- -
- 100%
- +
© Кирилл Городнов, 2026
ISBN 978-5-0069-7256-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Признание
Где таится в лабиринтах души Запретный восторг и смятенье, Где отчаянный разум творит причудливо тени в миры, Я ищу не простую глуши, не земное тому подтвержденье, А подобье змеи, красою игры. Пусть пугает её извилистый, гибкий, холодноватый узор, Чешуя что сверкает, что темнее ночи, В ней век, первозданный, могущий задор, Способен разрушить оковы, сжечь все мечты. И хоть шепчет мне голос тревожный: «Беги от судьбы сей жестокой, Не вступай в этот танец, где нету ни правил, ни грань», Я склоняюсь к её изголовью с улыбкой одной, — Принимаю игру, принимаю её обаянье и длань. Этот путь — не для робких сердец, он извилист, тернист и суров, И пройти его можно ценой сомнений и страха, чтоб познать, как в объятьях шипящих, коварные слов Рвётся в бездну душа, отвергая утехи и прах. Но в том паденье — свобода, в том паденье — познанье себя, В этом жгучем прикосновенье— и гибель, и новое рденье. «Полюби меня так, без оглядки, какова есть, дорога, Как любит сокрытого серафима змея, без сомненья и тихого тленья». И сквозь бездны грехов и восторгов сквозь мрак и сиянье огня Прошепчу я, с тобою сливаясь, заклятье простое: «Люблю тебя, как без остатка, люблю тебя, как и меня, Как любит сокрытого света змея, Что навек себя обретая».Вступление
Часов неумолимых тихий ход
Лишь отмеряет путь твой, странник.
Их стрелки не пророческий оплот,
И в римских стенах ты — не пленник.
Пусть все пути ведут на форум вновь,
И толпы к цезарям своим несут дары, —
Ты ворота открой, презрев оковы слов,
Чтоб с ветром говорить и с морем у поры.
В безмолвии ночном, средь вечных звезд,
Вопрос терзает нас, как тайный яд:
Зачем горим мы в этой мгле пустой?
Ответа нет… Но дух не смолкнуть рад.
Когда ж надежда гаснет, как свеча,
И мир теснит, как каменная сроду, —
Взгляни в лицо грядущего, дыша,
И отыщи в себе самом свою свободу.
Но если бездна и свеча едва светла,
И мир лежит во зле, терзая и губя —
Ты в эту тьму войди, душою истязаясь,
И искру возвести, бессмертья любя!..
Когда ж томит тоска, и мир жесток,
И крест свой несть уже иссякли силы —
Сойди в себя, в подпольный свой порок,
Чтоб Божью в нем возжечь из пыли.
Глава I
I Потускневшие крылья, опаленные руки, Взор прежде сиял, неподвижен и строг. В нем тоска затаенной, несказанной муки, Покинули небо, спустившийся с ног. Херувим, чье сердце алкало свободы, Сбросить цепи небес, их надменный устав. Избавить от рабства у трона Природы, Он в грешный вступил, забытого, прав. Он в юдоли пошел, в хаос кромешный, Где под маской добра процветает обман. Где улыбка — кинжал, а свет — лицемерный, Где теряет невинный свой детский обман. Он искал в грешных душах крупицы участья, Теплоту у очага, простую любовь. Но нашел лишь разврат, равнодушие, счастье, Что кривится, как злой, безобразный покров. И отринув все, к прежним высотам стремится, На утес одинокий взобрался, изгнали. Но и там небеса не хотят с ним делиться Ни свободой, ни правдой в холодной дали. Стоит он, приникнув к бездонному склону, Взор истерк и пуст, простираясь во тьму. И томится по Истине, словно в затону, Пред бездной безмолвной, сам не зная, к чему… II Но что ж в груди смятением пожар? Какая мрачная бросается тоска, Без упованья, без отрадных чар, Дух тоскою пожирает до заката? Всепоглощающий отчаянья полет Трубит в