- -
- 100%
- +
Ревизор взял билет, который старик долго выковыривал из кармана, пробил его компостером и, не глядя, буркнул:
– Доедешь.
– От спасибо. Так что, пей на здоровье. А больница, что? Её не минуешь. Как говорят: туда не зарастет народная тропа. Э-э-э-х!
Старик встал на ноги и двинулся, покачиваясь, по автобусу.
– Разрешите, товарищ ревизор, мне на выход. Перекур.
– Вернись на место, папаша, – тихо, но недружелюбно предупредил его тот.
– Тпррр, – строго придержал себя старик, завалившись по ходу движения на ревизора, и сдал назад. – Мы как все, – плюхнулся он на сидение, – э-эх, жисть наша. – Старик махнул рукой. – Хлебá налево, – запел он, – хлебá направо…
Шофер Вася, на протяжении всей процедуры проверки билетов, ни разу не обернулся, всем своим видом презирая ревизора. А тот, закончив обход, примостился у ветрового стекла и, точно эквилибрист, балансируя всем телом, пытался что-то вписать в сложенный вчетверо путевой лист.
Автобус притормозил, впустив в дверь облако пыли. Ревизор спрыгнул на дорогу.
– Ты вот что, – крикнул ему вдогонку Вася, – я буду назад ехать… так ты это… не останавливай больше, договорились?
И тут он впервые посмотрел на ревизора.
Ревизор молчал, изучающе разглядывая Васю.
– Так, не остановишь? – стараясь перекричать шум мотора, спросил у него шофер.
Теперь заискивающие нотки слышались в голосе Васи, а ревизор был не по возрасту начальственно-покровительственным.
– Ладно, поезжай, – махнул он рукой.
Когда автобус отъехал на приличное расстояние, Вася взял двумя пальцами путевой лист и небрежно пробежал его глазами. По-видимому, запись удовлетворила его. Он швырнул листок на место и включил транзистор.
– Пронесло, спаси нас господи, – вздохнула беленькая старушка и спрятала проколотый компостером билет в платочек.
В автобусе задвигались, оживились. Разбуженные ревизором парни в цветастых майках, еще не совсем очнувшись от тяжелой дорожной дрёмы, полулёжа, лениво наблюдали за девушкой. Сама девушка, раскрасневшаяся, отдохнувшая, позевывая, тянулась всем телом, сцепив у колен маленькие кисти. Парень, стесненный сумками, вдыхал свежий запах её духов, и был не в состоянии даже представить её рядом с собой. Слишком долго ему пришлось бы для этого обнимать, гладить, сжимать её, целовать, вдыхать, чтобы поверить, что она не мираж, что она существует, что она из плоти и крови, такая же, как все, на которых ему и глядеть-то не хотелось – так реальны и понятны они ему были. Раз за разом, касаясь её плечом на очередном ухабе, парень всё ждал чего-то, затаив дыхание, но ничего не происходило.
– Я перерыла все его вещи, – шептала старушке молодящаяся женщина.
– И чего ты искала?
– Письмо или записку.
– Ну и что, нашла?
– Нет, – горестно качнула она головой, – но я найду.
В фиолетовых вспышках молний резко обесцвечивались зеленя ржи, а в паузах между вспышками с сухим треском рвались над ними небеса.
– Господи, – перекрестилась старушка, – и зачем?
– Обидно мне, – вздыхала женщина, – ох, как обидно.
И она полезла в сумочку за платком.
