Приключения лимитчика в столице

В свою очередь я записал его ФИО, взял отпечатки пальцев, смерил рост, расспросил семейное положение, и лечилась ли от алкоголизма его жена в наркологическом диспансере, а если лечилась то не угодно ли пану директору показать справку, сколько детей, не числится ли в тайных агентах у иностранных разведок, и вообще как можно больше информации. Как ни странно, директор спокойно и подробно мне рассказал, как и подобает профессиональному руководителю подобного учебного заведения, что нет, слава коту Базилио – жена в таком диспансере не лечилась, а то бы он сразу узнал, или застрелил её из двухстволки, чтобы не позорила его, но в прошлом году у нее появилась опухоль во влагалище, как заходишь, с фонарём, а то ничего не видно, на верхней стенке, чуть правее Фаросского маяка, – там в 1543 году каравелла утонула, смотритель забыл зажечь маяк… мы уж испугались как бы не рак, но доктор посоветовал массировать каким-нибудь твердым гладким предметом каждый день не менее часа, а главное – поэнергичнее и поглубже, чтобы восстановить нормальный кровоток в прилегающих жидконаливных цистернах. И я массировал… рукой в резиновой перчатке и правда – прошло… Я внимательно посмотрел на директора… Я ещё тогда не знал об истинном положении отношений в интимной сфере между эм и же в мегаполисе… Вообще-то по моим наблюдениям женщинам там массируют совсем другим « твердым гладким предметом», но ничего не сказал директору.

– Дочь, – продолжал он, – закончила заборостроительный институт, уехала на пять лет в Якутию по распределению, вот за неё мы с женой переживаем, ведь там, сами знаете, какие стоят морозы, даже в яранге иногда в чайнике замерзает вода и бывают случаи – голодные белые медведи по ночам суют головы в ярангу, и воруют еду; утром просыпаешься, глядь, а макаронов то в кастрюле и нет, куда подевались? А один раз был случай— однажды дочь так крепко спала, накануне сильно устала – айсберг шестами отталкивали от берега, чтобы не поломал торосы, и не почуяла, как один белый медведь просунул нос в щель между полостью из оленьих шкур, какая вход закрывает в жилище якутов, и нанюхал ей на правой ягодице фурункул (а может не только нанюхал а и нализал, белые медведи они тоже толк в интимных отношениях с противоположным полом понимают) – теперь ей сидеть нельзя… Привезли из соседнего района медвежью мазь, она мажет, но пока не помогает. А с иностранными разведками я закончил дела ещё в 1975 году после того, как меня поймали сотрудники КГБ и приговорили к расстрелу – была такая архитектоническая иллюзия на 157 лет, но Леонид Ильич не приходя в сознание помиловал, заменив трудовой повинностью на перестройке Беломорканала, потом вышла амнистия, и вот я оказался здесь.

Так мы решили вопрос моей учебы в его техническом училище, готовящем рабочих строительных профессий: маляров, электриков, каменщиков, сварщиков и еще каких-то серьёзных специальностей.

Глава 8

И поехал бывший военнослужащий почти генерал в запасе – ещё бы послужил маленько и точно бы получил – в город Муром. Со второго пути Казанского вокзала он там сел. На поезд уже ночью в одиннадцатом часу.

В вагоне познакомился с проводником, точнее это он со мной познакомился, когда я пошел брать постельные принадлежности.

– Так ты дембель, сказал он, когда выяснился мой социальный статус, выдавая мне простынь и наволочку, – я дембелей уважаю! Самогонку пить будешь?

– А то хуй нет! – просто, без выпендрежа, ответил я, справедливо решив, что теперь, на последнем участке по пути домой, можно расслабиться, – пойду приготовлю постель, скажешь, когда мне подойти, я тут в магазине у вокзала купил полкило колбасы докторской за два девяносто, и триста грамм кильки: как в воду смотрел, хлеба не купил, не думал что будет такой неожиданный приятный сюрприз!