свою серебряную твердь, Чтоб он дерзнул и смог создать ее, Но лишь роняет в прах свою же честь. Сия борьба, сей чувств погибели состав Все гуще гонит, пуще прежнего туман; В бой толкая изнурительного сплав, Суля одной отрадой — смертный хлад. И все вокруг одето серой мглой, И темень пожирает жадно бытие, Преображая жизнь ее в пустой, Где нет ни мысли, нет уж острие… Сей светлый призрак, но туманный, Зов забыть, дабы мятежный пыл, Но с ним грядет Сирены страшный, Его напиток — яд к смерду явил. Но вот едва мерцающий маяк Сквозь беспросветную печаль. Что смерть отступится двояк Под свет надежды пелена. Но падший дух на то и обречен, Чтоб изрыгать хулу на светлый дар; В нем дремлет скорпион, собою уязвлен, Сомненьем отравляет белый жар! Но верю, но дерзаю уповать! Искупленья плат, внутри сей ад; Чтоб удостоиться, принять, Должна душа избыть весь яд. И с трепетом, с слезами, на коленях, Ночью шепот: «Прости!» — в оны судьбины Узрю, как тьма рассеется в сединьях Зари, что вечность льет на скорби вины. III Он вот, чей образ мрачен и суров, В чьих кудрях — ночь, лик — блески хлада. В его очах — озер туманного покров, Где тень веков уснула без отрада. Одет в атлас. В цвета вороньих крыл, В нем дух тоски, что вечностью смущен. Он — гонец, удел его — чтоб вечно жил Тот поиск правды, свыше назначен. Строптивый дух и разум одинокий Хранят в себе и муку, и тревогу. Он в тьме идет тропой высокой, Спеша к своей неотвратимой строгу. IV Средь теней бессонных, тишью темных сил, Бредет, как призрак, дьяволом унылый. В его очах — зеркал остывшие светил, Горит звезда, но нет в ней силы и ни пыла. О, пусть рассудок тверд, под силою суров, Но что пред страстью, что царит мирами? Холодный ум, несносен пред клевретами послов, Разбит и гонит розу с лепестками. V Так пал ты, демон! Сраженный, неземной, Что в смерть обличие явила ему вечность. И вот паденье стало всем ценой его одной За миг блаженной, горькой вечность. Но дух в паденье свежесть обретя, Средь руин своих взывается на высь. Ему тропой сполна назначена стезя— «Сквозь пустоту душою возносись.» И, приняв в себя и мрак, и благодать, Свой крест неся покорно, как святой, Чтоб вечность на ладони удержать, Он шаг творит — в мир, ставшего иной… VI Ты пришел с плохою вестью… Зачем, Аморфиус, под плач? Как истощенной Ахлис местью Протрубить погибель неудач… И здесь — Ойзис, лазури и обмана — Тревожат беспокойно вдоль ночи… От горя с краем и до края океана, Волной разят уставшие мечи… Но внемли, друг: в полях забвенья, Где тень Эвридики поет, грустя, — Смирится сердца тяжкий пленья, И утихает злая брань копья… О, здесь приляг, под сенью кипариса, Где веет фимиам прохлады голубой… И для души, тоской истерзанной от мира, Волною легкой накатится покой… VII Виденья целый полон бывший кров, Где время стынет, властвуя без слов, — Чтоб в мире снов, в пыли альковов, Явить закон окаменевших от оков… Исчез последний луч багровый, И в сердце — хряск под силою часов. VIII И вот, я слышу, в башне дальней, Что тень моя поет одну из странных нот, — Как вверх, больной от пальцев белой, Идет над бездной занавес на взлет… — «Нещадным быть — восстал союз», IX Разрывая связь меж былью и мечтой, Где пепел жертвенный остыл так строго, И возникает в зале бальной, Где смолк давно и скрипок вой, и смех, Как призрак дамы погребальной, На затвердившей сотый раз свой грех… X Где вы, мечты, дыханье тихой