Чуточка. сборник рассказов

Одни такие!

Все-таки мы стали людьми, товарищи! Да еще какими! Голова, руки, ноги! Волосы то там, то здесь. Борода, усы. Помимо ходьбы способны к бегу, к прыжкам и захвату. Нырнули все вместе, развиваем диафрагму. Затихли за углом, никто не заметил.

Да нам самим мало! Можем говорить шепотом, а можем вообще молчать. Залезли на скалу, знаем, где юг, где север. А раньше не знали! Раньше все равно было. Загорели на солнце, обветрили на ветру. Посинели от холода. Вспотели. Столько функций у организма! Гусиная кожа, мурашки. Митральный клапан. Мозоли.

Мы вообще в этом мире единственные, кто спит под одеялом и шоркается мочалкой. Да мы в баню пришли и друг друга нашоркали со всей силы. И радости столько, и ведь не трудно! Быть человеком не трудно, если думать о других.

А у нас у каждого есть вопросы. Наблюдения за окружающим миром. Мысли. А это зачем? А то? Может, сегодня? Мы научились различать. Лицевая, изнанка. Короткое, длинное. Мое, моего товарища, наше.

Мы видим сны, повторяем услышанное, размешиваем по часовой. Чешем спину линейкой. Мы храним тайны. Смотрим в глазок. Удерживаем равновесие. Можем складывать в уме. Рисовать прямые линии, таблицы, голых женщин. Дышать на стекло. Отвинчивать. Прыгать на одной ноге. Задумываться над происходящим.

Притворяться, что спим. Мы можем идти наощупь, видеть в темноте, загадывать желания. Стоять в очереди за колбасой. Измерять сантиметром. Мы переживаем за случившееся, боимся сделать тоже самое. Делаем, снова боимся. Как не делать? Нам бывает тоскливо, хочется плакать. Хочется не быть. Если быть, то другими.

А как? Мы многому учимся, хотим знать, откуда? До каких пор? Можно ли по-другому? На каждый вопрос есть ответ, и он не один. Мы обмениваемся мнениями, даем советы, вспоминаем, как было раньше. Представляем, как будет.

Да мне радостно сразу! Не зря мы по земле этой ходим, не зря лежим на ней, смотрим. Можем анализировать лежа. Делать выводы. Сравнивать. Выбирать.

Да мы одни такие!

И в болезни и в здравии

Разве можно понять одному, что такое вдвоем? Что такое вместе? И на кухне и на балконе, и на троллейбусной остановке. Домой пришли, сразу же книжку прочли, посмотрели кино, рассказали о том, кто что понял. В чем все-таки смысл.

Или в гости пошли, сходили, да просто погуляли, взявшись за руки. Постояли на мосту, увидели, как мир прекрасен! Один-то я бегу, а что мне стоять? Что там высматривать? А вдвоем обязательно что-нибудь увидишь, как вселенная устроена, как мы в ней оказались, каким-то чудом.

Один-то я разве мог понять? Да никогда! Я и мужикам рассказываю, пироги, говорю, борщи! Я и мясорубку к столу прикручу, и сапоги в ремонт сдам, и на пальто с воротником заработаю и на отпуск. Так, а Галя на самолете ни разу не летала, ни разу моря не видела.

А теперь увидит! Да мы с ней и летать будем и плавать, а пусть знает, что у нее муж есть! И так радостно мне! Я сижу, мечтаю. Сразу мужиком себя чувствую, и мышцы у меня есть и мускулы. Скорей бы, думаю! А товарищи волнуются за меня, а что переживать, когда я огурцы буду малосольные приносить, сало с горчицей, пирожки домашние с ливером!

Сейчас-то только килька в томатном соусе, сельдь-иваси. Не думал, что настолько удивительна жизнь, что впереди столько открытий! Так через неделю в Загсе перед регистраторшей стоять, а у меня уже ноги подкашиваются, сердце бьется, стучит! Будем же слова друг другу говорить: и в радости и в горе, и в болезни и в здравии, и в богатстве и в бедности мы всегда будем вместе. До самого конца.