– Часа через полтора, – ответил проводник – звали его – не помню как, но, предположим, Александром, роли его имя в моем более чем на три четверти правдивом повествовании не играет, 25 лет парню, – проверю билеты и выдам белье. А хлеб у меня есть, и сало домашнее и вообще «нащёт» закуски не беспокойся.

Когда мы начали пить самогонку с проводником в его закутке, уже устоялась, как закваска в чане с брагой, глубокая ночь: шёл густой плотный снег. Посидели мы хорошо в его уютном тёплом номере с претензией на полулюкс, поговорили за жизнь. Он тоже где-то служил, так хорошо за беседой и самогонкой, «домашней, настоянной на апельсиновых корках», – похвастал он, скрасили дорогу, что я не заметил, когда подъехали к моей станции через четыре часа, хорошо, что я постель – пододеяльник с наволочкой не заправлял, да и вообще не брал, иногда у меня хватало ума не делать лишних ненужных в этой жизни действий.

Слез с поезда раздетый – т. е. по летней форме и сильно пьян; снег шёл гуще и плотнее, чем когда я садился в Москве, словно непогода специально тащилась за поездом и решила мне перед домом сделать сюрприз: разыгралась чуть ли не настоящая метель, правда было не холодно, или мне после теплой вагонной каморки и под градусом так показалось.

И вот тут в моей жизни – я мог бы вообще не поехать ни в какую Москву, а более чем вероятно поехать в специальном автобусе с чёрной полосой на боку и надписью «Ритуальные услуги», через несколько дней на местное кладбище. Словно бес меня, пьяного, попутал! Вроде и вокзал был рядом – в сотне шагов (ехал то я в последнем вагоне), но по пьяному делу, и, из-за плотности косо идущего снега, и ещё потому, что я все же устал после такой дороги, не сумел вовремя сориентироваться, я направился в другую от вокзала сторону. Ошибочно приняв вдалеке какое-то здание с огнями за вокзал. Из-за снега было не разобрать.

Перешёл наискосок железнодорожные пути, решив, сейчас будет вокзал, но его всё не было, хотя впереди за плотным снегом маячил призрак оперы с огнями в окнах, – вот он – вокзал, пересёк шоссе, ведущее на поселок Вербовский, и вышел к тропинке, которая вела к болоту, по какой я до Армии ходил на радиозавод.

Иду-иду, плотный мокрый снег хлестал мне прямо в лицо; ещё от такого дискомфорта нос уткнул символически, потому что утыкать его особо-то не было куда, прижал подбородок к груди, поднял воротник кителя, смотрел только под ноги, когда перешёл дорогу, и ещё прошагал минут десять; начался кустарник, камыши, а справа, метрах в двухстах светились окна двухэтажных домов (это был совхоз «Муромский»), уже минут пятнадцать в общей сумме иду, а вокзала всё нет, вдалеке всё светятся окна гипотетического вокзала, по ошибке мной принятого, а оказалось – через метель смотреть да ещё по пьяному плезиру не поймешь. Это заманивали меня алкогольные бесы окнами завода в болото, которое на его пути, они меня хотели, чтоб я там молодой суперсексуальный сгинул в объятиях русалок – эти болотные дамы уже по кочкам рассредоточились, шевелили хвостами, изгибались в томных позах, махали руками: «Солдатик давай к нам! вкуси сладости с настоящими дамами, это не полупьяных городских прошмандовок трахать, от которых прет перегаром!» Хотя там и тропинка была: не знаю смог бы я по ней пройти мимо такого искушения, когда тебя чуть ли не за руку хватают с кочек обольстительные сказочные девы! Что за хрень! По идее-то Василия Капцудаки он уже давно должен предстать передо мной, как конь перед берлогой гризли – муромский вокзал (на открытке неплохо смотрится, можно за музей народных ремесел перепутать с ним).

Устал сильно, выдохся, ноги по щиколотку проваливались в рыхлый сырой снег, оттуда жухлая мертвая трава торчит, какую он не успел засыпать. Алкоголь из меня стал выветриваться, я начал мерзнуть. А ты то как хотел, вино – вином, а если одет по-летнему – замёрзнешь! Хорошо ещё что не мороз был, а то бы уже точняк мне наступил окончательный капцудаки, замерз как в известной песне про бродягу. Когда-же думаю, дойду-то?