ночи? Вы улетели от ее взволнованных очей. Ей не сносить верховной власти клей, Ни славой гордой, ни красой спорочить. Была пора — она, красой нетленной Сияя, волю речковала всем на славу, Но Зевс, сокрыв свой гнев кровавый, Ее увлек в трон брачный, восхище́нный. О, брак! Ты — узы, чей венец — вершина, Где каждая обида столь именем обидна. Ей слышится в словах земного сына, — Хвала отца… И стон души бессильной. Когда ж душа, тоской воспламененна, Желала мести в сумраке ночном, Ей хаос сам, в его обличьи темном, Явил свой лик, сломив ее со стоном. Так в мире сем, под бурей неприметной, Средь суетных надежд и сожалений, Союз скрепленный клятвой тленной, Хранит для дум печальный ряд томлений… XI И взгляд стремится вдаль, Ему обратно не вернуться. Где черты хранят печаль: Вновь маятник коснуться. Продолговатого мечтаний, Когда усыпана хрустальная луна. Сквозь вдаль ее звучаний, Издаст лучистая сполна. Как образ вечного высот: По тайнам бледного несет. Тернистым сводится оплот; Рукой с прощанием встает, О возврате птиц призовет: На весть восходящего днем. С тем важным он возведет, Как давний от истин огнем, Как Аталанта, держащего свод, Бережет основы могучих. И уверенно у очага свобод, — Есть им по тени живущих. Где падение свежий урок, Всецело строгого взгляда. Питает хоть страда пророк, Что спасение в малости яда.Глава II
I Среди руин, где тень легла густая, Свой дух скорбящий Аморфиус таил, Он памятью о небе к чарам упиваясь, Свой гордый жребий ввек его явил. Но вдруг сиянье озарило своды, Явившись в бархате ночных зеркал, — То Виктории непорочны взоры В его душе фантом былой воспрял. II «Зачем, — он молвил, — светлый ангел рая, Ты в мир, где вечно длится муки глад, Спустилась? Мысль одна, что ты святая, Мой оскудевший дух терзает в ад». Но не отринула Викторья ревенье, В ее очах — небесная печаль: «Я вижу в падшем сем творенье, И мне твой мрак явится едва ль». И в этот миг, где тьма слилась со светом, Где встретились вражда и благодать, Они постигли, что незримым следом Любовь способна бездны покорять. III Его удел — холодная пустыня, Ее удел — лазурная долины высь. Он пьет из чаши горького полына, Ей — аромат небесный лишь явись. «О, не кляни мой жребий своенравный, — Он молвил, очи полные тоской, — Я пал, чтоб видеть лик твой благодатный Во тьме моей, мучительной и злой». «Кто пал, тот может встать, найти приют— Любовь — не суд, не приговор судьбы. Твой мрак души, твой ропот непрелюдный Я принимаю, как приют слабы». «Люблю! — восклик, дрожа от страсти. — Простишь ли грех, мой бред ночной?» Она в молчанье опустила ясти, Потупив взор, смущенный и святой. И в тишине меж них возникло чудо: Ее лицо склонилось чуть грустя… Не то отказ, не то согласна будто — Как на утро их назначена заря. IV Он смолк. В очах, потухших и усталых, Еще тлела последняя мечта. Средь терний, судьбою ему данных, Не росла отрадная черта. Она ж, чиста, как утро в день священный, Хранила в сердце тихий, кроткий свет. Ее удел — в обители блаженной Не знать, каких страданий стоит след. «Взгляни, — сказал он с горькою враждою, — На эту цепь, что совесть мне сковала. Я недостоин быть перед тобою, Душа моя и черства и мала». VI «Душа, любя, не ведает предела, Она, как Бог, прощает и горит. И в самом дне, где мрак и стон носился, Она лучам небесным путь хранит». «Поверь, — шепнул он, — верю исцеленью, Твоей любви, что светит сквозь