Да у меня уже слезы! Да я работать буду на трех работах, лишь бы у Гали все было. Только бы здоровым быть, ничего не вывихнуть, не сломать. А если вывихну? Если сломаю? Галя же мне пообещает, что любить меня будет даже с палочкой, даже без ноги. А если я ослепну на правый глаз? Подавлюсь колбасой? Да мне самому страшно! Как я жить буду? А Галя?

– Галя, – говорю, – а что если я домой приду без ноги?

– Как это? – не понимает она.

– А вот так! – говорю я. – Попал под машину, под трактор.… Да мало ли?

– Ой, да что ты придумываешь? – смеется Галя.

– А всё может быть, – говорю я. – Позвонят из больницы, скажут, у нас ваш муж, Нерадька Валерий Петрович. У него одна рука теперь, одна нога…

– Ну что ты такое говоришь? – машет руками Галя, а сама в витрины заглядывает.

– Конечно! – говорю я. – А как ты собираешься жить с калекой? Мне не помыться, Галя, не одеться, колбасы себе не отрезать. Хорошо, что хоть в туалет буду сам ходить, на костылях…

– Ну, хватит! – перебивает меня Галя.

– А что хватит? – говорю я. – Что хватит? Это же тебе не насморком переболеть, ни гриппом. Это на всю жизнь, Галя! Нога не вырастет никогда! И на море я с тобой не полечу. Так ты может, одна полетишь? Без меня?

– Валера, – удивляется Галя.

– А что Валера? – говорю я. – Так ты сядешь и полетишь, и мужика себе там найдешь! Будешь с ним в море купаться, на закаты смотреть, на восходы, говорить о прекрасном. А я буду дома сидеть, ждать, когда ты наговоришься!

Я тут же представил, что стою на одной ноге, руки нет, болтается какой-то обрубок, костыли падают, и поднять-то их некому. Да у меня внутри все перевернулось, в глазах защипало. Не могу!

– Да никуда я не поеду, – говорит Галя.

– Так у него, – говорю я, – и зарплата Галя и премия! Это тебе не на пенсию по инвалидности жить! Кофту из мохера ты уже точно себе не купишь, а тебе же и пальто надо с воротником, и полушубок кроличий и сапоги на каблуках!

– Ой, – радуется она, – ты посмотри, какие жакеты завезли, давай зайдем, – она потащила меня за руку.

А мне только на жакеты смотреть! Да я представил свою жизнь без коллектива, без товарищей, Галя на работе, а я сижу целый день дома! Да мне даже в баню не сходить, не попариться! С мужиками в гараже не выпить, разве только к себе их позвать. Картошку не посадить, и уж тем более не выкопать.

Да у меня в груди все сжалось, а все может быть! Сегодня с двумя рукам, а завтра с одной! А если инсульт?

– А если, – говорю, – у меня инсульт случится? Или инфаркт?

– Да сколько можно? – говорит Галя, а сама теребит какие-то перчатки. – Ты здоровый человек, Валера!

– Так я тогда вообще лежать буду, – говорю я, – а это судно надо менять каждые два часа, протирать меня тряпочкой всего, кормить с ложечки, пеленки менять. И так день изо дня, из года в год! – а у меня ком к горлу подкатил.

Как же так? Я же молодой еще совсем, и ничего толком не видел, не посмотрел. И что мне, лежать теперь всю жизнь на кровати?

– Галя! – взываю я к ней. – Сможешь ли ты жить с инвалидом? – я взял ее руку и прижал к своей щеке.

– Валера, – успокаивает она меня, – хорошо, что мы костюм тебе купили, и туфли, а может тебе вместо галстука бабочку надеть?