Тут мне навстречу попалась женщина. Вовремя, как добрая фея.

– Женщина, – спрашиваю её, – вы случайно не Афродита Степановна здешняя фея?

– Что? – спросила она на меня удивленно, видимо не расслышала за метелью вопроса.

– До вокзала далеко идти? Я с поезда сошёл, вроде уже давно должен дойти, а его всё нет!

– Ты что, солдат, – удивилась она не на шутку, – ты же в другую сторону идешь!

Вот так, не успев приехать из Армии, я мог не попасть в Москву и не потрахать красивых и не очень, столичных и приехавших из провинции, девушек, а иногда и женщин, а пошел бы сейчас через болото, оно должно было начаться, оно уже начиналось зыбкой пружинящей почвой под ногой – тропинка скользила в этом месте, и сгинул бы почти доблестный солдат Советской Армии ни за х..й собачий! Как говориться – попил самогонки с проводником без пяти минут генерал ракетных войск стратегического влияния на радостях, что отслужил, теперь бабенок – появилась такая великолепная возможность – потереться об их тела, попарить барбоса в разнообразных михрютках! А я ведь через это болото – перед тем как меня забрали в Армию, – на работу ходил на этот гребаный радиозавод, иду помню, утром, осень уже, да, журавли летят клином в Антананариву, а в голове крутится композиция «Time» рок – группы «Pink Floyd» – я тогда торчал не по-детски от этой самой крутой в истории рок- музыки «команды» молодости нашей… Кстати, молодежь, всем рекомендую её слушать и рок-группы подобные ей, а не это фуфло – отечественную попсу, кое-как сляпанную халтурщиками с улицы Бассейной.

– Спасибо, – говорю, женщина, – что вы сказали, а то меня прямо как лукавый сбил с панталыку, я с поезда слез, и чего не пойму пошёл в другую сторону!

– Иди за мной, – сказала она мне, – я тоже иду на вокзал.

И пошёл я за этой женщиной, она и правда, как Ариадна Тесея из лабиринта, вывела меня из плена – говоря поэтическим анахронизмом 19 века – снежной метели прямо к вокзалу: опять перешли дорогу, пути. Спасла от снежного Минотавра, разбушевавшегося  ранним утром 17 октября 1982 года.

Пришёл я домой – радости было у родителей! Мы сразу же с отцом на кухне выпили за встречу. Отец очень обрадовался.

– Мать, – сын приехал! Дескать, ставь бутылку.

Мама обрадовалась ещё больше. Слёзы на глазах, обнимает, целует, словно я живой с войны вернулся.

– Сейчас, сейчас!

Побежала на кухню. Звук открываемого холодильника. «Идите сюда!» Я вошёл: она закуску – огурцы малосольные режет на тарелку.

Мы с отцом и выпили, «с увидом», как у нас говорят.

Мама моя алкоголь вообще не употребляла. На столе бутылка «Русской». Ещё на закуску: квашеная капуста, помидоры, холодец. К слову сказать, я после такой прогулки не то, что не заболел, а даже не подхватил легкого насморка. Вот сколько во мне энергии бушевало в молодом 20-летнем только что отслужившем парне, во как сексуальная энергия прет, слегка вспученная алкоголем, а бабы – дуры, вместо того, чтобы когда видят солдата с дембеля пользоваться этим, так сказать вкусить сладкого побольше, хвать дембеля за член и в постель, пока у него отличный железобетонный стояк, пока не начал пить и дурить, неотвратимо превращаясь в алкаша- пивососа, собирают по городищу в помойках – ночных клубах весь приблатненный, одетый в дорогой дресс-clothes, чтобы прикрыть свою уродливую физическую оболочку, а еще больше отсутствие духовного содержания – обкуренный, обдолбанный, накачанный наркотиками и алкоголем неликвид асексуальных цивил-бичеров.

