже сделаю, если буду за вас заступаться. Борис не любит, когда я лезу в его дела.
– Нет, Светлана. Я не по поводу экзамена, – прекрасное создание смущённо отводит глаза. – Дело в том, что... Как вам сказать...
Пока она смущённо мнется, я нервно дергаю Симбу за поводок. Ну неужели нельзя побыстрее?
Глупая собака, не понимает, что мне неловко в разговоре со студенткой мужа собирать в пакетик собачьи экскременты.
– Мы с вашим мужем любим друг друга.
Симба с грозным и гордым рыком гребёт задними лапами, показывая мне, что справилась на отлично.
И я на автомате надеваю на руку пакет и, щурясь, всматриваюсь в лицо юной студентки.
Я знаю, это сейчас мода такая. Как говорят мои сыновья – «пранковать». Разводить прохожих, типо меня, на вот такие шалости, а потом выкладывать в интернет их перекошенные от ужаса лица и глумиться над этой естественной реакцией.
Эта пранкерша подготовилась. Даже имя моё узнала.
Инстинктивно оборачиваюсь, скольжу взглядом по кустам, но не вижу хихикающих подружек с телефонами.
Но это не значит, что их нет.
Ну уж нет, годного контента вы от меня не дождётесь!
Симпатия к милой девушке тает, как сахар в горячем чае. И смущение перед ней тоже. Ей не стыдно говорить мне такие глупости. Почему тогда я должна стыдиться? Я просто убираю за своей собакой.
Наклоняюсь и подбираю в пакетик щедро наваленную Симбой тёплую кучку.
Разворачиваюсь и смотрю ей в лицо.
– Чем фигнёй заниматься, вы бы лучше учились. Или замуж вышли. Или ребёнка родили.
– Я и так собираюсь, – кладёт руку на плоский животик, скрытый светлым бежевым пальто.
– Что собираетесь?
– Мы с Борей любим друг друга и у нас будет ребёнок, – заявляет она мне, хлопая длинными ресницами.
Симба тянет меня куда-то за поводок, я чувствую подрагивание в правой руке, будто поймала на удочку большую рыбу.
Мы когда-то с Борей ходили на рыбалку, когда были совсем юными, как эта девчонка. Катались на лодке, и для вида свешивали удочки, чтобы никто не подумал, что мы рыбачим с четырёх утра только для того, чтобы поцеловаться в лодке, пока никто не видит.
– Светлана, не мешайте нашему счастью. Прошу вас, не держите его...
Мне не хватает воздуха, хочется вдохнуть глубже, но не могу. Инстинктивно тянусь поправить ворот плаща, но обе руки заняты.
В левой – пакет, в правой – поводок, ещё и Симба тащит меня в сторону.
Симба – здоровый лабрадор, и весит как я. Мы с Борей купили её, когда ещё не было такой моды на мелких собак. Пятнадцать лет назад мы с гордостью прогуливались по дорожкам парка с очаровательным щенком и двумя мальчишками-сорванцами. Совершенно одинаковыми близнецами, одетыми в похожие курточки. Мне нравилось их одевать. И мальчишек, и Бориса. Чтобы было видно сразу – это мои мужчины! А мы с Симбой – так, слабые девочки.
Кажется вот, совсем же недавно это было. Буквально вчера.
А сегодня мои мальчики уже большие, живут отдельно и с мамой не гуляют. И Боря тоже со мной не гуляет, потому что занят, у него дела.
Зато я два раза в сутки выгуливаю Симу, превратившуюся в жирного телёнка. Старенького телёнка.
Крепко жмурюсь и снова распахиваю глаза. Девица всё так же стоит передо мной и её красный берет ярким пятном выделяется на фоне облетевшего парка.
2. Старая дура
– ...Мне очень жаль, Светлана, что приходится говорить вам об этом прямо. Но Боря жалеет вас. Он не может просто так уйти.
Боря? Жалеет?
– Он понимает, что в вашем возрасте тяжело начать всё сначала. И я понимаю. – Рука с аккуратным нюдовым маникюром перемещается с живота в область сердца. – Но мешать счастью близкого человека не надо. Порадуйтесь за него.
Воздух прохладный, но в левой руке тепло.
– Порадоваться?
