Телебайки. Занимательные истории из жизни съёмочной группы ТВ

НИЧЬЯ

«Нива» со съёмочной группой притормозила у ближайшей закусочной. Спецкора Андрея долго упрашивать не пришлось. Он тоже имел садовую голову на плечах.

– Ладно, Петя, уговорил! Пусть будет по твоему, – проворчал спецкор. – Но не более ста грамм! У нас впереди ответственная съемка. А то ты опять наваляешь, как вчера.

Что было вчера телеоператор Петя помнил смазано, как бы в расфокусе. Поздно вечером они вернулись из командировки из села Верхний Мормон. Там проходил ежегодный праздник Урожая. Его апофеозом явился банкет, где друзья изрядно поднабрались.

А до этого было долгое и нудное заседание правления колхоза. Снимать «сидячки» и «говорящие головы» Петя не любил. Изнывая от однообразной фактуры, он принялся крупным планом отпечатлять туфли членов президиума, а потом переключился на их носы. Носы были на любой вкус: курносые, крючковатые, картошкой, с горбинкой, а один, ну в точности – свиной пятачок. Это-то и припомнил ему спецкор.

Петя был человеком совестливым, а потому рефлектирующим. Впрочем, самоедство его покрывалось бесшабашностью нрава, примерно так, как бейсболка покрывала его рыжий кокон.

Он был человеком полета. Коллеги называли его «властелином мгновения». Часто, наведя объектив на занимавший его объект, Петя приговаривал: «Остановись мгновенье, ты ужасно!». При этом профиль его лица обретал вид отточенной алебарды. Горящие глаза обращались в узкие щёлки, рельефные губы смыкались в прямую линию, и даже его тонкий нос, казалось, становился острее. Тут он выкладывался по полной. Петя консервировал время.

В утробе забегаловки, куда они ввалились, разило воблой и перегорелым спиртом. Друзья взяли по сто граммов водки и по дольке лимона. Присели за столик.

– Что, Петя, налопопам? – предложил Андрей.

– Да что тут половинить! Разве это доза? Пей сам свой лопопам! – огрызнулся оператор и махом опрокинул стакан в недра своего ошарашенного «я».

– Петя, мы не упиваться пришли, а поправить здоровье!

– Да, Андрюша, тут ты прав! Водка исцеляет любую болезнь. Можно сказать, все заболевания лечит. – Он пососал лимонную дольку и добавил: «Окромя алкоголизма».

Спецкор хмыкнул и отпил половину содержимого. Его «душа, перееханная трамваем», мало-помалу расправляла поломанные крылья. В этой фразе, некогда изреченной им же самим (в порядке самоидентификации) слово «трамвай» обозначало судьбу. Или рок.

Андрей был сухощаво высок, но в речи и телодвижениях нетороплив. Как и Петру ему было тридцать с хвостиком, впрочем, мичуринская бородка клинышком делала его более представительным.

Участвуя в попойках, Андрей строго придерживался своего фирменного стиля поведения. Как только перева́ливало за двести пятьдесят – сразу включал «песняка», независимо от места и ситуации. Это было его фишкой. Зычный голос, подобно сирене, парализовывал окружающее пространство, вызывая оторопь у окружающих. Предпочитал казачий фольклор. Часто, щуря глаза, искательно смотрел вдаль, как бы прислушиваясь к отдаленным аплодисментам.

– Ты, Петя не алкаш, – сказал он, поглаживая бородку. – А всего лишь жалкий пустобрёх.

Оператор обернулся на стойку и посмотрел на барменшу. Затем вперился взглядом в пустой стакан.

– Андрей, а ты знаешь, почему в народе говорят: «Между первой и второй промежуток небольшой»?

– Почему же?

– Объясняю. Вот ты сейчас выпил и стал другим человеком. Заметил? А этот другой – тоже хочет выпить! Для этого «другого» ты оставил пятьдесят грамм. Получается, что ты с ним пьешь налопопам. Мой же другой человек, как видишь, остался с носом! А я не хочу его обижать! Ближних надо любить!

– Нет уж, Петя! Пусть этот твой «другой человек» подождет до окончания съемок!

Андрей допил свой стакан и направился к выходу. Оператор меланхолично поплелся вслед.

– Съемка, съемка, – ворчал он. – Какая может быть съемка в полуобморочном состоянии?

– Петя, тема закрыта! Не канючь!

– Это ты замолчи, чревовещатель хренов! – Огрызнулся Петя. – Ну, кто ты без меня? Кто? Да без меня ты просто радио! Ра-ди-о!!!

