Шрамы

Отношения с осуждённым Золотарёвым у Игоря не задалось изначально. Невысокого роста, пухленький, рыжеволосый мошенник – рецидивист, при любом удобном случае норовил максимально озадачить его огромным количеством вопросов и просьб начиная от просьбы уточнить, какого именно числа и года у того оканчивается срок, какая сумма у него на счету, сколько он потратил в предыдущем месяце, заканчивая просьбами уточнить адрес Конституционного суда РФ, чтобы написать жалобу на чудовищное отношение со стороны администрации в целом и отдельно взятого лейтенанта, в частности. Однажды, проводя ночной обход отряда, Игорь заметил, что Золотарев, накрывшись по самый нос одеялом, подмигивает ему! «Золотарев! Чё не спим? Не дай бог, завтра соберёшься на работу и будешь ходить там, как сонная муха! Спи!» На что тот, видимо, заранее подготовившись, ответил театральной сценой – поковырявшись в прикроватной тумбочке, хлопая глазами, со словами: «Кто здесь? Ничего не вижу! Не трогайте меня! Я вам ничего не сделал», – достал сплетённые из медной проволоки очки, водрузил их на нос и, глядя сквозь вымышленные линзы, вытирая пот со лба, добавил, – «Фух, гражданин начальник, – это вы. Я счастлив! Я в безопасности». Игорь улыбнулся, махнул рукой и ушёл в дежурную часть. Каково же было его удивление, увидев Золотарева, одетого в одни трусы и валенки, с матрасом, как говорится, «в скрутку», с пакетом каких-то вещей, под окнами дежурки. И всё бы ничего, но зима, мороз и время три часа ночи! «Ты чё припёрся, придурок?! – крикнул ему дежурный по колонии, выйдя на крыльцо здания, на что получил вполне осмысленный, ответ, учитывая вышеперечисленное и выждав мхатовскую паузу, рецидивист – филантроп выдал заранее подготовленную тираду: «Прошу изолировать меня, до момента принятия решения, по моей жалобе, организацией Объединенных Наций, а также уполномоченного представителя по защите прав человека в Российской Федерации, батюшки нашего, на которого возлагаю все свои надежды и молюсь, господина Миронова, на начальника отряда номер три, так как нет сил терпеть более всем нам его унижения и оскорбления, – и подумав, добавил, – вон он, рядом с вами, стоит». Занавес. Ночь перестала быть томной… Конечно, осуждённого спасли, поместив в индивидуальные апартаменты – камеру в штрафном изоляторе, так как изолированный пациент для прокуратуры намного ценнее, чем отмороженный дурак, но зачитанный манифест, написанный Золотарёвым и прочитанный вслух на офицерском собрании, произвёл ошеломительный эффект. Если бы у кого-то из присутствующих спросили: «Как вам премьера?» Все как один ответили бы, что даже не ожидали такого ошеломительного успеха! «Господину нашему, человеколюбцу, на которого только и уповаю, в исполнении возложенных обязанностей по защите прав людей в России, президентом нашим, Миронову О.О.», – начиналось послание. Перечисляя все смертные грехи, включая и мужеложство, рыжий, униженный и оскорблённый осуждённый, жаловался на лейтенанта, носившего прозвище Блаженный. Шесть листов убористого текста, от имени раба божьего Золотарёва И.М., а также от имени всего отряда номер три колонии, подписями единомышленников, правда, подкреплены не были. Под занавес почётного собрания данное письмо было торжественно вручено Игорю, под смех и крики «браво», со словами: «Идиот он, но будь с ним аккуратнее». Как аккуратнее, куда ещё аккуратнее? – осталось для Игоря загадкой.