– Да, – она радостно кивает. – Потому что, если любишь, то отпускаешь...
Господи, она статусов в соцсетях начиталась что ли?
Сглатываю, и снова прикрываю глаза. В левой руке оставшийся подарок моей пожилой собаки. Ей тоже тяжело в её возрасте начинать заново, например ходить только в строго отведённых для этого местах. У неё проблемы с пищеварением.
А у меня, кажется, с мужем.
– Я рада, что вы понимаете меня, – елейным голоском пищит девушка. – Я боялась, что вы кричать будете.
– Не буду, – выдыхаю.
Прямо передо мной покачивается грудь, обтянутая светлым драпом. Сама не понимаю, как это происходит, но левая рука поднимается сама. И впечатывает тёплый, тяжёлый пакет прямо в светлое драповое пальто.
– Ах!
Она отшатывается, но я делаю шаг за ней. И рукой в пакете продолжаю елозить по её груди, размазывая коричневое пятно.
Воняет омерзительно. Да, Симбе нужно пропить пробиотики, давно не давала.
– Что ты делаешь! Я Боре скажу!
От её визга в пустынном парке слетает с дерева пара ворон.
Удалившись от меня на безопасное расстояние, она с ужасом смотрит на свою грудь. Трясущимися пальцами оттягивает ткань и пытается рассмотреть масштаб бедствия.
Пока она не отошла от шока, торопливо дергаю Симбу, пытаюсь задать верное направление её движению.
– Пошли, Симба. Пошли...
Около ближайшей урны с омерзением стягиваю с ладони пакет. За спиной вопли и крики.
– Чокнутая старая ведьма! Ты что натворила!
Слегка обернувшись, вижу, как девица с омерзением стягивает с себя пальто, и несмотря на холод остаётся в одной майке.
Смотрит на меня так, будто сейчас кинется.
– Иди отсюда, а то собаку натравлю. – Слегка поддергиваю рулетку, и Симба глухо фыркает, явно недовольная моим обещанием. Она и мухи не тронет, но звук выходит внушительным.
– Дура, какая же ты дура...
– Зато не испачкалась! – с гордостью демонстрирую ей чистую левую ладонь и иду вперёд по аллее, стараясь держать спину прямо.
3. Профитроли, собака и наглость
Дверь нашей квартиры щёлкает за спиной.
У нас хорошая квартира. И я автоматически думаю, что не хочу её делить. И не хочу её оставлять. Не хочу, чтобы здесь ходила эта фифа в белом пальто.
Здесь выросли наши дети. Здесь я была счастлива. И район удачный, парк рядом, можно с Симбой гулять.
В прихожей тепло, пахнет кофе и ванилью – муж уже проснулся, завтракает. Уходя, я оставила ему на столике профитроли, заботливо накрытые салфеточкой. Чтобы не заветрились.
Дура. Старая дура!
Падаю на пуфик и, не заботясь о том, что испачкаю задники, стягиваю кроссовки, цепляя их носком за пятки. Плевать на кроссовки.
Симба, не дожидаясь, пока с неё снимут поводок, трусит на кухню. Когти цокают по паркету, оставляя на бледном дереве размазанные грязные полумесяцы. Через секунду слышно жадное лакание. Она всегда после прогулки пьёт воду.
С трудом поднимаюсь и вытащив руки из рукавов, вешаю плащ на крючок. Почему-то автоматически приглаживаю волосы перед зеркалом. На меня смотрит бледная женщина с провалами вместо глаз. Поднимаю щёки руками, натягиваю кожу. Да, мне уже не двадцать, как той девице в парке, но ведь не всё так плохо, правда?
Старая дура!
– Светлячок, ты дома? - Тяжелая поступь, и муж выходит в прихожую с пирожным в руках. Откусывает кусочек, демонстративно подкатывает глаза и показывает мне большо палец. Доволен, не заветрились...
Борис, когда в хорошем настроении, называет меня «светлячком». В молодости я млела и плавилась от его бархатистых признаний. У него всегда язык был подвешен, и я щедро купалась в комплиментах.
Мало кому из женщин довелось слышать, что она «озарила жизненный путь» и прочие нежности. А Борис на такие красивости не скупился. Ещё в школе мог грамотно отвесить комплимент любой преподавательнице. И мне казалось это милым и полезным навыком.