У машины их встретил водитель Вадим – «добродушный трактор», как окрестил его Андрей. Он курил трубку.

– Ну что, бандерлоги, полегчало? – баском хохотнул он. – Эх, жизнь наша поломатая!

Вадим тоже не был обласкан судьбой. Бывший спецназовец, прошедший, по его выражению, «пот и кровь» и повидавший смерть. Но добродушия при этом не утративший.

Петя вымучено улыбнулся. Ему было не до шуток. «Верхний Мормон, Верхний Мормон, – бормотал он, протискиваясь на заднее сидение. – Интересно, а как отмечают этот день в Ни́жнем Мормоне? – Хотя… наверное, лучше об этом не знать!».

Он вспомнил приезд в село, как они устраивались в гостиницу. И как разыграл его Андрей. Да-а, это был не самый вдохновенный момент в жизни Петра. В гостиницу, а вернее в Дом приезжих, как ее именовали в селе, Петя влетел при переполненном мочевом пузыре. Он второпях сунул свой паспорт Андрею:

– Андрюха, оформи номер. Мне нужно кой куда забежать!

Петя метнулся по коридору, в надежде найти заветную комнату с литерой «М». Не обнаружив сего удобства (оно находилось во дворе), он заскочил в умывальню, открыл кран, и оглядевшись, пристроился к раковине. Едва он приступил к процессу, как за спиной раздался гнуснейший женский голосок: «Ну, как вы устроились, дорогие гости?».

Петя похолодел, судорожно втянув живот. По ноге, пропитывая штанину, побежала горячая струйка. Он испуганно оглянулся и узрел расплывшегося в улыбке Андрея. Тем же профурсетским голоском тот пронудел: «Пять: четыре, Петруша! Пять: четыре в мою пользу!».

«Нива» дернулась и остановилась, оборвав угорелые Петины воспоминания.

– Прибыли на точку, – объявил Вадим. – Выметайтесь! Я тоже схожу на выставку. Хочу немного окультуриться. Только меня не снимай.

В выставочном зале народу было немного. Десятка полтора посетителей, не считая авторов полотен. Впрочем, народ постепенно подтягивался. Настало время открывать выставку. Перед собравшимися выступил председатель правления Союза художников города. Он долго и нудно разглагольствовал об особой роли «безобразительного» искусства в России. Помянул Кандинского. Посетители позевывали, переминались с ноги на ногу. Выставка их не впечатляла.

Пока оператор снимал картины и зрителей, спецкор разыскивал известного в городе искусствоведа Добромилова. Взяли у него интервью. Петя, меняя ракурсы, продолжал снимать картины.

– Что за мазня?! – Ворчал он себе под нос. – Бессмысленная мазня! Дичь какая-то.

К нему подошел Вадим. В глазах его прыгали смешливые зайчики.

– А как тебе вот эта картина? – спросил он, указывая на потолок.

Петя посмотрел наверх и увидел в углу на потолке дождевые потёки. Накануне прошел дождь и крыша в павильоне дала течь.

– Да… эта «картина» не хуже других. Не хуже и не лучше.

Он задрал объектив вверх и отснял живописные разводы.

Вернувшись на студию, спецкор вместе с оператором, отсмотрели материал. Андрей приступил к раскадровке.

– Петя, а это что за картина? – Спросил он, указывая на последний кадр. – Что-то я не припомню эту работу.

– Да разве всё упомнишь! – усмехнулся оператор. – В этих абстракциях немудрено заблудиться. По мнению Добромилова, – это одна из лучших работ на выставке. Называется «Дождливая рапсодия».

– А кто автор? Ты не запомнил?

– Почему же не запомнил… запомнил! Автор твой однофамилец – Маркин. Потому и запомнил. С тебя магарыч, Андрюха!

На этом друзья расстались. Спецкор отправился писать текст, а Петр в приподнятом настроении поехал домой.

Вечером в квартире оператора раздался телефонный звонок. Звонил спецкор. Он был вне рассудка.

– Выхухоль ты рыжий! – вопил Андрей. – Выкидыш засохший! – Откуда ты взял эту «Дождливую рапсодию»?! Мне звонил Добромилов. Он посмотрел в новостях наш сюжет и утверждает, что такая работа на вернисаже не выставлялась! Еще сказал, что никакого Маркина он не знает… кроме меня. Ты мне объяснишь, наконец, что всё это значит?