Автобус заунывно выл, выбираясь из одной ямы и вползая в другую. Часть пассажиров дремала, укачиваемая как в колыбели. И парню казалось, что и он тоже уснул, и сквозь шум и вой мотора и какие-то нелепые видения и мысли – видит её прилегшей невдалеке и манившей к себе. Неясный силуэт ее тела расплывался в воображении, но глаза её были рядом. Он видел, что она настойчиво звала его, но не двигался с места. Её холодные колени, едва коснувшись, уткнулись в него, а она всё манила, опутывая его собой и парализуя, и он замирал от её перемежающихся холодных и теплых прикосновений, будто летел в прохладно-теплую пропасть. Голова кружилась, парень открывал глаза, и всё исчезало. Но оставалась она, на неё было страшно взглянуть, и он опять их закрывал, чтобы снова увидеть: как она манит к себе, как дрожат её колени…
Девушка давно обратила на парня внимание и украдкой разглядывала его хмурое загорелое лицо с редкой щетинкой полудетских усиков. Оно было напряжено, и казалось ей слепым, когда он закрывал глаза.
Съехав с большака на грунтовую дорогу, автобус подвалил к небольшой деревушке с двумя десятками домов, автостанцией и магазином на площади.
– Пять минут перекур, – объявил Вася и, захлопнув кабину, исчез в магазине.
Пассажиры задвигались, потянулись из автобуса: постоять, покурить, сбегать за угол. Ни девушка, ни парень не двинулись с места. Он укрывал рукой сумки, о которые спотыкались проходившие к выходу пассажиры, и то и дело оглаживал их, будто успокаивая. А девушка смотрела в окно.
– Лялька, ой! – пискнула в дверях автобуса высокая девица. – Домой, отучилась? А я уже неделю как дома.
Лялька обрадовалась подруге, но осталась на месте, вскользь зацепив взглядом покрасневшего до ушей парня.
– Ой, а ты ничего смотришься, – ревниво оглядела Ляльку подруга.
– Теперь приходиться рано вставать и краситься, – не без самодовольства пожаловалась Лялька.
– А мне в техникуме один парень предложение сделал, – перебила её подружка.
– Ну, а ты?
– Да ты что, – довольная произведенным на Ляльку впечатлением, затрещала подружка, – кому он нужен, балбес. Стану я из-за кого-то свою жизнь ломать.
Нет-нет, мальчиков ей пока не нужно.
– Ой, чуть не забыла, – подавшись к подружке, ткнула Лялька коленями парня, – я у мамы увидела книгу «О вкусной и здоровой пище», и выпросила. Когда выйду замуж, пригодится. Приедешь, покажу. Мама еще обещала достать мне книгу «Как вести хозяйство». Там про все-все: и как пятна выводить, и как стирать, и как вязать, и общая гигиена. Это так интересно! – одним духом выпалила она.
Не выдержав острых коленок Ляльки, парень встал, уступив место её подружке. Теперь они болтали тише, на ушко.
– Я тебе советую выбрать Сережку, – рассудительно поучала Лялька, искоса поглядывая на переминавшегося с ноги на ногу парня. – Он мне даже нравился когда-то.
– Кого захочу, того и выберу. Я девушка вольная.
Оказывается, она уже назначила Сережке свидание, а теперь передумала, и едет домой: очень много он о себе мнит.
– Пусть себе парится, – хихикали девушки.
Уже перед самым отправлением влез в автобус седовласый мужчина в измятом костюме.
– Товарищи, милые извините меня, никогда не просил. Ребеночек у меня… со вчерашнего дня не ел. Все деньги вытащили. Пожалуйста, чем сможете, хоть на хлеб ребеночку, помогите.
Глаза у него слезились, рука была в ссадинах, и весь он согнулся от скорби.
Молодящаяся женщина, рыхлая и усталая, сокрушенно вздохнула:
– Мы понимаем.
Она недоверчиво оглядела мужчину, который, обойдя пассажиров и не получив ничего, причитал уже у нее за спиной.
– Ребеночек с утра не ел. Все деньги как одну копеечку…
– Вы знаете… – потянулась к сумочке молодящаяся женщина, – я дам вам денег, но вы… простите, всё равно я вам не верю. Вы, кажется, выпивши.
– Ребеночек с утра не емши.
– Да я вам дам денег. – Она открыла сумочку и стала в ней рыться. – Берите, только не верится. Выпивши вы. Наверное, на водку собираете?