А ведь это и были те самые «звоночки». Но я не замечала.
Как он свою новую называет? Даже не спросила, как её зовут.
У Бориса звонит телефон. Он достаёт из кармана, смотрит в экран. Хмурится. Сбрасывает звонок и продолжает жевать.
– Спасибо за завтрак, малая, – тянется, чтобы чмокнуть меня в щеку, но я отшатываюсь. Прохожу мимо него в кухню.
Симба уже разбрызгала воду по плинтусу. Мокрые лапы, грязное пузо – сейчас всё будет в следах. Механически сдёргиваю с крючка её старенькое вафельное полотенце, опускаюсь на корточки.
Поднимаю тяжёлую лапу.
Что мне делать, Симба? Что мне делать?
– Кто звонил? – глухо интересуюсь.
– Так, по работе.
– Нет, это дама в белом пальто хотела пожаловаться на то, что старая дура изгваздала её говном, – сосредоточенно вытираю лапы собаки
Борис перестаёт жевать.
Он опускается на стул и аккуратно откладывает недоеденный кусок на салфетку. Я протираю вторую лапу. Бросаю взгляд на тарелку с профитролями.
Почему студентка в красном берете не подошла ко мне вчера? Я бы начинила профитроли цианидом. Или мышьяком.
– Ты мне изменяешь.
Симба недовольно хрюкает, когда я хватаю очередную лапу. Ей тяжело держать равновесие, а я не слишком аккуратна сейчас.
Борис не охает в ужасе от того, что его тайна раскрыта, не падает передо мной на колени и не орошает слезами раскаяния стол. Он медленно делает глоток кофе и берёт с тарелки очередной профитроль.
– Я знаю это, – добавляю я, переворачиваю полотенце чистой стороной и пытаюсь промокнуть грязь с белой шерсти под брюхом. – Почему ты молчишь?!
Он раздражённо откладывает пирожное на тарелку и откидывается на стуле с таким невозмутимым видом, будто я требую его озвучить прогноз погоды.
– А что мне говорить? Я и так знаю, что будет. Сейчас ты скажешь, что требуешь развод. А я отвечу, что развода не будет. Ты этого ждёшь?
Он вытирает пальцы салфеткой. Сминает её аккуратным шариком.
До этого момента где-то под рёбрами жила крохотная, глупая надежда: он скажет «это ошибка». Но Борис даже не пытается отпираться. Его лицо не выражает ни страха, ни вины, ни раскаяния. Только лёгкую досаду, что утро пошло не по плану.
– Это была интрижка, Свет. Она ничего не значит, – будничным тоном сообщает мне.
Таким спокойным тоном можно обсуждать пробки на работу или забытый зонтик.
Возможно, у него целая коллекция «интрижек». Как бабочки на булавках – яркие, красивые, молодые. Ничего не значат для него... Но очень много значат для меня!
поднимаюсь с колен и возвышаюсь над ним, сжимая полотенце в руках.
– Сколько их было? – хриплю.
– Света, – поднимает голову и смотрит мне в глаза, – это всё неважно. Я не хочу ничего разрушать. Просто выслушай!
4. Выходное пособие
Борис встаёт, скрипнув паркетом, берёт меня за плечи и разворачивает к себе.
– У нас крепкая семья, двое детей, – мягко, как умалишённой, говорит он. – Ты мой самый близкий человек. Ближе никого нет.
Тёплые пальцы смыкаются на плечах крепче.
– Помнишь, мы хотели встретить старость на веранде нашего дома? У озера?
В мрачном отупении гипнотизирую пуговицу его пиджака. Каждую ниточку вижу, каждую золотистую крапинку в пластике. У Бори всегда дорогие пиджаки, хорошие. Ему нужно выглядеть безупречно.
Отличный план. Я буду сидеть на веранде, смотреть на озеро, а где-то там, за горизонтом, станут расти его внебрачные дети и шарахаться толпы молодых любовниц.
Из крана тихо капает вода. Из-под стола, где улеглась Симба, потягивает псиной. У меня сейчас слух и нюх, как у рыси. Все чувства обострены до предела.