– Успокойся, Андрюха. Это означает, что счет стал – пять: пять. У нас с тобой боевая ничья!

ЗУБ

– Идея сама по себе неплохая, но уж больно рекламой отдает, – проронил Андрей, нарушив тишину в салоне.

«Нива», нервно повизгивая тормозами, выезжала за город на обледенелую трассу. Лобовое стекло нещадно секла ледяная крупа, вызывая внутренний озноб. Водитель и телеоператор молчали. Они привыкли, что спецкор время от времени вслух озвучивает занимавшие его мысли. И не нуждается в ответной реакции.

– Что за идея? – не выдержал Петя. – Я к тому, – в каком ракурсе мне снимать этот детский дом? Как ты его собираешься подавать?

– Главреж предлагает сделать упор на двух конкретных сиротках: мальчике и девочке. Каждый из них расскажет о себе. Как они мечтают жить в семье, иметь маму и папу. Они будут читать стишки. Мальчик в конце синхрона споет песенку, а девочка станцует. Снимай побольше крупняков, особенно глаза. Много детских глаз. Ну, и массовку, как обычно.

– А сама-то идея, в чем состоит? – переспросил водитель Вадим.

– Евгенич попросил воспитателей детдома выбрать двух самых красивых и умных деток. Они с экрана покажут всем свои способности. И будут ждать своих будущих пап и мам. Из числа телезрителей.

– Вот, тварь! – Петя обозлился. – Рекламщик хренов! Мы что, должны выставлять детей напоказ, как залежалый товар?.. На предмет их приобретения? И ты на это повёлся?

– Да нет, Петруччо! Ты не понял. Обычно ведь как бывает… Приходит в детдом молодая пара, приглядываются к деткам и выбирают понравившегося ребенка. И ребенок безропотно принимает этот выбор. Сам он права выбора лишён. Наша задача – предоставить ему такую возможность. Возможность самостоятельного выбора. Он сам будет выбирать себе папу и маму из числа приглашённых. Теперь догнал?

– Погоди, погоди, – взъерошил Петя свой рыжий кокон. – Это что ж получается?.. Мы, значит, выдаем в эфир сюжет, потом в детдом приезжают телезрители, готовые принять ребенка в свою семью. И ребенок выбирает, например, из десяти семей ту семью, которая ему понравилась? Которая этому ребенку интуитивно ближе? Я так понял?

– Да. В этом и состоит замысел режиссера. Он его называет «гениальным». Через месяц-два, когда наберется достаточное количество желающих, мы снова будем снимать. Но уже с двумя операторами. В одном помещении выбирать родителей будет мальчик, а в другом – девочка. И всё в игровой форме, в процессе общения.

Впереди показался детский дом. Низенькое обветренное здание в два этажа, запорошенное снегом. Затерянное в безлюдном лесу среди метельной, ярящей стужи, оно, казалось, само было брошено на произвол судьбы.

Водитель припарковал «Ниву» у центрального входа.

– Всё, мужики, прибыли на точку. Выметайтесь! Я буду ждать вас в машине.

– Да брось ты, Вадим, пошли с нами! Что тебе тут сидеть одному, среди пурги. Отснимем материал, потом нам поляну накроют. Пойдем, пойдем! – Андрей настаивал.

Вадим молча потянулся к бардачку и достал увесистый пакет. Лицо его слегка побагровело, на шее проступила белёсая полоска шрама – память о Хасавюрте.

– Вот, возьмите конфеты, угостите детей…

Андрей пожал плечами:

– Ну, как знаешь! Но на обед мы тебя все же вытащим…

Он обратился к Пете:

– Я тут тоже прихватил гостинцы для детей; ещё кой-какие детские вещицы – жена велела передать… Бери камеру и штатив, а я прихвачу подарки.

На вахте их встретила бабуля, с наивной детскостью во взгляде.

– Доброго здоровья! Ждем… Давно вас ждем. Вам по коридору направо, кабинет заведующей в конце… Да вот, Вася проводит.

Вахтерша окликнула пробегавшего мимо малыша:

– Вася, проводи наших дорогих гостей к Ольге Петровне!

Подойдя, Вася быстро оглядел всю амуницию съемочной группы, потрогал штатив. И протянул руку к пакетам с подарками.

– Давайте я вам помогу! Вон как много всего! А мне вчера пять лет исполнилось… Я уже большой!

Андрей с улыбкой протянул ему самый легкий пакет.

– Ну раз большой – неси!

Они двинулись по коридору.