Вот как я был счастлив, что вернулся домой!

В Москву я поехал не как сказал директор – через неделю, и не как ему ответил – через десять дней, а через три недели – после праздника Октябрьской Революции. До этого времени меня ломало появляться на улице Вавилова, тем более…

…на праздник по безналичному конгреативу нам выписали дражайшую супербокс- кобылу Тамару Федоровну без экивоков на дрифт- померанц, и по истечении срока вольноопределяющихся гагар- пуховниц, то нельзя было устоять перед соблазном запаривать мульку по бестолковке, приводя в движение алжирские локомотивы от жирафа до гиндельбрандта, еще вчера стоявшие в депо на ремонте – эти абсурдные эксперименты тебе не по плечу Андрей Сергеич, так что или лузгай семечки, глядя в телевизор – раскручивай ипостась дифференциального маятника…

Глава 9

1983 год.

Этот год, можно сказать, был самый некайфовый год жизни в Москве у меня и встретил я его не очень: в одиночестве, в селе Ковардицы – у младшей сестры бабушки (не знаю как называется по родственной линии я ей прихожусь, но кажется внучатый племянник). Село современное на то время уже с газом, находится в десяти километрах от Мурома по дороге на Владимир. Вера Фёдоровна уже была на пенсии, а перед этим работала учительницей, она мне и предоставила в распоряжение свою избу, а сама ушла встречать Новый Год к соседке. Я на новогодние праздники домой приехал, в московской общаге делать было нечего, я всего-то там жил на положении даже не студента, не так, как поется – « Во французской стороне на чужой планете…» – в известном советском шлягере Тухманова, предстоит учиться мне, увы, не в университете, а в ТУ- 78 на… О, какой позор для настоящего мужчины и только что дембельнувшегося солдата! на маляра, где в основном учились одни девушки, приехавшие из городов и весей со всего Советского Союза, там учились комсомолки и многие из них реально приехали покорять Москву в основном актрисами театра и кино: они рискнули её покорить, когда выучатся пять лет в известных московских театральных институтах.

Новый – 1983 – Год я встречал один, напившись, смотрел этот грёбаный «Новогодний огонек» по чёрно- белому телевизору, никакой женщине не присунул, и сразу понял – это плохой знак, и год будет паршивый… Даже перед самым Новым Годом, часов в одиннадцать, ходил в местный поселковый клуб; может, там кого я так думал удастся снять… Голый вассер! Это было глупой затеей! В сельских клубах, если ты чужак, хрен кого снимешь из местного прекрасного пола, да сейчас там его почти и не осталось, все в Москву из девушек кто посимпатичнее уехали покорять, дурочки, насмотревшись телеблевантина на красивых телеведущих с каменными физиономиями, читающих по бумажке чего им написали фокусники-виртуозы журнального жанра из телебашни.

Скорее по ебальничку получишь, чем тебе улыбнется познакомиться, а тем более привести домой местную принцессу. По лицу, я – слава яйцам, не получил, хоть и был уже под «газом», сразу просёк, что ловить мне здесь нечего.

Народу было много и все уже пьяные. Причем не только молодежь, но и мужчины и женщины старшего возраста, и даже пенсионеры с детьми. (В том смысле что пенсионеры пьяные а не с детьми пьяные. Дети-то, кажется, были трезвые.) И все в той или иной степени уже «проводившие» Старый Год. За исключением, детей, конечно. Дети ещё не успели проводить, радуются ёлке. Клуб был разделен на два зала: в первом, ближнем, стояла украшенная игрушками и блестящей мишурой, ёлка. Даже не ёлка, а ель: мощная, высокая, упирающаяся верхушкой в потолок и занимающая чуть ли не треть залы. (Рядом с селом елово-сосновый лес. Вокруг неё и топталось, как маленькое стадо гамадрилов на водопое, сразу три поколения механизаторов и доярок. Во втором дальнем зале – танцпол. Там уже реально, отрываясь на полную катушку колбасилась пьяная молодежь. Народу на удивление было много, не протолкнуться. Пьяные толпы молодёжи бродили туда-сюда.