Время вышло, рабочий день закончился и секретарь начальника колонии попросила Игоря выйти, чтобы закрыть кабинет: «Ну, нет – так нет, идти «домой» – только подняться этажом выше», – он знал, что боксёры перед первым раундом могут позволить себе задержку перед выходом на ринг, чтобы заставить противника ещё больше волноваться, но, как ему казалось, это не та весовая категория, чтобы переживать слишком сильно – всё будет так, как будет, да и волноваться по-настоящему ему есть о чём, кроме встречи с полковником.

Утро следующего дня началось бодро: в дверь постучал секретарь начальника колонии и предложила срочно явиться «на ковёр». «Во даёт!» думал Игорь, слушая «всё своеобразие» русского языка в свой адрес, рассматривая окна своего отряда, отлично видимые из кабинета Хозяина, вспоминая, что принёс обои, оставшиеся после ремонта в квартире, и то, что забыл распределить работы по оклейке, в комнате отдыха. Вспомнил, что, отогревая паяльной лампой замёрзшие трубы отопления в своём отряде, напрочь испортил внешний вид труб отряда, который курировал Бешеный Макс – придётся тоже их приводить в порядок своими силами. «Ты хоть, урод, знаешь, какое у тебя погоняло?» – выдыхался уже полковник. И не дожидаясь ответа, продолжил – «Бла-жен-ный! Ты, бл…, хотя бы «Отче наш», знаешь?» «Знаю, – ответил Игорь, – на современном русском, старославянском и постараюсь вспомнить на древнерусском, но вам, товарищ полковник, читать не буду, так как это моё личное дело». «Будешь! Будешь! Ты мне будешь рассказывать всё, что я спрошу! В том числе как, и в каких позах ты спишь со своей женой!» После этих, слов Игорь произнёс: «Извините, товарищ полковник, не вижу смысла продолжать данный диалог, у меня срочные дела в отряде. Разрешите идти?» – и не дождавшись ответа, жестом отдав честь, развернулся и, сделав несколько шагов, закрыл за собой дверь.

Отдавая должное полковнику, именно он нашёл какие-то важные и главные, в тот момент для Надежды слова, встретился лично и убедил её принять Игоря назад, домой. Удостоверение, правда, так и числилось «пропавшим», за что Игорь получил выговор в виде объявления неполного служебного соответствия, но это не помешало пойти на повышение и занять должность заместителя начальника колонии по интендантскому и хозяйственному обеспечению. С осуждёнными он теперь встречался только в режиме дежурного по жилой зоне, раз в две-три недели. Специфика работы полностью изменилась – на него легли задачи по обеспечению колонии продовольствием, материально-техническими ресурсами, а также поддержание и ремонт жилищно-коммунального хозяйства в военном городке. Выполнение приказов полковника иногда походило на квест или авантюру, граничащую с безумием, так как практически все приказы, отдаваемые с целью снабжения колонии, чем бы то ни было, заканчивались фразой: «С деньгами я и сам найду! Вы найдите без денег! Марш выполнять!» Так, Игорь не без удивления, поправляя фуражку, узнал из местных новостей, освещаемых по телевидению, что «разбойная группа, разобрала и увезла в неизвестном направлении несколько километров дороги, соединяющей отдалённые нефтедобывающие месторождения. Стоимость похищенных дорожных плит составила несколько десятков миллионов рублей. Автомашины «УРАЛ», задействованные в хищении, а также несколько кранов, на той же колёсной базе, разыскиваются сотрудниками милиции. Объявлен план «ПЕРЕХВАТ». «Вот ведь какие сволочи, ну надо же, – комментируя Надежде увиденное по телевидению, резюмировал Игорь, – ничего не боятся!» Очередная задача, поставленная полковником, пошла не по плану. Выход на заброшенный завод бетонных конструкций, за облицовочными листами – профильным листом шестиметровой длины, вообще чуть не закончился трагедией. В тот день один из сорвавшихся с крыши листов, съехав по скату крыши, врезался в не вовремя высунувшегося осмотреть красоты Западной Сибири, с высоты птичьего полёта, молодого лейтенанта. Переданному в подчинении сотруднику, а по совместительству многодетному отцу, он не оставил выбора, участвовать ли в этом сомнительном субботнике или нет, – «Родина – мать зовёт. Жду на работе», – приказал Игорь. Кинетической энергии сорвавшегося листа хватило, чтобы задуматься о смысле жизни и целесообразности покрытия строящегося барака именно бесплатным, и, почти ничейным профлистом, а ровная полоса разреза на бушлате, только подтверждала в верности этих выводов. Диссонансом в голове звучали мысли: «Я русский офицер, что я тут делаю, со своими подчинёнными? Для кого? Этого требует Родина? Но, согласно уставу офицерской чести, приказ может быть обжалован только после его исполнения, значит, исполняю. Касаемо «обжаловать» – кому? Тому, кто эти приказы и отдаёт?»

Требования увеличились, но заработная плата от этого не то что не прибавилась, не появилась, в принципе. Он был один из многих, и, наверное, даже не самый нуждающийся, так как Надежда, подвязавшись подвигом жены декабриста, исправно кормила, поила и, даже обула Игоря в дорогущие и тёплые иностранные ботинки. Меньше повезло его другу Вовке – младший лейтенант, четверо детей, ищущая себя и своё предназначение супруга – психолог, на втором году жизни в военном городке привела к тому, что тот, в первый раз, просто потерял сознание, сидя в кабинете Игоря, а во второй – рухнул в его объятия по пути на службу, от голода. Содержание семей офицерского состава полностью лежало на жёнах, ушедших с головой в ту или иную торговлю, кто-то торговал одеждой, кто-то обувью, особо общительные – «Гербалайфом», пылесосами Kirby, посудой и косметикой. Семьи напоминали небольшие, но реально работающие, полупреступные группировки, где один пытается что-то продать, а второй прикрывает, участвует в разборках с конкурентами, выбивает торговые площади и возможности, страхует его своими погонами и влиянием.

Решение об увольнении витало в воздухе. Ощущение содержанки не могло привести к укреплению семейных отношений и вызывало всё возрастающее чувство вины, которое, в свою очередь, становилось отличным катализатором и подкормкой неудовлетворённости собой, семьёй и даже сыном. Изучение азбуки сыном, казалось, взорвёт мозг Игоря. Играющего дичайшие ритмы игрушечного магнитофона, подаренного Надей, сыну на день рождения, хватило не более чем на полчаса – разбит, броском в противоположную стену. Бездарность ситуации и глупость поступка он, конечно, попытался исправить – адская коробочка была собрана, перетянута изолентой, батарейки вставлены в оставшиеся, чудом целые гнёзда. Китайская игрушка продолжила долбить в самый центр головного мозга Игоря, светясь от счастья разноцветными лампочками, но симптом, как сказал бы любой доктор, налицо. Медленно, но, верно, он становился противным и омерзительным самому себе. Мироощущение Игоря можно было описать одним коротким предложением – «бесит всё». Отлично понимая, что вслед за чувством вины, практически, след в след, идёт более разрушительное чувство ненависти и себе и ко всему окружающему. Игорь всё более и более склонялся к мысли о том, что тянуть с изменениями недопустимо и в случае опоздания, никакая революция будет уже никому не нужна – семья рухнет в одночасье, превратившись в пепел и воспоминания, а он, из офицера, званием которого гордился, – в рядового вертухая.

Очередной отпуск на море, с заездом к родственникам, позволил решить главную проблему – развязать руки с увольнением, оставив трёхлетнего Лёшку с бабушками в родном сердцу посёлке городского типа Светлый путь. Бабушка, единственный человек из всех родственников переживавший о судьбе внука и появившегося правнука, предложила оставить маленького Лёшку на несколько месяцев, у себя. Даже отец принял участия в устройстве малыша в садик из соображений, видимо, упростить задачу присмотра за правнуком. Весь опыт общения с родственниками чётко и безапелляционно говорил ему простую истину: «Чем дальше от родственников, тем крепче семья», но в данном случае это было огромным подспорьем. Вместе с Надей, как казалось, они могут выдержать и справиться со всем, ведь переживала семья и более сложные жизненные ситуации. Удивительно и непривычно было для обоих – впервые они имели возможность воспользоваться помощью родственников. Вернувшись в часть, Игорь отказался заключать новый контракт и написал заявление на увольнение – армейская жизнь осталась в прошлом.

Замечали ли вы, что память крайне избирательна? Хорошие и весёлые истории, друзья и подруги, закаты, горы, костры, палатки, стихи и песни под гитару вываливаются из памяти самопроизвольно – всё это позитивные воспоминания. Крайне сложно вспомнить гнетущий, сдавленный воздух ШИЗО, запах одежды и собственной кожи – запах зоны, ситуации балансировки на грани жизни и смерти, собственное унижение, предательство и глаза восемнадцатилетнего парня, вся жизнь которого, на ближайшие двадцать пять лет, ясна, – всё это защитная реакция. На этом держится вся нервная система человека, никто не смог бы нести, внутри себя, на протяжении всей жизни столько боли и страдания, которые окружают нас ежечасно. Мозг, пытаясь спасти разум, удаляет больные воспоминания как злокачественные образования. Ни одно сердце не выдержало бы такого внутреннего давления, так как оно само подвергается ежедневным ударам и уколам. Некоторые оставленные гематомы и порезы зарастают и почти забываются, другие кровоточат всё жизнь, как бы мы ни пытались забыть, заменить или просто задвинуть их на задворки воспоминаний – всё это лишь даёт временный эффект. Шрам можно зашить, обработать и, в конце концов, он перестанет кровоточить, болеть, но, сняв повязку, мы увидим, что он никуда не делся и, более того, понимаем, что теперь он с нами на всю жизнь. Да, ныть, крутить, и зудеть он будет только в непогоду, но он с нами навсегда и при определённых стечениях обстоятельств, не нужно будет прилагать даже минимального усилия, чтобы шрам закровоточил вновь.

Глава VI

Срыв

октябрь 2001 г. Екатеринбург

«Станция Екатеринбург, через час. Через десять минут закрою туалеты. Сдаём бельё» – включив свет в вагоне, прокричала, в его недра, проводница. Все надежды Игоря на то, что поезд задержится хотя бы на пять – шесть часов в пути тем самым сократит время ожидания на вокзале, следующего поезда, рухнули. Как назло, проехав более двух с половиной тысячи километров из Краснодара, до Екатеринбурга поезд не задерживался даже на пару минут. Он взглянул на часы, – три часа, – в четыре он в Екатеринбурге, а до следующего поезда двенадцать часов, ну что ж ладно, буду изучать вокзал и его окрестности, делать нечего.

Сдав в камеру хранения три огромные сумки и микроволновую печь, завёрнутую в пододеяльник, оттого напоминавшую котомку, Игорь вышел на вокзальную площадь – «Блин, когда у них тут рассветает? Ну и погодка, ни снег и ни дождь, а что-то среднее, а судя по каше на асфальте, ещё и грязного цвета, идти знакомиться с окрестностями рано – точно, – размышлял Игорь, – времени у меня – вагон, пусть хотя бы рассветёт». Зал ожидания вокзала не задумывался как помещение, в котором люди вынуждены будут спать, есть, развлекать детей, на протяжении больше двенадцати часов. Грязь и слякоть, принёсшая сюда тысячами путешественниками, с улицы, Игоря не смущали, устроившись на свободное место, между военными, с чемоданами и котомками, он закрыл глаза. После пяти минут, в зале ожидания, к изобретателю деревянных кресел, с чудовищными подлокотниками, скреплённые по шесть штук в ряд, возникал один вопрос – откуда столько ненависти к людям? Примерно такой же вопрос можно было задать начальнику вокзала: «Дорогой ты мой, место позволяет расставить кресла таким образом, чтобы расстояние между ними позволяло ходить, не запинаясь о ноги, человека, напротив, зачем же составлять их именно так?» Задавать все эти вопросы было некому, да, в сущности, и не нужно, у Игоря и так было о чём подумать и задать себе, вопросы, более касающиеся его жизни, нежели временные неудобства, в отдельно взятом вокзале.

Как так произошло, что после увольнения, он вместе с Надей и Лёшкой вселились в комнатку в общежитии? Спасибо, конечно, коллегам, они помогли переехать, вместе со всем нажитым скарбом, но уже сразу было понятно, что доверху нагруженный ЗИЛ, привёз к подъезду такое количество вещей, которую комнатка, снятая его семьёй, вместить не сможет. И это был неглавный вопрос, на который у Игоря не было ответа – как случилось так, что рядовой скандал закончился дележом имущества, взаимными проклятьями и хлопаньем дверью. Память как будто вычеркнула из жизни несколько недель жизни в общежитии, и даже ссора, возникшая, видимо, на пустом месте, вспоминалась вспышками. Он вспомнил, почему сейчас он нашит такое количество вещей – объяснимо, но безумно стыдно. В пылу ссоры Надя бросила ему: «У тебя здесь вообще ничего нет, всё, что ты видишь, куплено мной и на мои деньги». Часть правды в её словах, безусловно, была – заработная плата Игоря, в колонии, задерживалась безбожно. Красной тряпкой для него послужило это обвинение, именно после этих слов остановиться было уже невозможно – обида застелила глаза. Он был уверен, что всё, чего достигли они с Надей, это заслуга обоих и ни смотря ни на что его вклад также присутствует, и осязаем. Упрёки Надежды, основывавшиеся на полуправде, выливались на голову Игоря, общей навозной кучей, не давая ни малейшего шанса разобрать, где вымысел, а где истина. Доводы о том, что он тоже не на диване валяется, что заработную плату хоть и задерживали более года, иногда, всё же выдавали, то, что жили они всё же в ведомственной квартире, полученной Игорем, и Лешка тоже был устроен в ведомственный детский садик, никого не интересовали. Несмотря на то что в общем картина ясна, вспомнить детали, предпосылки он не мог никак.

Дальше картина резко прояснялась: выйдя из дома, со сваленным кучей барахлом, другого слова он не находил, абсолютно на эмоциях принятом решении, Игорь купил билеты на поезд и поехал туда, где его когда-то ценили, ждали – туда, где ему, пусть и давно, но были рады – в свой маленький провинциальный посёлок. Пять суток в пути позволили выдохнуть последний скандал и, успокоившись, понять глупость своего поступка, как минимум, в части дележа имущества. Чем больше он абстрагировался, тем более чёткой и ясной открывалась совершенно не радужная картина – ехать абсолютно некуда. «Зачем я поехал? – думал Игорь, чего тебе было непонятно до этого? Общение с родителями прервано, очень давно, сёстры заняты решением своих проблем, многочисленные родственники возвели хоть не осязаемый, но вполне реальный забор между «мы» и «вы» – рассчитывать на помощь – идиотизм! Да, бабушка – она мне точно была бы рада, а как бы я посмотрел её в глаза и рассказал, что ушёл, после скандала и вот… прихватил с собой скарб, который нажили?! Ты точно ненормальный! Сам не понимаю … Как оправдание, не более – на автомате, нужно было, что-то делать я и делал. Нет, разумного объяснения нет, – это точно».

Игорь, бросил на деревянное кресло, куртку, чтобы занять место и вышел покурить, на привокзальную площадь. Мокрый снег, падая практически отвесно, и ложась уже плечи и голову крупными капельками воды, усиливал ощущения душевного дискомфорта, – дома настоящая зима, красотища – думал Игорь, – Екатеринбург не для меня. Даже на Юге комфортнее, хотя кто там? Только друзья».

«Здорово дружище! Вот уж не ожидал! Но рад, чертовски рад! Не переживай, я с Валюхой договорился – поживёшь у нас, она не против, – начал Юрка, встретивший его на вокзале, мы дом снимаем, почти в центре. Детвора пока с нами в комнате поживёт, а у тебя будет своя комната». Игорь обнял Юрку, – Привет, Юрка, тоже рад! Вот ведь судьба – твой папа нас, с Надюхой, провожал, на Север, а ты теперь меня встречаешь. Спасибо огромное за гостеприимство, я думаю, что ненадолго, я вас стесню… С мыслями сейчас соберусь – пару-тройку дней, хорошо?» «Говорю же, – убирая узел с микроволновкой, в багажник легенды советского автопрома автомобиля «Волга», ответил Юра, – с женой договорился, она не против. Всё норм! Поехали! Кстати, нужно обязательно наших парней, хотя бы позвать – повод есть! Да я знал, что ты за, но сегодня уже никак, а завтра четверг – утром на работу, а вот на послезавтрашний вечер планы не строй – обзвоню ребят, посидим, выпьем, поболтаем. Парни будут рады, да и тебе не помешает, вдруг решишь остаться в городе.»

Расстояние между домом, который снимал одноклассник Игоря и домом бабушки составляло не более полутора километров, но, проехав очень быстро и не задумываясь четыре с половиной тысячи, именно последняя миля, оказалась непреодолимой. На следующий день, выйдя прогуляться, он незаметно добрёл до бабушкиного дома. В этом городе он, казалось, знал всё: каждое дерево, бордюр, живую изгородь вдоль дороги, даже прохожие казались ему давно знакомыми людьми. Медленно подбирая слова, он подошёл к дому, в котором прожил, практически, всё девство, вырос, прикоснулся к ручке калитки, но открыть не решился. «Какого чёрта?! Что я скажу?! Я вернулся … с микроволновкой!!! Самому нужно разбираться со своими проблемами», – стыд за свой поступок не позволил войти во двор.

Вернувшись с работы Юрка торжественно объявил – «ну что же, Игорёк, я всем нашим сообщил, что ты приехал, обещались сегодня прийти. Валь, ты слышишь? К восьми вечера оба Сашки придут, Валерка и Вовка. Это хорошо. Тебе помочь на стол накрыть? Кстати, я пригласил ещё Юльку – коллегу по работе, – он подмигнул Игорю, – она в разводе уже года два, ребенок есть… В общем, познакомитесь, чем чёрт не шутит, может, понравитесь друг другу».

Провожая, далеко за полночь, Юлю домой, Игорь прекрасно понимал, что ни о каких отношениях, как минимум пока, и речи быть не может – он должен исправить ситуацию с Надей. Необходимо было вернуть эти треклятые вещи, с которыми он таскается, как дурень с писаной торбой – стыдоба, поговорить с Надей, всё-таки общий сын, и уже после этого принимать какие-то решения и строить планы на жизнь.

На следующий день, Игорь поблагодарил, за гостеприимство друзей и, собрав вещи, отправился на вокзал, где тут же купил билеты на поезда Краснодар – Екатеринбург и Екатеринбург – Мелучинск. Дорога, подстёгиваемая стыдом за свой поступок, пролетела как одно мгновение.

«Так, ну что же, шесть часов отсидел – ещё шесть и можно собирать котомки, – Игорь встал со стула, от неудобной позы болело, казалось, всё, – жизненно необходимо пройтись и размяться. Будь проклят конструктор этих стульев… Нужно ещё какой-нибудь подарок Лёшке привезти – не могу же я с пустыми руками приехать?!» Обойдя в сотый раз территорию вокзала Игорь, купил яркую радиоуправляемую гоночную машинку, которую присмотрел ещё ночью на витрине ларька –«какие классные игрушки, мне бы в моё детство такую машинку – самым счастливым киндером бы был!»

Через два дня Игорь постучал в дверь комнаты в общежитии – «Привет, Надь, я был не прав, устроив делёж вещей, прости. Мне стыдно за себя. Все вещи – вот тут, – он подтолкнул лежавшую ближе всех к двери, сумку ногой, – мне они не нужны. Если они и тебе не нужны, то я просто выброшу, в мусорку, возле общаги, но на душе станет легче. Да и ещё, я тут Лёшке подарок привёз – позовёшь его или я войду?» Надя, открывшая дверь, посмотрела на Игоря, на сумки, стоящие на полу, ответила: «Привет, проходи, уже почти ночь, куда же ты пойдёшь…»

Глава VII

Вольные хлеба

апрель 2002 г. Мелучинск

Комната в общежитии ни шла ни в какое сравнение с теми условиями, в которых они жили, пусть даже и вдалеке от города, но всё же квартире, поэтому поиск подходящей квартиры был начат практически сразу. Накопить необходимую сумму, на съём двухкомнатной квартиры в уютном месте города, в непосредственной близости от Комсомольского озера, располагавшегося практически в центре города, удалось только через несколько месяцев. Надя продолжала работать на рынке, а Игорь окунулся в поиск работы. Как оказалось, он с этим ещё не сталкивался, реформа по отмене крепостного права, начатая в 1861 году, не была завершена от слова «совсем», вплоть до конца XX века! Правда, институт «приписных крестьян» к заводам и фабрикам заменили словом «прописка» и соответствующим штампом в паспорте, с отметкой о той же приписки, но уже к населённому пункту, отчего суть происходящего не изменилась ни на йоту! Как раньше нельзя было бросить одну мануфактуру или завод и уйти на другой, так и сейчас лишившись прописки или имея прописку в другом регионе устроиться на работу было невозможно. Но не стоит отчаиваться, действие-то происходит в России, а это значит, что безвыходных ситуаций не бывает! В подобной ситуации, скорее всего, порядочный бюргер, наложил бы на себя руки, а среднестатистический маори, в Новой Зеландии, продал бы себя в рабство. Но, повторюсь, – действие происходит в России, а это значит прописку можно было купить – об этом нескончаемой бегущей строкой, рассказывал телевизор или получить, заключив фиктивный брак. С каким бы чувством юмора ни относился Игорь к официальному статусу бомжа, но само осознание своего места под солнцем, вернее, места и безвыходной ситуации, в которой он оказался, заставляло мозг принимать самые неординарные решения. Поскольку стоимость прописки в месяц, практически соответствовала стоимости снятия квартиры и одновременно средней заработной платой в месяц, а фиктивный брак не рассматривался как таковой он обратился к знакомым сотрудникам МВД. Друзья не без удивления его ситуации, отправили его, к своим знакомым, в «Социальный центр по оказанию помощи лицам без определённого места жительства». Такими «несложными» манипуляциями Игорь стал счастливым обладателем прописки в городе Мелучинск, не за восемь тысяч рублей в месяц, а за двадцать четыре копейки, государственной пошлины, за целый год. Побочные эффекты тоже были – при приёме на работу изумление и удивление вызывала аббревиатура места жительства «Социальный центр помощи лицам БОМЖ», а также тот факт, что акция с пропиской в богоугодном заведении была одноразовая и прописаться на второй год было невозможно. По всей видимости, Государство считало свою миссию, по оказанию помощи выполненной, ровно через год, и подразумевало, что за этот льготный период, бомж приобретёт себе квартиру, женится на имеющей квартиру хантыйке или, на худой конец, сможет далее покупать прописку ежемесячно, у желающих подзаработать. Игорь, давно отделяя, понятия Родина и Государство, в очередной раз убедился, что второе – это дурдом, за лоском которого скрывается полное отсутствие даже намёка на справедливость и равенство, а всё, что ты можешь добиться это не благодаря, а вопреки этому самому Государству.