Он торопливо вылез из автобуса и, перейдя дорогу, скрылся в сельпо, где его поджидали дружки.
Молодящаяся женщина заулыбалась, покрываясь красными пятнами.
– Знала я, конечно, знала, – убеждала она себя и остальных, – но если не верить, как тогда жить? А вдруг человеку нужно.
– А то, если б не нужно, пили бы? – возмутились парни в цветастых майках.
«Эх, с вином родились мы,с вином и умрем,с вином похоронят,но и с пьяным попом…»Пропел старик тонким бабьем голоском, который, утончаясь на верхах, вдруг дал петуха и замолк.
– А один… мне какие-то фотокарточки сувал, – призналась беленькая старушка, – да еще стучит по плечу, будто немой. Пожалела его и купила. А он осклабился мне прямо в лицо: «Премного благодарствуем». А сам, наверное, подумал: дураков на мой век хватит.
– А нечего им потакать, – вмешалась в разговор женщина в спортивном костюме и в мужской соломенной шляпе, – авось с голоду не помрут.
Она цепко держала за руки мужа и сына, враждебно поглядывая на старика, который всё приставал к мальчугану с расспросами и клялся ему, что он не старик, а «крокодил Гена».
– Ну, как, скажите, жить, если не верить? – не могла успокоиться молодящаяся женщина. – Что ж нам, в каждом мужчине видеть жулика или пройдоху?
– А они такие и есть. Сколько волка ни корми.
– Опять вы за своё, – устало вздохнула молодящаяся женщина.
– Волк ты, а не крокодил Гена, – радостно подхватил слова матери, разыгравшийся со стариком мальчуган.
– Какой же я волк, у меня и зубов нету, – протестовал старик.
– А ты беззубый волк, – смеялся в восторге мальчик.
– Ах ты, Чебурашка.
И действительно – не толстый и не тонкий, а какой-то округлый, в зеленых вельветовых туфлях – мальчик и в самом деле был похож на Чебурашку.
– Сиди, не вертись, – одернула его мать.
– У-у-у, – наклонив голову, тряс ею старик.
– Ой, отстаньте вы от него, – взмолилась, наконец, мать, прикрывая собой малыша, – и чего привязались.
– А ты не шуми, не с тобой разговариваю, – обиделся старик, – вот он… у тебя парень хороший, толковый, с ним и покалякать интересно, правда, Чебурашка?
– Правда! – в восторге кричал малыш.
– У меня внучок такой же. Помирай, говорит, дедушка, скорее, а я кровать твою бабе своей заберу, когда женюсь. А пять годков только! Соображает.
«Эх, была бы денежки,
будут и девушки…»
– Прекратите немедленно, – вдруг вспылил отец мальчика, – здесь дети, женщины.
Автобус, чмыхнув, поковылял дальше. Старик завалился назад и, обиженно кутаясь в темное потертое на рукавах пальтецо, замолчал.
– Был у меня один законный, – вполголоса сообщила своей соседке беленькая старушка, – умер, а потом пошли мужики, да рази это мужики – халтурщики.
– Обидно, понимаете, мне обидно, так хорошо жили. А теперь… будто камень кто на душу положил. Ушел он и всё наше с собой унес, а мне свои пакости оставил.
– Ну, не убивайся так. Может, ничего и не было.
– А как теперь узнаешь – было или не было. У кого спросить? Умер, а ты живи, как хочешь. Ой, как обидно, ой, как обидно.
Слёзы приливали к её глазам, покрасневшим и выражавшим животную тоску по той жизни, что ушла, от бессилия вернуть всё назад или хотя бы рассчитаться за прошлое.
– Мне от него ничего не надо. Вот собрала его вещи и везу всё его родственникам. Видеть ничего не могу. Поверите, и подарки его пусть забирают.
– Может, мерещится тебе всё? – успокаивала ее старушка.
– Нет, – отрицательно качала она головою, – чую, понимаете, сердцем чую. Дура была, верила. А как не верить, как?
Смеркалось. Где-то там, в серой толще облаков, уходило за горизонт солнце. Никто не мог этого видеть, но и без того скорбное сиротство вокруг приобретало оттенок полной безысходности. Пассажиры освоились, приноровились к тряске и мирно шушукались между собой. Однообразный дорожный покой нарушали только голубые вспышки молний да раскаты грома.
– Помнишь, там еще были цыгане, – без умолку трещала подружка Ляльки, – ночью, играли у костра? ну, не цыгане… нет, не цыгане, один мужчина был похож на цыгана. Вот это был мужчина. Какие ручищи, помнишь? Мурашки по коже.
Подвижное и смазливое лицо подружки сияло. Было в ней что-то легкомысленное и глуповатое – и в том, как она фыркала, косясь глазами на парня, который в поисках равновесия беспомощно изгибался в проходе, и в том, как бойко отвечала на приставания ребят, быстро уловивших, что к чему, и, без церемоний, искавших с нею знакомства. «Иди к нам», – улыбаясь, хватал её сзади курчавый, а она била его по рукам и хихикала.
– Мне уже выходить, – привстала подружка Ляльки, крикнув шоферу, чтобы тот притормозил. – Значит, до завтра.
– Если ты не приедешь в шесть, я тебя завивать не буду, – спокойно, но категорично заявила Лялька.
– Я постараюсь, – махнула ей на прощание подружка, – а минут двадцать мне всё-таки надо с ним поболтать.
Она выскочила из автобуса и свернула в переулок, где её ждал невысокий белобрысый парень.
– Ой, Сережка! – вскрикнула Лялька, прижавшись к стеклу и, не отрываясь, смотрела, пока они не исчезли из виду.
– Это Сережка, – повторила она: не то для себя, не то для парня, отвернувшись от окна. – Ничего в нем особенного нет. Так… ходил когда-то за мной.
Лялька вся подобралась, как бы этим приглашая парня сесть рядом. Он потоптался и сел. Но что-то уже изменилось для него, – не в нем, чувствовал он, и не вокруг, – в Ляльке. Теперь у неё было имя, было прошлое, этот Сережка. «Так… ходил за мной», – вспомнил он, и какая-то горечь послышалась ему в этих словах.
Деревушка, через которую ковылял автобус, была безлюдной: ни курицы, ни собаки, точно всё вымерло. Даже ставни на окнах, украшенные затейливым резным орнаментом, напоминавшим кружево на гробах, были наглухо закрыты.
Мелькнул перечеркнутый дорожный знак с названием деревни «Белогурская пустошь» – означавший, что деревня кончилась.
– Лучше б мне с ним помереть, – не слушая, твердила своё молодящаяся женщина, – закрыть глаза и…
– Грех тебе, грех такое думать, – урезонивала её старушка, – и не в ней, смерти, спасение. Ты еще человека себе найдешь.
– Да будет вам. Не по летам уже.
– Не скажи, и не такое в жизни случается. Моя тетя Оля, царствие ей небесное, девкой померла. Кажись, кончилась жизнь, ан нет… – беленькая старушка перевязала платочек у горла и продолжала:
– И такая с ней история приключилась. Как слабеть она стала, позвала меня и говорит: «Худо мне, доченька, об одном тебя прошу, – смотрит на меня, а в глазах слёзы, – когда это случится, сшей, Машенька, мне платье сама. Ты добрая, ласковая, и платье у тебя выйдет мягкое, удобное, без швов и складок». Клаву, мою сестру, она не очень любила. Больно та была остра на язык, нетерпелива, горячая, всё делала быстро, но как попало. Дома у ней всю жисть дым коромыслом: то у неё пуговицы на пальто нет, то исподнее торчит из-под юбки. К чему я тебе про тетю Олю рассказываю – счас поймешь… Всю жисть прожила наша тетка старой девой, так и не нашла себе пару, померла одна-одинешенька. Сшила я тете нарядное платье и вместе с Клавой пошли мы в больницу забирать нашу тетку. Вышел к нам из морга такой благостный мужчина. На нем белый халат, надеванный прямо на голое тело, и в тапках на босу ногу. Бригада, вишь, у них ночью работала, совсем запарились. «Сколько? – спрашиваю. – «Штуку сейчас, штуку потом». Наутро он опять в дверях, грудь халатиком прикрыл, заспанный. «Пожалуйте, – зовет нас в морг, – примите в наилучшем виде, как живая, останетесь довольны». И сам всплакнул с нами за кумпанию. Мы ему и за сочувствие «штуку». Вошли. А я страсть как боюсь покойников. Гляжу: лежит моя тётя Оля тихая, нарядная, но только чтой-то не очень на себя похожая. «Маша, – дергает меня за рукав Клава, – гляди, тетка-то не наша». Я и сама сразу приметила подмену, но никак до меня не доходит, что такое возможно. Да и темно там было. Ну, а когда и Клава углядела, я заметалась и к нему. А он и слушать нас не хочет: ничего, мол, не знаем, что у нас было, то мы вам и отдаем. Потом, всё-тки опомнился, греховодник. «Может, говорит, старик из Остюженки, деревня тут по соседству, забрал заместо своей бабы». Узнали мы его адрес, поставили на телегу гроб и прямехенько к нему. Гоним лошадей изо всей мочи, дрожим. Пуще всего боялись – зароет дед гроб с нашей тетей и проститься с нею не даст. Слава богу, поспели. Застали мы деда совсем пьяненького, плачет, и гроб с ним – раскрытый, а крышка в дверях. Лежит наша тетя такая несчастная, одинокая… Так сердце у нас и сжалось от тоски. Поплакали мы, и давай объяснять деду наше затруднение, давай его уговаривать отдать нам тетю Олю. А дед вцепился в гроб и ни в какую: «Моя, – говорит, – не отдам». Мы ему давай объяснять: вашу мы привезли. Не отдает. Не хочет. Полюбилась ему наша тетя Оля. «Я её, говорит, сам схороню. Хоть на могилку к ней приду, поклонюся. Хорошая была?» – спрашивает. Говорим: хорошая. «А та, – на свою показывает, – жизнь мою угробила». И не отдает нам тетку. Мы в слёзы, и так и эдак его упрашиваем, я за бутылкой сбегала, и помянули их обеих. Что ж ты, говорим, на старости лет греховодник делаешь. Ты с нею жисть прожил, а теперь отрекаешься? А она у тебя, говорим, красавица была. Открыли мы для сравнения гроб, что с собой привезли. Поглядел он, как её вырядили в моё платье, фату приподнял: «Нет, говорит, никогда она такой не была, вжисть». Вздохнул, бедный. Еле отдал нам тетку.
– Что ж он, влюбился в неё? – хихикнул кто-то из пассажиров.
– Значит так, – невозмутимо решила беленькая старушка.
– Тъфу ты, – сплюнул тот же голос, – сон рябой кобылы.
Но беленькая старушка и головы в его сторону не повернула, спокойно продолжала рассказ:
– А вернулись мы в райцентр, ей Клава на скорую руку новое платье сшила. Обрядили мы в него тетю Олю, а я Клаве и говорю: «А ведь чувствовала она, сердечная, перед смертью, что придется ей в Царствии Божьем в твоем платье щеголять». Вот так нашла себе тетя кавалера. А ты жисть с человеком прожила, и хорошо прожила, говоришь. Чего ж тут думать, чего убиваться? И кто знает, гульнем еще на твоей свадьбе.
– Обидно мне, поймите, как вспомню, что в одной постели бок о бок, а в мыслях у него другая.
– Ну, ты рехнулась. Война прошла, мужика не убило, не пил, не бил. Грех, тебе, грех.
– А хоть бы и вообще его не было. Не снять мне теперь этого камня с души – ни высказать ему не могу, ни бросить его, а всё было бы легче.
Автобус покачивался, как пьяный, пружиня на скрипучих рессорах и чиркая задом о разбитую дорогу. Гроза надвигалась с ужасающей медлительностью – всё только угрожая и обещая что-то. Но все уже свыклись с её приближением и с чувством страха перед нею – и негромко вели бесхитростную, ни к чему не обязывающую дорожную беседу.
– А у нас по курсовой… у-у, зверь был… по пять раз заставлял нас, девочек, переделывать.
Парень вцепился в сидение, чтоб случайно на ухабе не толкнуть плечом Ляльку. Она не казалась ему больше призраком или видением, бесплотным и зыбким, он даже почувствовал желание коснуться ее рукой.
– А ты, где живешь? – спросил он.
– Этого ты не узнаешь, никогда.
– А как же я тебя найду, где?
– В училище, осенью. Придешь?
– Приду.
В салоне было душно. Сладковатый запах плоти мешался с дорожной пылью. Капризничал на заднем сидении мальчик. Шушукались за спиной протрезвевшие парни. Автобус выл, сотрясаясь от напряжения. Колени девушки, подрагивая, стукались одно о другое, всё глубже втягивая подол зажатой между ними желтой юбки, и парню казалось, что он ощущает, как они трутся между собой прохладной гладкой кожей.
– Видел… видел…
Ребята напирали сзади и, толкаясь, поочередно вытягивали головы из-за спины парня.
– Ух, ты! совсем ничего, – потрясенно шептал курчавый, глядя на вздымавшуюся у девушки на груди блузку.
– Эй, как тебя зовут? – постучал по спинке сидения приятель курчавого.
– Она что, глухонемая? – громко, чтобы девушка слышала, спросил курчавый.
– А ты проверь.
– Счас.
– Ой, – вскрикнула Лялька, подскочив на сидении.
– Нет, вроде не немая, – удовлетворенно отметил белесый.
Лялька угрожающе повернулась.
– Убери руки, – сквозь зубы тихо сказала она.
– А тебя как зовут?
– Она не знает, – объяснил приятелю курчавый.
– А я хиромант, могу отгадать по руке, – он опять потянулся к Ляльке.
Парень снял с колен сумку и обернулся.
– А ты чего уставился, – взмахнул рукой белесый перед лицом парня, чуть не задев его нос кончиками пальцев. – Исчезни.
В автобусе примолкли, напряженно глядя на ребят, не решаясь вмешаться. Каждый боялся нарваться да грубость, из-за которой придется, не дай бог, ввязаться в драку.
– Ребятки, вы бы вели себя тише, – попробовала усовестить их старушка.
– Ты чё? – сразу же набросились они на неё, задергавшись, как паяцы, дурачась и притворно пугаясь.
– Ну, что горлопанишь, ишь какой горластый, – всё надеялась она их утихомирить.
– Да ты чё, – завертели головами ребята, не прекращая балаганить, – мы ж ничего, мы ж так… или чё?
Никто на них не смотрел, их взглядов избегали, не желая показать соседу свою робость перед ними.
– Оставьте девушку! – вдруг подал свой голос муж женщины в спортивном костюме. – А то я…
– А ты кто такой? – обернулись к нему ребята, – ревизор или мусор?
– Сиди, – грубо одернула мужа женщина в спортивном костюме, – не видишь, они пьяные.
– Кто пьяный, кто пьяный? – кипятились ребятки.
Автобус, кренясь, катился вниз под горку к вспучившейся речке.
– Ой, глядите! – вскрикнула молодящаяся женщина, – глядите, что делается!
За белой стеной монастыря, по ту сторону реки, стояло багровое зарево. Оно яростно захватывало собой пасмурное небо, обжигая тяжелые черные тучи, разгораясь и тускнея на глазах, будто раскаленные угли в прогоревшей печи, и стремительно неслось на них из-за реки. В кровавом разрыве, насквозь пробившем свинцовую облачность, вдруг показалось синее-синее небо, по которому, застилая его густыми черными дымами, бежали и бежали низкие рваные тучи.
– Выходите, – крикнул из кабинки шофер, когда автобус, съехав к реке, остановился у парома.
Гуськом, один за другим, двинулись к выходу пассажиры, натягивая на себя куртки, плащи, вязаные кофты, и зябко поеживаясь. Перед ними, подернутая мелкой рябью, пучилась мутная река.
Худой парень, с тяжелыми сумками в руках, молча продвигался в толпе пассажиров, заслонив собой Ляльку. Теперь и она жалась к нему.
Неподалеку желтело на косогоре свежим тесом «Сельпо». На противоположном берегу, низком и песчаном, утыканном редкими зарослями кустарника, мужик поил лошадь.
Втянув головы в плечи, пассажиры робко ступали по шаткому мостику, переходя на паром, где их встречал резкий сырой ветер.
– Лялька, – раздался злой мужской окрик.
Парень поднял голову. Посмотрел на поившего лошадь мужика, потом на ребят.
– Ой, Миша, – обернулась на голос Лялька, – да как ты узнал?
От «Сельпо», отделившись от группы механизаторов, шел мужчина, лет тридцати, в спецовке и в сапогах.
– Узнал и узнал, – с угрозой пробурчал он. – А этот… – он указал на парня, – …с тобой?
Лялька хотела, но не успела ничего сказать.
– Опять? – и он с ходу, не останавливаясь, ударил Ляльку.
– Ой-ой-ой-ой… – схватившись за голову, заголосила она.
– Не надо! – испугано крикнул худой парень, – не трогайте ее!
– Что?! – обернулся к нему мужчина. – Ну, ты… шагай отсюда.
– Значит мало тебе, – опять двинулся он к Ляльке, – одного мало? Ах, ты!.. – и он снова наотмашь ударил её по лицу.
– Что вы делаете? – заволновались пассажиры, перейдя по шаткому мостику на паром и уже оттуда наблюдая за назревавшей дракой.
– Я же сказал вам: не трогать её! – сжав кулаки, в исступлении крикнул парень.
– Пошел отсюда, малец, – угрюмо бросил тот и, не глядя, ударял его в живот.
Ослепительно блеснула молния, с треском распоров над головой пространство. Раздался женский крик. Парень, растеряв сумки, был сбит у парома с ног. Двое ребят в цветастых майках в упоении били его ногами, не разбираясь, куда бьют. Били торопливо, но хладнокровно, как будто делали важное дело, которое во что бы то ни стало надо выполнить – в срок и хорошо. Пару раз они попали ему ногой в живот, отчего внутри у парня что-то рыгнуло и чавкнуло, будто вытащили из вязкой глины сапог. Но он не стонал, принимая удары, только жмурился, защищая голову руками.
– Мужчины! Что же вы смотрите! – металась по парому молодящаяся женщина, – разнимите их!
– Куда? Назад! Не пущу! – вцепилась в мужа женщина в спортивном костюме. – Убьют тебя… не пущу!
Охватившее небо грозовое пожарище разрасталось. Вдруг поднялся резкий ураганный ветер – забились у «Сельпо» плакаты, сорвало и понесло к автобусу киноафишу, крупной рябью смяло свинцовую гладь реки.
Пассажиры шарахнулись на пароме к служебному домику, забыв о драке, едва удерживая на себе плащи и головные уборы.
Последним вывалился из автобуса заспанный старик. Заметив, что кого-то бьют, он ошеломленно вытаращил глаза.
– Не так, – вступился он за парня, – не по правилам, трое на одного, – и сам полез в драку, чтобы научить, как это надо делать по всем правилам.
– Все на одного, – расталкивая их, причитал старик, – рази так можно? не по правилам.
– Кто он тебе? – запыхавшись, спросили ребята у мужчины в спецовке.
Тот глянул на парня, возле которого суетился дед, и покачал головой.
– Сам вижу в первый раз.
– А она?
– Жена… черт бы её побрал.
И он погрозил ей кулаком.