Уверена: даже на смертном одре буду помнить этот белоснежный квадрат салфетки, тарелку с пирожными и скрип паркета под ногами мужа, когда он подошёл обнять меня, признавшись в измене.
Картина впечатается в память тёмным ожогом. И ни озеро, ни слова прощения, ни ласковые прозвища её не сотрут.
Кто бы мог подумать, что наше «долго и счастливо» закончится вот так. На кухне, под тихо капающий кран.
– Света, жаль, что так получилось, но я клянусь тебе...
– Боря, заткнись, – выдыхаю, и по щеке скатывается невольная слеза. Смахиваю её у подбородка.
– Светлячок, – он наклоняется, чтобы заглянуть мне в лицо, бархатисто курлычет. – Ты же понимаешь: для меня другие женщины ничего не значат. Это просто грязь под ногами.
Поднимаю голову.
– Грязь под ногами – это ты. – Голос срывается на сип. – У вас будет ребёнок, Боря! Твоя грязь носит твоего ребёнка!
В руке до сих пор зажато грязное, пахнущее псиной вафельное полотенце. Оно взлетает само.
Я бью его по тёмному сукну рукава – остаётся белая собачья шерсть. Хлещу по гладко выбритой, ухоженной щеке. Раз. Другой.
Борис инстинктивно вскидывает руки, закрывая лицо.
– Что ты...
Где-то внизу Симба ворочается и скребёт когтями, поднимаясь. Наверное, думает, что хозяева решили поиграть.
– Ты жалеешь меня?! – кричу я. – Твоя любовница сказала – жалеешь! И ты смеешь говорить мне про озеро и грязь?!
Симба глухо рычит. Она не любит, когда я повышаю голос.
– Светлана, успокойся.
– Убирайся! – швыряю полотенце в него. – Проваливай к своей девочке в красном берете! Пусть она рожает тебе детей и печёт эти чёртовы профитроли!
Борис ловит полотенце на лету, брезгливо комкает. Откладывает на край стола, подальше от тарелки.
– Я всё решу, – чеканит он. На переносице пролегает глубокая складка. – Так вышло, Свет. Я этого не хотел, но... так вышло.
Меня начинает колотить мелкой противной дрожью. Вцепляюсь ледяными пальцами в край столешницы, чтобы устоять на ногах.
– Она подкараулила тебя в тёмном переулке и изнасиловала? Не неси чушь!
Борис тяжело опускается на стул. Желваки на скулах ходят ходуном.
– Я закрою этот вопрос. Отправлю на аборт, дам денег – неважно. Ты никогда больше не услышишь об Ане...
Аня. Вот как её зовут. Боря всегда любил простые имена. Аня – Ангелок. Света – Светлячок. Очень романтично.
– Замолчи! – взвизгиваю. – Ты совсем больной?! Уходи!
– Мы можем сохранить семью. Всё будет как прежде.
– Какую семью?! – Я уже не могу сдерживать слёзы, и они прорываются из меня отчаянным воплем. – Мальчики выросли, живут отдельно! Ты на работе или развлекаешься со студентками! От семьи осталась только я и старая собака!
– Света, кто тебе не давал работать? – он поднимает на меня взгляд с искренним недоумением. – У тебя были все возможности для самореализации.
Меня окончательно срывает. Хватаю его за ворот рубашки – так сильно, что он невольно хватается за шею и подаётся ко мне.
– Вот она, моя реализация! Вот! Ты знаешь, как правильно отпаривать стрелки на твоих брюках, чтобы они не лоснились? Знаешь, сколько отбеливателя уходит, чтобы твои воротнички сияли? Да ты вообще знаешь, сколько у тебя рубашек?! Ни хрена ты не знаешь!
Отпускаю его. Падаю на соседний стул, закрывая лицо дрожащими руками.
– Я очень благодарен тебе за то, что ты отличная мать и жена, – ровно произносит Борис, хладнокровно поправляя смятый воротник. – И хочу, чтобы так оставалось и дальше.
– Видеть тебя не могу, – шепчу в ладони. – Пусть твои рубашки теперь гладит Аня. Слишком долго я тебе прислуживала. И выходное пособие оказалось... так себе.