– Галя! – а мне не верится, что она так спокойно говорит о каких-то злополучных вещах! – Ты понимаешь, что я буду всю жизнь лежать на кровати? Ты уже на море не полетишь, и в кино не сходишь, и ни на какие курсы не запишешься и ничему не научишься! С кем ты меня оставишь?

– Да зачем мне курсы? – говорит Галя, а сама сорочки кружевные перебирает и хоть бы что!

– А уколы? – говорю я срывающимся голосом. – Это же тебе не горчичники Галя ставить. Сможешь ли ты? Не задрожит ли рука?

– Я научусь, – говорит она и трясет передо мной какими-то полотенцами.

– Да я даже к окну не подойду, – говорю я, а у меня внутри все сжимается, – тебе ключ не скину, если ты забудешь… Я тебя на руки никогда не возьму, я не смогу даже обнять тебя, сказать, что я скучал по тебе целый день. Ты это понимаешь? – а меня слезы душат, не могу! – Я буду лежать целыми днями и думать, что ты с кем-то, Галя! Что кто-то другой гладит тебя по волосам…

– Валера!

– И он трогает тебя, да, Галя! – я закрыл лицо руками. – И ты трогаешь его! А в это время я лежу один на кровати, и ты меня ненавидишь, потому что я мешаю тебе быть счастливой. Мешаю быть с тем, кто здоров, кто может, – я схватил полотенце и прижал его к глазам, – может поцеловать тебя….

– Ты мне все настроение испортил, – с досадой говорит Галя. – Я хотела рубашку тебе подобрать, еще думала с пуговицами или под запонки, а ты?

– Ничё не подбирай, – говорю я, кидая полотенце в общую кучу. – Ты будешь ненавидеть меня. Да! – я зло посмотрел на нее. – И тайно от меня ты будешь бегать к нему, чтобы хоть чуть-чуть почувствовать себя женщиной!

– Да, буду бегать, – вдруг говорит Галя. – А что в этом такого?

– Что такого? – а мне не верится, что Галя так спокойно об этом говорит!

– Мне как нормальной здоровой женщине, – продолжает Галя, – нужен мужчина. Тоже нормальный и тоже здоровый. Иди в примерочную, примерь, – она дала мне в руки какую-то рубашку, – мне кажется, что она подходит под мое платье.

– Щас! – говорю я и бросаю эту рубашку ей в лицо. – Ты, значит, бегаешь к здоровому мужику, а я лежу на кровати? Не выйдет! – я посмотрел на нее со всей ненавистью. – Не выйдет!

– Что ты меня позоришь? – шепотом говорит Галя и заталкивает мне в руки рубашку. – Иди в примерочную, и не устраивай мне здесь скандал!

– Щас! – говорю я и бросаю рубашку далеко на кассу. – Ты что, – говорю, – думаешь, я женюсь на тебе? – а мне смотреть на нее противно.

Надо же! Будет бегать к чужому мужику, шиньгаться с ним, а потом своими руками дотрагиваться до меня!

– Прекрати немедленно, – говорит Галя, – что ты тут разорался? А где у вас галстуки? – спрашивает она у продавщицы. – Или все-таки бабочку, как ты думаешь? – она, как ни в чем не бывало, посмотрела на меня.

– Бабочку? – говорю я, а мне не верится, что у нее хватает совести еще и про бабочки говорить. – Да ничего я не хочу! – вдруг закричал я. – Ни видеть тебя, ни жениться!

– Вот видите! – говорит Галя продавщице. – Через неделю свадьба, а он тут устраивает!

– Ну, надо же, – качает головой продавщица, – постыдились бы, молодой человек!

– А что с рубашкой? – спрашивает кассирша. – Мне её пробивать?

– Нет! – кричу я. – Свадьбы не будет!

– Это нервное, – говорит продавщица, – у моего мужа также было, а рубашки между прочим югославские, вчера завезли.

– Вот видишь! – шепотом говорит Галя. – Иди в примерочную, не позорь меня.

– Щас! – кричу я. – Да ты знаешь кто ты после этого? Ты же сука, Галя! – а меня вообще трясет и колотит.

Как можно бросать больного человека и таскаться по мужикам?

– Вот видите, – говорит Галя продавщице. – Мы еще даже не поженились, а он мне уже грубит.

– Ну, надо же, – удивляется продавщица – У нас, кстати, завтра сервизы будут чешские и покрывала из верблюжьей шерсти.

– Да ты проститука! – говорю я Гале. – Ты грязная, дешевая проститутка!

– Вы нас извините, – извиняется Галя, – мы придем к вам в следующий раз. Пойдем отсюда, – говорит она и хватает меня за рукав.

– Да я никуда с тобой не пойду! – говорю я и отрываю ее руку от своего пиджака. – Невеста! – я зло расхохотался и пошел к выходу.

И в горе и в радости,

и в богатстве и в бедности,

и в болезни и в здравии,

пока смерть не разлучит нас…

Счастье

Счастье может в кармане уместиться, главное не разбить. Так, а мы уже радостные, думаем, скорей бы! И лица у всех родные такие, все-таки труд сближает. И слова друг другу говорим, а они просты и понятны.

А потом вдруг задумаемся, будто вспоминать начнем… Кто детство свое, кто юность. Кто любовь. С неё вроде и жизнь началась. А кто не любил, тот и не жил еще. И такое тепло внутри, будто снова возвращаешься туда, откуда пришел. А там снова звезды, снова луна.

Да жизнь казалась вечной! Руки на батарее грели. По снегу бежали, чуть ли не падали. Хотелось быть другим. Лучше себя самого, выше, сильнее. Шире в плечах. Всё знать, всё уметь, ничего не бояться. Смеяться в лицо. Говорить напрямик, видеть издалека, делать наперекор. Жить вопреки.

Воздуха было больше. Больше звуков, запахов, красок. У ветра был вкус, оставался на языке, на коже. Все, что было вокруг, оказывалось внутри. Пело, цвело, пахло. Скручивалось в тонкую ниточку. Натягивалось, звенело, дрожало капельками на кончиках пальцев.

Небо казалось так близко, рядом с лицом. Можно было вдыхать его, пить, трогать руками. Приподняться на цыпочки и стоять, слушать, как кто-то стучит золотыми молотками.

Это сейчас мы такие, какие есть. Маленькие, слабые, узкие в плечах. Ничего не знаем, мало что умеем, всего боимся. Смеемся за спиной. Видим, когда покажут. Скажут строить, строим. Скажут сломать, сломаем.

Молотки стучат, только не золотые.

Как же стать человеком?

Не знаю, что уже сделать, чтобы изменить самого себя. А я ругаюсь и спорю и злюсь, того гляди в морду заеду. И вру на каждом шагу, сам себе удивляюсь! Вроде и не собирался, и не хотел, а оно само собой как-то вышло. Не надо никаких усилий!

Как же стать человеком? Добрым, отзывчивым, смелым. Делиться со всеми. На, сказать, возьми мой кусок колбасы. Нет! Не могу! А как я отдам, если мне самому мало, если я жрать хочу? Я уже и на балкон вышел в одних трусах, и воду на себя холодную вылил, проверить хотел, смогу или струшу.

И ведь смог! На улице ветер дует, чуть ли не снег с дождем, а я даже не заболел. А потому что выпил и тут же с соседями разругался. К ним оказывается, вода на балкон пролилась, и они пришли разбираться. А я говорю, быть этого не может, у меня даже балкона нет!

Так они проверить захотели, чуть ко мне в комнату не ворвались. Это что за недоверие за такое? Как можно жить и соседям своим не верить? Так они к управдому пошли, а я дальше продолжил размышлять, как превратиться в человека, который бы смог признаваться в своих ошибках. Да даже просто сказать, да. Это я. Простите!

Да не хочу я извиняться, а за что? Да с вашего балкона эта вода дальше прольется, землю польет хоть, березы, тополя. У нас такие балконы прекрасные, не успел воду налить, её уже нет. Моментальное испарение. Выпил я еще, расчесался, тут и управдом подоспел. А ему не терпится узнать, почему у меня балкона нету. А откуда ему быть?

Так он тоже не поверил, стал оглядываться по сторонам, заметил мой опрятный внешний вид, а я говорю, какой пример вы подаете жильцам? Как можно не верить? Пройдемте лучше на кухню, говорю, и посмотрим в окно. Быть может сантехники подъехали из ЖЭКа?

– А что случилось? – спрашивает управдом.

– Так, а трубы же в подвале текут, – небрежно отвечаю я. – Хотите чаю с вареньем?

– Да вы что? – удивляется управдом и смотрит в окно изо всех сил.

– Так, наверное, эта та самая вода, – говорю я, – и попала на балкон к товарищу Запетраеву.

– Вы серьезно так думаете? – говорит управдом и смотрит на меня с недоверием.

– Конечно, – отвечаю я, – ну а откуда тогда?

– Надо разобраться, – задумчиво говорит управдом, – всё может быть, всё может быть…

Он еще раз посмотрел в окно, потеребил каланхоэ, и быстро удалился. А что разминать? А откуда может оказаться вода на балконе? Ну, конечно же, из труб, по которым она и бежит. Не надо институты заканчивать, чтобы понять эту истину.

Сел я за стол, и снова стал размышлять. Почему? Почему я не могу взять и рассказать, что это я взял ведро воды и вышел с ним на балкон. А потом вылил эту воду на себя. А что здесь такого? Миллионы людей во всем мире льют воду на себя, и никто этого не стыдиться. Я же один раз всего вылил и не могу признаться!

Как будто я унизил кого-то, оскорбил, не пустил в трамвай. Да даже если эта вода из моего ведра попала на балкон к Запетраевым, что может быть и не очень приятно, но ведь это не так уж и страшно. Ко всем что-нибудь да попадает, то сапог прилетит, то трусы. И не надо бояться!

Ко мне от Дибирдеевых рейтузы Зинины прилетают и наволочки вместе с подушками, и ничего страшного. Я же прихожу к ним и отдаю. Мы же люди, в конце-то концов, и живем на земле, на которой дуют ветра, это тоже надо учитывать.

А что думаю, если мне пойти сейчас к Запетраевым и рассказать всё? Тут вдруг слышу звонок в дверь. Открываю, а это управдом наш стоит.

– Валерий Иванович, – говорит он, – вы были правы, это вода из труб попала на балкон к Запетраевым.

– Не может быть, – удивляюсь я.

– Да, – продолжает он в большом волнении, – мы вместе с сантехниками только что в этом убедились, а что вы хотели, первый этаж!

– А я подумал, что это я, – говорю я.

– Ой, – замахал руками управдом, – да как же бы вы, если вы даже без балкона?

– А я с балконом! – радостно говорю я.

– Да откуда? – не верит управдом. – Не забудьте про наше собрание в четверг в семь часов вечера, будем говорить о поведении товарища Заболотько. Он опять ставит свои жигули перед всеми. Я не понимаю, есть ведь гараж, – он с грустью посмотрел на меня. – Так что приходите, скажите свое мнение, Валерий Иванович.

– Да я сам на себя эту воду вылил, – говорю я, – хотел проверить смогу или нет. И ведь смог! – я рассмеялся. – Смог! А знаете, как страшно было! Вода холодная, пол холодный, я весь сжался, не могу, глаза зажмурил и все-таки вылил прямо на голову…

– Валерий Иванович, – качает головой управдом, – вы бы не увлекались…

– Да я раз всего, – говорю я, – решил попробовать и мне не стыдно, – я посмотрел ему в глаза. – Мне нисколько не стыдно…

– Как же так? – удивляется управдом, оглядывая меня с ног до головы.– Всем стыдно, а вам значит, нет?