плиту». И затрепетал, вкушая нетерпенью Забвения мучительную муть. И два крыла, подъятые над бездной, Сомкнули их в молчании немом. Не победить, не быть врагам совместным, Пока горит таинственным лучом. VII И он пошел за нею, как за чудом, Покинув тьму своих немых печалей. И каждый шаг казался ему судом, И каждый вздох — предвестие скрижалей. В ее очах, прозрачных и глубоких, Как две зари, он видел оправданье. Не в словах ее, в улыбке кроткой Нашел он к новой жизни указанье. VIII Так дух, сраженный бурей преступленья, В любви, как в океане, омут был. В ней — и крест, и пасхальное мгновенье, И тайный глас, что вечность возвестил. И двое шли тропою одинокой, Где прежде мрак и терния росли, Неся в груди, под ношею высокой, Одни — любовь, другие — прах делили. IX В его душе, терзаемой борьбою, Еще вилась греха, позором тень, И призраки, вставая чередою, Смущали в нем надежды слабый день. «Куда идешь, безумец утомленный? Исчезнет ли от слез твоих вина? Ты — тот же прах, ничтожен и сраженный, И этот свет — лишь призрак и весна». X Но ангел лет, внимая муке строгой, Не осуждал холодною душой, Вела его тропою одинокой, Где каждый миг был пыткой и борьбой. И ветвь с росой, звездой нетленной, Подсказала в утренней тиши, Как будто в ней, в ее красе смиренной, Таилось все значенье — ширь души. XI «Взгляни, — звучал ее напев смиренный, — На этот рой, в сияньи вдохновенный, Кружится ввек в любви своей бесценной… Вот жизнь, и нам дарованная в ней». И он глядел, восторгом упоенный, В его душе, где не было теней, Всходило чувство, трепетно-блаженное, Как утра луч, пробившийся сквозь тень. И с сердца прах спадал его усталый, Не с грохотом, низринутым с горы, А как листок, под ветром опадалый, Что просится на влажные ковры. И в этой боли нега просыпалась, И слезы шли, лаская его лик, Как будто в них сквозь муку пробивалось Светило дня, тьму ночи победив. XII И он постиг в минуту озаренья, Что крест его — не казнь и не позор, Лестница ввысь, где нету забвенья, Где каждый шаг — и рана, и простор. Что ноша та — не узы и не бремя, А дар любви, священный тот алтарь, Чтоб искупить паденье и всеми Воскресшую душу возвратить в тот старь. Так шли они, и утро, расстилая Свой золотой и влажный покров вниз, Лобзало их, прохладою струило В лицо, с которых скорбь навек сбежит. XIII И в сердце, где рыдало сожаленье, Рождался вдруг неведомый напев, Не о рае, не о геенне пламенной, А о любви, что победила гнев. И двое шли, сплетя свои мечты, Под тяжестью минувшей темноты: Один нес крест и прежние речей, Другая — свет, сияние очей. О, двое шли, сплетя свои судьбы! Под тяжестью минут, что были злы: Один нес крест мучительной борьбы, Другая — свет нетленной доброты. XIV И вот пришли они в долину тихую, Где сосны старые воспели тишину, Где гладь озерная, прозрачно-личная, Хранила вечности заветную весну. «Войди, — природа им шептала сладостно, — В обитель, где свой душа найдет покой, Где все былое, горестно и жалостно, Становится под небесною силой». XV Он слышал листьев в тихом шествии, И эхо горное вдали ему звучало, И в каждом шаге — отблеск возрождения, Что сердцу утомленному сияло. И видел он: в тумане над водою Вся жизни им раскрытая краса— Не призраки с их призрачною тьмою, А вечная и с тем трепетная связь. XVI «Взгляни, — звучало в шепоте ручья, — Как ива над водой склонила ветви, Она грустит, но в горести своя Хранит для мира зелени приметы»». И узрел в прозрачной он глубине Свой образ, но преображенный, новый, Где в строгих чертах на печальном лике Уж проступал покой судьбы суровой. XVI И с небес, в сияньи кротком, ясном, Сошла к ним благодать в тиши ночной, Не в буре, не в порыве страстном, А в трепетной, смиренной глубиной. «Выбери, — звучал тот глас спокойный, — Остаться здесь, где вечный идеал, Иль в мир вернуться, в шум его застойный, Где новые мечи твой дух ковал». XVII И он, в ее руке почувствовав ответ, «Изберу я путь, где долг и скорбь земная, Где каждый шаг — за светлый свой обет, Где жизнь — и крест, и благодать святая». И дрогнули верхушки вековых берез, И озеро лучами заиграло, И пронеслось: «Ты свой свершил вопрос», И эхо в горных скалах замолчало. XVIII Так завершился час уединенья, Но не борьбы — душа ее легка, Ведь в каждом миге — новое рожденье, И нет конца дорогам мудреца. И в предрассветный час, когда так чисто Светил на землю небосвод родной, Они пошли тропою золотистой, Неся в душе и мир, и покой, и строй. XIX Внемля гласу, что звенел в листве дубравной, Он поднял очи к выси голубой, Где в ризах облаков, зарей румяновластной, Горел последний луч, как обет золотой. «Я не бегу от судьбы, — шепнул он, — и не ропщу, И в заботах от мирских не изнемогу, Но в тишину сию, как тайну унесу Я в шумный град, насвтречу берегу. XX И возвестили сосны вековые, Качая темной зеленью своей, Что нет конца у неба и земли, Что свет разлуки — тоже свет лучей. И проступила в озерной глубинке, Средь водяных зыбей и светлых струй, Не зыбкий лик, а твердый лик святыни — Печать избранья на челе — крестный поцелуй.Глава III
I И вот ступил он на тропу мирскую, Где пыль седая клубится, как туман, Где жизнь, борьбою душу истребую, Встречает стонами со всех сторон и стран. Ему навстречу — лики искаженные, Больные скорбью, яростью, тоской, Души, во тьме ночной заблужденные, С своей неразрешенною тоской. II Он шел меж них, и каждый вздох тяжелый Ему напоминал о клятве роковой, О тишине озер, о глади смолой, Оставленной в стране его святой. Но не роптал избранник одинокий, Нес в сердце образ, светлый и немой, И ветхий мир, что дан был в срок высокой, Как щит от ужаса и скорбями земной. III В его душе, как в келье монастырской, Хранился тот елей, что все же не угас, И в шуме площадном, и в речи быстрой Он слышал отзвук горних, чистых глаз. И в каждом нищем, падшем и больном Узреть стремился он черты благие, Ту искру Божию, под греховным хламом Томящуюся в плену, всечастно изнывая. IV Но демон сомнения, с улыбкой хладной, Шептал ему: «Вот твой высокий строй! Где ж благодать? Все здесь так безобразно, И твой геройский подвиг — лишь покой. Вернись в твой рай, в долину заповедную, Где эхо шепчет в сладостной тиши, А здесь — одна лишь проза бесследную, Одно людское рабство и грехи». V И в час такой, когда душа смущалась, И крест земной казался нестерпим, Он образ тот, что в озере остался, Воздвигнул в сердце, слез омывшим им. И вновь звучал тот голос, неизменный: «Прими сей дар — и муку, и любовь, Иди в народ, в больницы, в сени тленны, Неси свой свет, свою святую кровь». VI И нес он крест, смиряя дух мятежный, Сквозь гул толпы, сквозь смех и ложь, Благословляя путь свой безнадежный И оправдав свою судьбу во всем. И видел он — сквозь морок и паденье Порой мелькал родной, нездешний свет, Как отблеск той, утраченной весны, Что вечно жив в душе, что гибели и нет. VII И в этой скорби, в этом постоянстве, В борьбе с самим собой, с мирской грозой, Явился ему новый смысл в состраданье, Как искупленье в жизни у земной. Не для себя, для призрачного рая Он путь — для страждущих, живых, Чтить тоску, их боль смиряя — растворяя В бездонной милости души своей больной. VIII Так шел пророк в толпе неотличимо, Неся в груди и холод, и пожар, Где утешенье становилось бремя, А тяжкий крест — блаженством из утрат. И в этом был высочайший строй души, Не отреченье, а ее внимающий закон, Когда из мук, из тьмы и из суши Бессмертный дух, как феникс, возрожден. IX Их путь пресекся у реки разлившейся, Весенний гнев вздыбил седой вал, Вода ревела, пеной осквернившейся, И переправы смерть им обещала. «Нам не пройти, — Виктория сказала, — Волна сомнет и мощь ладьи, и плот. Одним из нас стать жертвою бы надо, Чтоб дать другому шанс пройти вперед». X Он взгляд ее поймал — в нем не было покоя, Лишь решимость, холодная, как сталь. «Нет жертвам! — голос носится над воем. — Наш общий путь — иль адская нам даль. Я не приму спасенья той ценой, Не стану жить, зная, что ты — кость в воде. Мы или вместе будем погребены, Иль вместе перейдем на этом судне». XI «Безумец! — прошептала, — ради света, Что ты нести обязан для других…» Но он, схватив ее за руку, вот ответ Да к волнам прокричал, безумью вопреки. И, обернувшись к челну одинокому, Что буйство накаляло, как щепку в зле, Шагнул, влача ее за собою строго, На хлипкий настиг в яростной воде. XII И в этот миг, когда вода холодная Уж обжигала их дрожащие ноги, И смерть дышала в лицо, голодная, Случилось чудо, снявшее тревоги. Не ангел с неба — старик в плаще седой, Скрытый до срока в тени скал сырых, Перекрестился медленно рукой И крикнул: «Держитесь!» — речью волевых. XIII И лодка, будто от хаоса вскинута, Повинуясь единству и смелостью их, Пошла сквозь вал, волной не опрокинута, Как будто Господь хранил к цели двоих. А старик, исчезнув тропою туманной, Словно и не бывало вовсе его тут, Оставив им в дар путь неожида́нный, Что только вера и любовь создают. XIV Они, на берег выбравшись дрожащий, Смотрели вспять, где рев еще звучал, И понимали в битве настоящей Не чудо их спасло, а их закал. Тот шаг в пучину, сделанный благими, Не для себя, но чтоб другого не предать, Сломил теченье гибельной стихии, Сумев саму судьбу за горло взять. XV И здесь, в тиши, придя в себя едва ли, Он обнял Викторию — и в тишине Понял, что больше нету в мире дали, Что могла бы разлучить их в беготне. Не мост из света, не сиянье рая — А этот берег, мокрый, некрасив, Им новую дорогу открывая, Где их дыханье навсегда слилось. XVI Еще дрожали руки, кровь стучала В висках, как отзвук прошедшей беды, Но дух уже летел, предвосхищая Все испытания, что ждут впереди. Развитием был им не крик и не видение, А тихий шепот: «Вместе и Навсегда». И в этом — высшее предназначение, Где торжество, напротив к тьме — звезда. XVII Настала ночь. Костер, дрожа, светился, Бросая блики на скалы кругом. Все стихло. Только сумрак шевелился Да изредка трещал огонь сухим сучком. Их двое в мире — более не нужно, Ни клятв, ни громких, гордых фраз. Лишь тишина, что стала вдруг послушной И сердцу внятен каждый робкий час. XVIII Смотрел он в пламя, будто в нем читая Всю повесть дня — и гнев, и страшный миг, И как душа, едва не изнывая, Нашла в себе спасительный родник. И видел он в багряных угольках