– А я знаю! Вы приехали Гришу и Катю по телевизору показывать.

Петя хмыкнул: – Да всех вас покажем. Всех! И тебя-тоже…

Вася остановился.

– Ольга Петровна сказала, что показывать будут только Гришу и Катю. Она их выбрала в телевизор. А меня не выбрали (он вздохнул). У меня зуб выпал! Вот и не выбрали…

Вася задрал голову и показал передние зубы. Одного не хватало.

– Это ты сам так решил?

– Сам! А скоро у меня зуб вырастет?

Журналист и оператор переглянулись.

– О! Чуть не забыл, – воскликнул Петя. – У нас тут для тебя подарок есть! Андрей, достань джинсы, они в синем пакете. По-моему, ему подойдут.

– Нам не разрешают брать подарки у гостей. Нам их потом воспитатели раздают. У кого не хватает. А у меня одёжки хватает!

– Ну, возьми конфеты хотя бы… Заодно друзей угостишь.

Андрей достал пакет, что передал Вадим и протянул малышу. Тот прижал его к груди и вприпрыжку побежал в зал.

Своих «дорогих гостей» Ольга Петровна встретила широченной улыбкой, тождественной распростертым объятиям. За кофе обговорили детали предстоящей съемки, внесли коррективы.

– У нас тут из Районо будут два представителя, – важно отметила директриса. – Вы их снимите! Они хотят несколько слов сказать на камеру.

– Нет, нет! Чиновников мы снимать не будем, – категорично заявил Андрей. – только детей и воспитателей. И небольшой синхрон с вами.

Директриса сменила тему.

– Ой, знаете, что у нас девочки отчебучили! – Защебетала она. – Мы Катеньку готовили к выступлению, разучивали с ней стишок, обращение к будущей маме репетировали… А потом решили ей чёлочку сделать. Четырехлетняя малышка с чёлкой – это так мило! Так вот, две её подружки, Света и Нина, тайком взяли ножницы и тоже себе челки обрезали. Они, глупенькие, решили, что их тоже удочерят.

Ольга Петровна рассмеялась.

– Давайте писать интервью, – предложил Петя.

Он внезапно ощутил полынную горечь в горле, подступающую из сердца. И вспомнил о Вадиме: «Сидит себе в машине, музыку слушает… И в ус не дует!».

Покончив с синхроном, съемочная группа, сопровождаемая директором, переместилась в зал, где их уже ждали дети. Петя нервничал. Ему хотелось побыстрее закончить съемку – сократить боль в душе. Он стремительно перемещался по залу, менял точки, выбирал наиболее выигрышные ракурсы. Не щадя себя, крупным планом снимал сиротливые глаза: карие, дымчато-серые, голубые… Эти беспощадно голодные глаза, жаждущие любви. Потом было обращение-мольба Кати и Гриши к будущим родителям. И незамысловатый трогательный концерт «на закуску». После окончания съемки подошел Андрей.

– Петь, приглашают на обед. Как-то неудобно уйти.

– Поехали лучше на канал! Там и пообедаем…

– Ну, как скажешь! Собирайся. Я пойду на улицу, подышу. Кажись, распогодилось.

Оператора обступили дети. Они хватались за ножки штатива, пытаясь заглянуть в камеру. Петя поднимал их, невесомых воробушков, одного за другим, и давал посмотреть в видоискатель.

– Ну что, все посмотрели?

Воспитатели стали выводить детей из зала. Рядом оставался один малыш.

– А-а, это ты, Вася! Тоже хочешь посмотреть?

– Нет, не хочу. Я хочу… я, вот тебе… подарок принес…

Вася протянул руку и раскрыл ладонь. На ладони лежал молочный зуб.

– Спасибо, Вася! Это очень ценный для меня подарок! Спасибо…

Помедлив, оператор расстегнул карман, что ближе к сердцу, и достал серебряный образок.

– А это тебе от меня.

Малыш взял в руку иконку.

– Это кто? – Задохнулся он. – Это моя мама?

Глазки его засияли.

– Это Божья мама. И твоя тоже! Ты будешь с Ней разговаривать, и Она будет тебя утешать. А ещё Она будет исполнять твои добрые желания…

Прощай, Вася!

Съемочная группа возвращалась на канал. Спецкор безучастно и вздыхательно смотрел на мелькающие мимо деревья, время от времени, записывая что-то в планшет. На заднем сиденье, запрокинув голову, сидел оператор, смежив ресницы. Но он не спал. Он думал о Васе. В его глазах неотступно стоял, обжигая душу голубоглазый мальчик, пяти лет от роду, ребенок, подаривший ему частичку себя. И эта частичка теперь лежала у Пети в кармане близ сердца.