– Мне нет, – говорю я, – а почему я должен стыдиться? Я же ничего такого не сделал, – а у меня чуть ли не слезы! – И пусть вода ушла к Запетраевым, ко мне же тоже рейтузы Зинины прилетают, и трусы. И ничего страшного!

– Надо разобраться, – задумчиво говорит управдом, – все может быть, все может быть… Вы вот что, Валерий, вы приходите в четверг, надо что-то решать с товарищем Заболотько.

Ушел управдом, а мне как-то грустно стало. Я же не в космос хочу лететь, не земли какие-то открывать. Не под водой сидеть, смотреть, как там рыбы плавают, хвосты им измерять… Я всего-то человеком хочу быть. Добрым, терпеливым, веселым. Прощение у всех просить, самому прощать.

Никому не завидовать, со всеми делиться, никого не обманывать.…

Раньше

Мне, как и всякому мужчине нужна женщина. Но где ее взять? Я и по сторонам смотрю и в газеты заглядываю, и в бухгалтерию. Мне непонятно. Разве это то, о чем мечтал поэт? О чем писал прозаик? О чем спорили у трапа моряки?

Я не пойму, куда девалась красота. Где покатые плечи, где родинки? Есть бородавки на носу, и плечи как у грузчиков. Да я как будто в овощной пришел! Ни румянец не заалеет, ничего. Да потому что не стыдно!

Раньше-то женщины стыдились, чуть, что сразу глаза опускали, платок теребили. Косу. А эти смотрят, в сумки заглядывают, думают, у меня там бутылка. Так, а им лишь бы выпить, а потом танцевать! Никакого приличия. Это раньше женщина выпила и на руках уснула, а сейчас с колбасой во рту надо прыгать, волосами трясти.

А на утро смеяться, хохотать, как же весело вчера было. С лестницы все летели, как ноги не сломали. Нет, всё же женщина другою была. И ела гораздо меньше. И медленнее. Могла, конечно, и соус на себя пролить, и высморкаться два раза, и пирогом подавиться, но как-то красиво.

Да облилась бы с ног до головы, бокалы разбила, скатерть порвала, всем бы только хорошо от этого было. Тут же смотрю, женщины едят, да так, что и у меня аппетит появляется. Я вроде и не хочу уже, а все равно сижу, ем! А они рты компотом полощут, из зубов мясо вытаскивают, вытащить не могут.

Салфетками лица вытирают, так, а в жиру всё и пот еще льется. Да я посмотрел на них, думаю, а нужна ли мне женщина? Это раньше они за роялем сидели, гаммы разучивали, да с учителем французского через забор перелазили. А сейчас? Перчатки наденут резиновые и ходят.

То унитаз прочистят, то раковину. И даже мысли не возникнет сесть, натюрморт написать, яблоки в вазе, например, или рыбак на озере. Это раньше они писали, и во всём прекрасное видели, а сейчас разве видят? Волосами завешаются, и бегут все на красный свет.

Так, а быстрей надо, а то все тазы же раскупят, в чем стирать? Да хоть бы на минуту остановились, прислушались, как птицы поют, как ручей журчит. Не хотят! В руках по две сумки, маргарин, масло. Что стоять? И пока муж на работе надо кровать переставить, и босоножки новые в шкаф запрятать и песка принести с цементом, дырку в стене замазать. И в кастрюлю все поскидать, а пусть варится.

Да разве женщины так раньше поступали? Да они в саду сидели с запиской в руке, думали от кого? По сторонам оглядывались, веером прикрывались. А сейчас мы не пишем, а что писать? Как они в столовой едят, и потом зубы полощут?

Нет, все-таки женщины раньше другими были.

Ну что еще надо-то?

Не понимаю, есть ли между нами любовь? Может, была, а потом потихоньку ушла куда-то? А может, и не было ничего? Может, наваждение какое-то, самообман. Злая похоть? Показалось?

Может, заняться было нечем, сидели без дела, скучали. И тут вдруг увидели друг друга, обрадовались, поженились. Стали посуду мыть, пылесосить, развешивать белье на балконе. Заматывать краны изолентой. И так год за годом!

А может, это и есть та самая любовь, когда ты приходишь с работы, а дома жена? Стоит перед тобой в фартуке, ну не в фате же ей стоять? И кидает она в кастрюлю капусту, а что ей еще делать? Не на шею же кидаться, целовать со всей силы? Варит человек борщ, почти заканчивает, нарежет сейчас хлеба, достанет сметану и будет ужин.

Ну что еще надо-то? А потом снова посуда, белье на балконе. То сними, то развесь. Посмотри, что с розеткой. Сними эти штаны, надень вон те. Потри мне спину мочалкой. Поставь кастрюлю в холодильник. Заведи будильник на семь. А там и ночь! Можно, наконец, лечь в кровать и лежать! А мне уже спать охота, да я устал!

Какое же удовольствие вообще, что есть кровати с одеялами! А Зина красная после ванны, в бигудях, в ночной сорочке до пят. И тоже устала. Тоже хочет спать. Хочет проснуться завтра красивой, с кудрями на голове. Да и мне рано вставать, идти сквозь туман. Так может, и это тоже любовь? Ну а что еще надо-то?

Вместе живем, друг друга понимаем. Даже можем не разговаривать часами, а что говорить? Что тратить слова просто так? Поели, помылись, так я знаю, что у меня пуговицы все на месте, что носки все зашиты, что брюки постираны и поглажены. Так может и это любовь?

Так и я все домой несу, то гвозди с работы, то картошку с подвала. Могу молока купить по дороге и манки на манник. А тут я лежу и думаю. А люблю ли я Зину? Любит ли она меня? Если б не любила, не жила бы со мной, наверное, не стирала бы мне, не варила. Ушла бы давно к другому.

А может, ей меня жалко? Думает, брошу его, и как он жить будет? Будет же голодным сидеть, с дырками на носках.… А какой смысл бросать и идти к другому, когда там также нужно варить и стирать, и гладить, и полы намывать?

Уж лучше со мной. Я и проводку могу починить, и трубы замотать, и дверь утеплить. А другой может, на диване будет лежать, бегай вокруг него.

– Зина, – говорю, а она мажет на себя крем какой-то, – а ты не знаешь, где у нас плоскогубцы?

Вот здрасьте! Я-то хотел спросить, любит ли она меня или нет, и не могу. Язык не поворачивается, прям, не знаю, что делать.

– В шкафу в коридоре, – тут же отвечает она.

Ну, все ведь знает! А мне прям неловко! Ну что тут такого спросить у человека о любви? Может, она скажет, нет. Не люблю я тебя, Валера. Или задумается, скажет, не знаю.… А может, она меня любит все-таки? Я же и обои в коридоре поклеил, и крышки ей для банок купил и шапку вчера на балкон вынес, чтобы моль из нее улетела….

– Зина, – говорю я, – а ты бы хотела, чтобы тебя на два дня забрали инопланетяне?

А мне стыдно спросить о главном! Нам может понять надо, есть что-то между нами или ничего уже нету?

– Вот новости! – удивляется она и перестает мазаться кремом. – Я никуда не полечу, Валера, мне отчеты писать надо. Анжелка на больничном, Валентина Петровна в отпуске… Да и как я тебя одного оставлю? Нет-нет, – она замахала руками. – У меня и тесто в холодильнике, завтра надо пирожков хоть настряпать или беляшей, – она тяжело вздохнула и с шумом открыла форточку.