Уже хорошо выпившая девица висела на руке у парня в джинсах-бананах и модном свитере и восхищенно повторяла по- деревенски растягивая последние гласные в имени: «Петя-а! москвич!» Я сразу понял, что «Петя-москвич» такая же лимита, как и я. Но она от него, что москвич, была в полном восторге. Смотрела такими влюблёнными глазами что мне аж завидно стало. Я тоже «москвич» – ёпта-мать!

На сцене стоял стол с музыкальной аппаратурой, в углах – громоздкие отечественные колонки. Музыка по качеству грохотала из этих колонок из рук вон, тем более советская эстрада. (Чего уж конкретно там пелось стреляй в меня из автомата – не помню. Но, отнюдь, не «Бони М», и не Аль Бано и Ромина Пауэр. Увы, «Феличиту» я там не послушал. Я её первый раз услышал в одном из московских баров, в том же 1983 году.) Сунул я свою уже заряженную алкоголем, морду туда- сюда, понял, что не климатит, и пошёл восвояси встречать Новый Год в гордом одиночестве. И встретил – выжрал бутылку водки в одно жало! Закуски было навалом, Вера Федоровна постаралась для внучатого племянника, стол новогодний сделала как надо! Потом смотрел телевизор – «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады», абба пела: " маней- маней- маней, хуй в кармане о-о- иес!» (А у меня в кармане, кроме хуя, сказать к слову, даже лишней мани не было.) (Кто не в курсах, абба – это такая шведская дама-блондинка на пару с брюнеткой— они там нехило поют.)

Глава 10

Значит, как я уже написал, где находилось ТУ-78, а общага была расположена на улице Малая Юшуньская от метро Каховская- Кайфовская идти пять минут пешком. В другую сторону, как выходишь из метро – Севастопольский бульвар, к гостинице «Севастополь»: четыре корпуса высоток в соцреалистическом исполнении – сбоку притулилась стеклянная пивнушка-павильон. Пятиэтажное здание из серого силикатного кирпича – общага квартирного типа: одно- двух- и трёхкомнатные пердёжки с казенной обстановкой внутри. Голые, ничем не прикрытые, кроме дешёвых обоев, стены, на полу линолеум: у стен приткнулись железные шконки (кровати) с панцирными, покрытые тощенькими одеяльцами, – ну, бля, вокзальная, почти как в армии, – уже заметно прогнутыми к полу, сетками. На стенах, если и можно было вешать, то или лозунги коммунистической партии, или портреты Лео И Бре-Бре и Никитона Хру- Хру в обнимку с африканским царьком-людоедом. На худой конец фотографии советских актёров из журнала типа «Советский экран». Над чьей-то шконкой висела Наталья Фатеева. Уже хорошо, что не «божественная женщина». Иначе я не смог бы жить в этой комнате. А Фатеева сойдет. Тоже, в некотором роде, божественная женщина советского кинематографа. А то бы я не стал заселяться в эту халабуду. А вот постер (тогда ещё, правда, такого словечка не существовало по причине отсутствия самих постеров), с изображением какой- нибудь обнаженной восхитительной девицы с красивой попой типа как у Джейды Стивенс или Эмбер Хёрд (последняя, кстати, и сама потрясающая красотка), вряд ли бы разрешили. (Да и правильно сделали – я сейчас так понимаю – а то парни бы издрочились: уже было бы не до учебы, а тем более практики.) Москва – гигантская мастурбационная станция для дам и джентльменов в преждевременную дряхлость, алкоголизм, импотенцию и климактерическую истерию, щедро нашпигованная весёлыми кричащими картинками журнальных киосков и реклам, таборным цыганством вонючих вокзалов, сутолочной пустотой метрополитена, шизоидным гигантизмом улиц, площадей и проспектов, ураническим графоманством теле-кукол, считывающих с бумажек лже-информацию, написанную искусниками инфо-программ в подвалах КГБ на Лубянской площади.