А в то же время в сиротском доме грустил одинокий мальчик с серебряным образком в руке. Он стоял, прижавшись лобиком к холодному стеклу, и смотрел вдаль на зимнее солнце. Он искренне верил, что где-то там, в этих сияющих лучах находится его счастье.

ПОЭТ

По дороге на студию Вадим за баранкой был угрюм, на шутки товарищей не реагировал. Съёмочная группа возвращалась с очередного редакционного задания, – снимали сюжет на сахарном заводе.

– Что приуныл, джигит? Хочешь сказать, что жизнь не сахарная… Лучше вспомни, что у нас в багажнике лежит! – Не отставал телеоператор (в багажнике лежал мешок сахара – презент директора завода).

– Мотор что-то греется. А до канала еще километров тридцать, – вздохнул Вадим.

Он остановил машину и полез под капот. Вернулся мрачным.

– Ёк-макарёк! Весь тосол вытек! Надо бы воды залить…

– Тут вот небольшой хуторок будет по правой стороне. Давай заедем, напоим твоего коня, – предложил спецкор.

Вдали показались приземистые домишки у небольшого озерца, поросшего камышом. «Нива» съехала на грунтовую дорогу, раскисшую от прошедшего накануне дождя. Из-под колес полетели наперегонки комья размякшего чернозема.

– Ничего! – Успокоил всех Вадим. – Я второй мост подключил. Прорвемся!

Остановились на зеленой лужайке у озера, вышли поразмяться. На бережку стоял сухощавый старик в плащ-палатке, рядом – собака. Она неторопливо подошла к Вадиму, обчуяла его кругом, затем и остальных.

– Эк тебя разбрюхатило! – Развел руками спецкор. – Да ты, мать, на сносях!

Следом подоспел хозяин. Он был в легком подпитии; щуря глаза, сканировал логотип на дверце, потом оглядел незнакомцев.

– Хек-хек, – прокашлял старик. – Телевидение к нам пожаловало! Хек-хек. Что стряслось-то?

Андрей улыбнулся:

– Интервью у тебя будем брать, дед! Расскажешь про жизнь свою. Как зовут-то?

– Хек-хек-хек… Харлампием кличут.

– А собаку как зовут?

– Жулькой зовут.

– Как фамилия?

– У Жульки?

– У Жульки, у Жульки! Вспоминай! Что стал в пень? Давай докашливай что-ли!

– Хек-хек…

Харлампий растерялся; глаза его заволокло, будто он думал на китайском языке.

– Дык какая фамилия? Хек-хек. Что-то я не домекаю. С одноразки не понять.

Линялый его взор вдруг просветлел. Проклюнулась мысль:

– Дык Кусочникова её фамилия! Ведь я Кусочников, значит, и она Кусочникова.

– А отца её как звали?

– Хек-хек… дык от Полкана она. Был у соседа Полкан, он с ейной матерью дружил.

– Получается: Жулия Полкановна Кусочникова. Теперь все ясно! – Подытожил Андрей.

Водитеть и оператор не смогли сдерживать смех. У Вадима даже слеза просеклась:

– Ну, уморил! Уморил дед!

– Ладно, хватит вам над дедом стебаться! У него свой строй в голове, – подмигнул Харлампию оператор. – Как поживаете, любезнейший?

– Дык как поживаю… хек-хек, – тяжело плавать в серной кислоте! Доволакиваю старость. Дохилел вот до семидесяти пяти… Измерцался яхонт! С бабкой живу тута… безвылазно… Да какая с ней жизть! Одни свары да стравы. Крякнула моя молодость. Давно уж крякнула!

Старик вздохнул и достал из-под полы початую бутылку самогона.

– Нету ли у вас гулячей кружки? Хек-хек… чкнём винца?

Друзья переглянулись.

– Винцо у тебя какое-то мутное, – передернул плечами Вадим. – Самогон с брагой вперемежку.

Харлампий неторпливо вытащил из бутылки газетную затычку, смачно отхлебнул и посмотрел через бутылку на свет.

– Свекольный! Хек-хек… у нас дешевизнь! Нет лучше от лечения. Ну не хотите – как хотите. Добил вот последний грош! А до пенсии ещё…

Он замолчал, беззвучно шевеля сухими губами. Стал загибать пальцы. Дойдя до безымянного, вздохнул:

– Девять дней ащё до пенсии!