5. Ведьмы
– Я не поняла – прямо так и сказала? – Марина плещет мне вино в свою кружку с надписью «Биг Босс». Это её любимая вещь на кухне, но сегодня отдана в моё распоряжение. – Что ты – старая дура?
– Да, – сморкаюсь в бумажный платок и, скомкав его, бросаю в угол. Там уже скопилась целая горка таких «снежков» - памятник моего горя.
Хватаюсь за горячую керамику двумя руками, делаю спасительный глоток и тут же захожусь кашлем. Терпкая кислятина обжигает горло. Я вообще не умею пить, но Марина безапелляционно заявила, что это не вино, а анестезия.
– Тихонько, Светик, – моя другая подруга, Рита, легонько хлопает меня по лопаткам. Я вижу, как она делает страшные глаза, сигнализируя Маринке притормозить. Они обе знают: пить я не умею.
– А эта с-с-су… – шипит Маринка, сверкая глазами. – Я бы ей все патлы повыдергала! Хоть Симба за тебя отомстила. Суке от суки, как говорится. Но добавить надо было, я считаю.
Услышав свое имя, собака за спиной радостно лупит хвостом по обивке дорогого дизайнерского дивана. Еще вчера я бы, извиняясь, бросилась счищать светлую шерсть с темного велюра, но сегодня мне можно все. А, значит, и Симбе.
У нас экстренная подруготерапия.
Утром, когда Борис хлопнул дверью, я методично, как терминатор, сбросила его костюмы и хрустящие рубашки в мусорные мешки. Коллекции виниловых пластинок, дипломам в рамочках и новенькому макбуку тоже не повезло, я без всякого пиитета рассовала их по пакетам.
Оставив в прихожей гору черных свертков и короткую записку «Проваливай», я гордо ушла из дома.
В соседний квартал. К подругам.
Боря снисходительно называл нас «Иствикскими ведьмами» – Марину и Риту он откровенно недолюбливал. А когда-то мы тянули на первый состав «ВИА Гры». Я блондинка, Марина – дерзкий рыжик, Рита – знойная брюнетка с грузинскими корнями.
Как давно это было. Молодость, сворачивающие шеи мужчины... А теперь юные профурсетки спокойно подходят ко мне в парке и заявляют в лицо, что муж со мной только из жалости. А Борис с таким видом, будто в магазин за хлебом сейчас сходит, обещает «решить проблему» с беременной любовницей.
– Света, может, это ошибка? – Рита заглядывает мне в глаза. При своей роковой внешности она пугающе наивна. Одна тянет двух сыновей, пашет медсестрой на полторы ставки, но все равно упрямо верит в лучшее. То, что она примчалась меня спасать вместо того, чтобы отсыпаться после смены – дорогого стоит.
Я ведь когда-то точно так же вытаскивала ее из депрессий после предательств первого и второго мужей. Рита обладает уникальным талантом притягивать ненадёжных мудаков. И не менее уникальным талантом сопереживания.
– Ритуль, ну какая ошибка? – поднимаю отяжелевшую голову. – Борис даже отпираться не стал.
Губы против воли разъезжаются, и я поспешно отворачиваюсь, смахивая липкую слезу.
– Вот козёл! – припечатывает Марина. Она придвигает к себе свою, но временно мою, кружку и делает из нее солидный глоток. – А я ведь говорила! Предупреждала, что вокруг него студентки вьются! Только ты не слушала.
– Марин, не сейчас, – тактичная Рита укоризненно грозит ей пальцем. – Ты вообще никого из наших мужиков не одобряла.
– И ни разу не ошиблась! – Марина победно закидывает ногу на ногу, покачивая пушистым тапком. – Заметьте! Уж лучше одной, как я, чем доверять всяким...
Марина действительно живет одна и кайфует от этого. Никаких драм, только должность креативного директора в престижном агентстве и поклонники без обязательств. И насчет Бориса она предупреждала не раз. Но разве мой серьезный, суровый Боря мог изменять? Я отмахивалась и даже обижалась на нее за такие намеки. А она оказалась права. Как всегда.
Острая жалость к себе пробивает грудную клетку. Всхлипываю, утыкаюсь в бумажную салфетку и швыряю ее в растущую белую горку.
Лучше бы я была как Маринка – свободная и успешная. Или как Рита – привыкшая тащить всё на своих плечах, бронебойная и психически устойчивая.
А я? В свои сорок три я просто тепличное растение. С меня разом сдернули стеклянный колпак, и теперь я стремительно теряю листья на морозе обыденности.
Что мне делать? Детям уже за двадцать, они студенты. Мне даже алименты не светят.
– У тебя сыновья учатся, ты еще можешь на них алименты стрясти, – словно читая мысли, подает голос Рита.
Опытная она, правда, только в теории: ни от одного из своих бывших она ни копейки не добилась.
– Ритуль, они живут отдельно! – фыркает Марина. – Борька-кобель всё так обставит, что Светка не то что алиментов не увидит, а еще и будет им съемную квартиру самой оплачивать.
– Ой, не начинай, – Рита отмахивается. – Может, не такой уж он кобель. Бывают же порядочные мужчины, которые не бросают бывших жен без копейки!
– Ну давай, ищи. Третьего еще успеешь от порядочного родить, – язвит Марина.
– Уж лучше третьего, чем куковать в пустой квартире!
– А мне никто не нужен, я сама себе хозяйка!
Обычно в таких стычках я работала рефери. Но сейчас у меня рухнул мир. Под его обломками барахтается жалкая, раздавленная женщина, в голове которой шумит маринкина «анестезия» и остро пульсирует обида.
– Светик, тебе нужно срочно искать работу! – сообщает Марина в левое ухо.
– Поговори с ним, когда он остынет. Вы найдете компромисс... – воркует Рита в правое.
– Девочки. Я пойду.
Опираюсь руками о край стола и с трудом встаю. Кухня слегка кренится вправо, словно палуба корабля. Глубоко вдыхаю, ловлю баланс и делаю мужественный шаг вперед. Мне физически необходимо оказаться дома. Увидеть пустую прихожую без этих чертовых мешков с вещами Бориса. Только тогда я окончательно поверю, что это не дурной сон и его действительно больше нет в моей жизни.
– Куда ты? – хором ахают подруги.
– Борис должен был сегодня забрать вещи, – шмыгаю носом, фокусируясь на двери. – Наверное, уже всё вывез.
Симба, увидев, что я поднимаюсь, тяжело вздыхает и прыгает с дивана. Подходит ко мне, подставляет шею под шлейку.
Умница моя. Будешь сегодня моей собакой-поводырем.
– Я тебя не пущу! – Марина решительно преграждает мне путь. – Куда ты в таком состоянии попрешься? А вдруг он еще в квартире? Воспользуется твоей слабостью!
Хихикаю. Алкоголь делает пальцы непослушными. Пытаюсь пристегнуть железный карабин поводка к шлейке, но он предательски скользит.
Воспользуется? Да Борис ко мне и к трезвой в последнее время интерес не проявлял. Я-то списывала всё на его усталость, возраст, падение тестостерона. Наивная старая дура. Его тестостерон отлично работал – на девочке в красном берете. На беременной девочке.
– Воспользуется в том плане, что разжалобит и уговорит простить, – мягко поясняет Рита.
Ну вот. Даже Рита понимает, что в текущей кондиции я могу вызвать у мужа только жалость, но никак не желание.
Карабин наконец-то щелкает. Выпрямляюсь.
– Не, Марин... Я домой.
Снова шмыгаю носом. Маринкино лицо подозрительно расплывается по краям.
– Мне надо побыть одной.
Марина понимает, что спорить бесполезно, кивает. А Рита вдруг берет со стола недопитую бутылку вина, завинчивает пробку и решительно впихивает ее мне под мышку.
– На, держи. Пригодится.
6. Равноправие
– Сейчас, Симба, подожди...
Отталкиваю Симбу ногой, чтобы она не мешала, но та настойчиво лезет вперёд. Упирается носом в щель между полотном и косяком и сердито фыркает. Домой хочет. А я, как назло, не могу открыть дверь.
Мне тоже хочется домой.
Тепло от вина уже бежит по жилам, но не заглушает боль – только разгоняет тоску по крови. Как будто очаг инфекции в груди медленно захватывает всё тело. Мне бы сейчас в ванне полежать с книгой и бокалом вина, а не вот это вот всё.