Внезапно лицо его просияло догадкой:

– Робята! Хек-хек… покажите в телевизоре моего соседа. Меня не надоть! Я ноль без палочки. А сосед – тот да! Сосед у меня сличность знаменитая…

– Чем же он так знаменит, сосед твой? – Усмехнулся оператор. – Тем, что самогонку свекольную гонит?

– Да не самогонку он гонит, а стихи! Хек-хек… Пит у него кличка.

– Печатается где-нибудь… пиит ваш? – заинтересовался спецкор.

– Раньше печатали в районном брехунке, а теперича перестали печатать. Хужей стал писать. А раньше были знатные стихи! Хек-хек… Знатные!

– Этих рифмоплетов у нас пруд пруди, – съязвил оператор.

– Харлампий, а ты помнишь какое-нибудь его стихотворение? – Подключился водитель. – Можешь на память прочесть?

– Не смешите мои тапочки! – Рассмеялся спецкор. – Вадим у нас тоже из этого сословия. Из племени графоманов!

– Дык чего ж вам прочитать? Хек-хек…. Он про любовь хорошо писал. Про молодость свою. Сейчас-то в одинках живет, на пенсии. Хек-хек… Я всего стиха не упомню…. Один кусочек только.

Старик снова отхлебнул из бутылки, – глаза его повлажнели.

– Ну так слухайте:

Мне не вернуть твоих ясных очей

В эту осеннюю стужу!

Горстку тех дней и ночей —

Белых и черных жемчужин.

– Хек-хек… ну как вам стих? Пондравился? Чего сникли-то?

Повисло молчание. В глазах у навострившей уши Жульки отобразилось неподдельное изумление.

– Вот что! – Вышел из оцепенения Андрей. Ноздри его хищно расширились, как у легавой, внезапно напавшей на след зайца. – Петя, бери камеру, будем снимать сюжет. А Вадим пока машиной займется.

– Еще чего! – Обиделся водитель. – Я тоже хочу познакомиться с местным гением. Залить радиатор – минутное дело!

– Ладно, пошли с нами. Харлампий, проводишь нас?

– Чего ж не проводить-то. Тут рядышком. Дорогу только перейти… грязюку эту… по камушкам. Хек-хек… Такая пакостная ныне осенница!

Перейдя дорогу, друзья завернули в небольшой переулок и остановились перед высокими железными воротами, сплошь исписанными мелом. Неподалёку лежали несколько мешков со стеклотарой.

– Хек-хек… Вот тут Пит и живет… в прохолость. Сидит дома один, оклепавшись затворами.

– Ничего себе! Это он что? Стихи на воротах написал? – Изумился Петя. – Офигеть!

– Дык я ж вам говорил! Не печатают его ныне в брехунке! Хек-хек… вот он на воротах и пишет. Кажный день – новый стих. Сегодня на меня написал. Видите, вверху надписано: «Соседу Хеку»?

– А тебя что? Хеком величают? – спросил Вадим. – Хек это вроде рыба такая есть.

– Рыба тут ни при чём! Хеком меня в деревне прозвали за кашель мой. Хек-хек… дык я не обижаюсь.

– Нет, ну это ж надо! Надо же такое придумать… на воротах стихи публиковать, – поднял вверх большой палец Андрей. – И давно он это практикует?

– Да лет пять как начал дивить народ. Хек-хек… мы уж попривыкли. С утра собираемся, читаем. А в первый раз как увидели – у нас с пересмеху животы подвело!

– А что за мешки с бутылками? – Поинтересовался оператор. Он что… пьющий… ваш пиит? Неужто можно столько выпить?

Харлампий рассмеялся:

– Дык это ж мы ему бутылки собираем. Всей деревней! Хек-хек…. Чтоб книжку напечатал.

Старик снова достал бутылку и вмиг опустошил ее. Затем отнес в общую кучу и торжественно погрузил в мешок. Оператор довольно крякнул: он успел отснять сие действие.

Спецкор тем временем изучал «письмена» на воротах.

– Да-а… нестандартно… зело нестандартно… ритм не соблюдается, рифма непредсказуема, появляется в неожиданных местах. Вид какого-то скоморошества. Но не рифмоплетство. Какая-то новая форма…. Это публике должно понравиться, – бурчал он себе под нос. А написано было следующее:

Закончив чтение, Андрей быстро огляделся и дал указания оператору: