Братство. ДМБ 1996

Глава 12

Единственное, что немного омрачило вечер: Газон не понял насчёт крыши, без которой, как он считал, в принципе невозможно работать.

В чём-то он прав, конечно, 90-е же на дворе. Но тут надо придумать, как сделать, чтобы его с этим не подставить. А то с него же спросят, мол, чего не объяснил своим друзьям, как в городе ведутся дела.

Вообще, дело в том, что Налим или любой другой бандит вряд ли даст нам вести бизнес без проблем, даже если бы мы исправно платили за крышу.

В городе, из того, что я понимал по редким намёкам Газона, вроде как раз намечается передел собственности, ещё наезжают братки из области, и местным бандам нужна пехота, чтобы отбиваться. Я же знаю, что к нам присматриваются. И могут захотеть подтянуть людей, кто умеет стрелять. Поэтому отношения с ними надо свести к минимуму и осматриваться.

Но в перипетиях местной братвы, разных городских группировок, и их отношениях с бандами столичной области, с властями, с чеченской диаспорой и с химкомбинатом, на который постоянно наезжают, надо разбираться, там не всё так просто. А то крупнейшая ОПГ Тихоборска хоть и называется «Химкомбинат», но у самого предприятия крыша с некоторых пор явно силовая, а отец Халявы знает и ментов, и депутатов, и даже кого-то из областного управления ФСБ. Но и с бандитами связи тоже есть.

Впрочем, пока же мы только готовимся, изучаем и разбираемся с тем, что нам приготовил следак, который из города не уехал, но от нас пока отстал. Даже к Самовару не приходил. Впрочем, я не удивлюсь, если вредный следователь пришлёт Пашке повестку, чтобы он тащился в прокуратуру. Ну, пусть потом огребает за это от адвоката, которого мы подтянем.

Вечером, когда мы все разошлись и даже не выпили, хотя Халява и Шустрый явно были не против, я зашёл переодеться домой, чтобы заменить спортивный костюм на джинсы и рубашку. Ну и чтобы батя увидел, что я трезвый и не попал в проблемы.

Далее отправился к Даше Тимофеевой, как и обещал. В обитую дерматином дверь я позвонил около половины десятого вечера. Без мобильных телефонов неудобно, нужно заранее обо всём договариваться, чтобы не разминуться, и часто пользоваться стационарным.

– Ой, привет, Старицкий, – в своей манере произнесла Даша, оживлённее, чем можно было бы ожидать. – А я тебя даже не ждала.

Судя по тому, что она накрасилась, сделала причёску и надела белую блузку с цветочным узором внизу и брюки (пик моды, явно с какого-то журнала), как раз меня-то она и ждала.

– Ну что, введёшь меня в городскую светскую жизнь? – с усмешкой спросил я. – А то я уже отвык от всего.

Она-то думает, что я отвык за время службы в армии, но реальный ответ, что для меня прошло почти тридцать лет, она так и не узнает.

Встреча прошла спокойно – просто посидели в кафе в паре кварталов отсюда, поели мороженого. Кафе это стояло там ещё с советских времён, и пусть хозяева несколько раз сменились, убранство с тех пор оставалось неизменным.

Я был здесь до этого аж в 89-м с одноклассницей, и с тех пор даже скатерти кажутся знакомыми, как и тяжёлые массивные стулья. Да и музыка старая, будто никто не догадался заменить кассету с «Ласковым Маем» в старинном магнитофоне «Казахстан 101». Так и играют «Белые розы» до сих пор. Зато чисто и спокойно, да народа мало – завтра рабочий день.

Никто не докопался, никакого знакомого не встретил, да и вообще всё шло на удивление тихо, будто я уехал в другой город и зашёл в кафе там, а не прожил здесь с рождения. Я-то помню, что одно время без мордобоя редко когда обходились. Впрочем, раньше я сам был драчливым, ну а другие драчуны сейчас остепенились или давно в братве, на зоне или кладбищах. Да и доставать «чеченца» – себе дороже, это всякие гопники ещё на «афганцах» уяснили.

Ничего странного в моём поведении Даша не заметила. Конечно, я сейчас общаюсь не так, как вёл бы себя двадцатилетний парень в 96-м году, но она в госпитале навидалась всяких, привычная, и понимает, что состояние у всех разное.

События я не форсировал, время есть, а лишних денег и свободной жилплощади пока нет. Короче говоря – молодость на всю катушку, как тогда. Но это дело поправимое, особенно когда знаешь, в какую сторону двигаться.

Так что просто повспоминали госпиталь, одну из общих тем, которая нам знакома, ведь по факту мы же всего во второй раз увиделись в повседневной жизни. Ну и мне есть повод вспомнить о девушке побольше, и с каждой новой минутой ощущение, что на самом деле видел её тридцать лет назад ещё в первой жизни, уходило.

– А помнишь, как ты радио починил? – вспомнила она. – И только когда вернулся, оно сразу сломалось – уронили опять. И тебя все вспоминали, никто сделать не мог. У тебя руки золотые.

– Что-то умею, – сказал я, показав обе руки ей. – Кстати, мы тут дело собираемся открывать. Компьютеры, техника, всё прочее. Много чего руками придётся делать.

– Ого. Продавать? Дорого же стоит.

– Не только. Когда начнём – приглашу.

– Посмотреть?

– Может, втянешься и поучаствуешь, – я подтащил стул к ней поближе. – Не всё же в том магазинчике торговать. Там ещё такая лестница, что однажды кто-нибудь навернётся.

– Ой, не говори, постоянно боюсь, пьяных-то много ходит.

– А ты не помнишь такого Моржова? – спросил я, назвав человека, о котором говорил Шустрый. – Десантник, лейтенантом был, сейчас в милиции работает, опером в уголовном розыске. В госпитале лежал, говорят.

– Помню! – воскликнула она. – Ты же и сам его знаешь. Это Вася, помнишь? Лысый такой, широкий, вы с ним тогда в курилке в карты играли, когда никто не видел, и на бумажках ещё что-то писали. Кто кому сколько должен.

– А, вспомнил-вспомнил, – я закивал, когда образ тут же всплыл в памяти. – Шутник тот, вспомнил. Я почему-то думал, что у него фамилия Васильев. Всё, понял, про кого ты.

Значит, будет проще, и он меня должен знать, и я его. Хоть и не друзья, и лежали в разных палатах, и он тогда был офицер, но всё же пересекались.

Закончили вечер лёгкой болтовнёй по дороге домой. Она пересказала мне какой-то прошлогодний фильм, который я не видел, так как был в армии, после проводил её до дома и твёрдо сказал, что скоро снова зайду. И зайду, само собой.

Когда вернулся, полез в шкаф, нашёл то, что искал, в старой клетчатой тетрадке, которую привёз с собой с Кавказа. Как раз пригодится: и парни повеселятся, и с Моржовым общий язык найду, раз уж играли с ним.

Моржов, значит, это тот десантник, который ходил на костыле и постоянно шутил. Неплохой парень. Ну, всё будет проще.

А ведь мы пересекались с Моржовым не только в госпитале, но и после. Просто во второй раз некогда было поговорить, да и у всех хватало проблем.

* * *

– Да у меня приказ, капитан! – орал сидящий на броне майор-десантник. – Приказ! Ты как не поймёшь?! Приказ у меня!

На щеке у него видно шрам от ожога, уходящий вниз, к шее. Он орал так, что порой срывался на визг, а во все стороны брызгала слюна. Но рёв запущенных двигателей БТР и БМД – боевых машин десанта – у него переорать получалось.

– Хоть раненых забери, – спокойно сказал капитан Аверин, стоя перед машиной. – А то хана всем. У меня трёхсотых много. На руках не утащим.

Я стоял рядом и слышал разговор. Стоял и смотрел на горную дорогу, скрывающуюся в тумане. Мы все ждали, когда с той стороны в атаку в очередной раз пойдут «духи».

Когда мы увидели колонну бронетехники и родные рожи сидящих на броне парней-десантников, то сначала обрадовались. Думали, они здесь, чтобы помочь нам отойти.

Но они и сами спешно выходили из окружения, и никого брать с собой не собирались.

– Да уйди ты, капитан! – заорал майор, покраснев, как помидор. – Свали с дороги! У меня приказ! И вали уже отсюда! Их там много!

– Перебьют же пацанов, – тихо сказал Аверин, думая, что я не слышу, и положил ладонь на броню машины. – Хоть раненых возьми, мы налегке тогда уйдём.

– Не буду я никого брать! У меня приказ! У меня своих трёхсотых полно! Со своим штабом связывайся! Пусть сами тебя вытаскивают! Не буду я ещё за это ответственность брать!

– Да связи нет, пойми. Мы тут стоим до сих пор, хотя нас ещё вчера должны были отвести назад. Но если так пойдём, без брони, без прикрытия – перебьют пацанов по дороге. Вот и сидим. Высунемся – всё, пропали.

– А я-то при чём?! У меня приказ! Уйди с дороги!

Десантники прятали от нас глаза, а майор орал как бешеный, так и брызгая слюной. Аверин покачал головой и отошёл. Колонна двинулась дальше, запах выхлопных газов двигателей ударил в нос.

Майор сидел на передней машине, как каменное изваяние, и смотрел на нас, а потом заорал на подчинённого, когда тот к нему обратился.

Аверин махнул на него рукой и отвернулся с мрачным видом. Мимо нас проехала одна БМД, вторая, третья, четвёртая… мы провожали их взглядами, думая, что всё – больше никто нам не поможет…

Но проехав пару десятков метров, все машины как по команде остановились. Люки открылись почти одновременно, а майор на командирской машине кому-то кивнул, поднял руку и показал пять пальцев.

– Быстрее своих трёхсотых заносите! – взревел лейтенант-десантник, бритый наголо крепкий парень, и спрыгнул на землю. – Тяжёлых внутрь, лёгкие на броне поедут! Быстрее! У вас пять минут!

Я же с ним тогда в госпитале лежал, это он, точно. Но времени на дружеские разговоры нет.

– Погнали! – крикнул я сразу, не раздумывая. – Шопен, Шустрый! Газон! Живо за работу, пока не уехали. Самовар, кончай тупить! Быстро! Быстро! Муха, Ваське помоги дойти! Халява! Сюда!

У десантников было полно своих раненых, да и их бронемашины не особо вместительные, но они как-то потеснились, помогли разместиться нашим. Всего за несколько минут мы уложили всех штабелями, кого как, лишь бы убраться отсюда поскорее. Люки закрылись.

– Ну а вы чего? – крикнул лейтенант-десантник и кивнул на майора, молча наблюдающего за происходящим. – Живо, пока командир не передумал.

– Спасибо, мужики, – только и сказал Аверин.

Высокий десантник, сидящий на броне, протянул мне руку, я забрался наверх и помог залезть остальным. В тесноте, опасаясь засады, но мы покинули это место.

А по дороге хмурый Слава Халява протянул мне то, что успел собрать: несколько металлических жетонов, ещё старых советских, которые раньше выдавали только офицерам, а теперь – всем. На каждом надпись: «ВС СССР», буква и шестизначный личный номер…

* * *

Утром я пришёл пешком в столовую неподалёку от Тихоборского ГОВД. Посторонние посетители сюда приходили редко, обычно здесь обедали только милиционеры. Судя по запаху, сегодня на кухне готовили тушёную капусту или щи. Огромный бак с инвентарным номером, будто кто-то украл его из больницы, стоял на газовой плитке.

Здесь не особо вкусно и достаточно дорого, но зато милиционеров кормили в долг до получки, поэтому они сюда и ходили.

Но пока ещё слишком рано, все придут на обед, поэтому место пустовало, если не считать наших, сидящих в углу под телевизором: зевающий после ночной смены Царевич, бодрый Шустрый и задумавшийся о чём-то Шопен.

А по ящику, на канале ОРТ, показывали старую добрую «Угадай мелодию». На столе стояло четыре стакана чая – один ждал меня.

– Ну что, парни, – я сел перед ними и показал тетрадку. – Кто угадает, что у меня, с трёх нот?

– А что там? – поинтересовался Царевич.

– Ваши долги, – я усмехнулся. – Время платить по счетам.

– В смысле, а чё такое? – Шустрый уставился на меня.

Я положил на стол тетрадку и раскрыл: в ней были стопочки вырванных листков, неровно разрезанных на прямоугольники, и на каждом из которых была написана сумма и подпись.

– А-а-а, это когда мы в карты играли и расписки делали? – Шустрый посмотрел бумажку со своей подписью на свет, как купюру, будто искал водяные знаки. – Едучий случай, в натуре, я уж забыл.И сколько я должен по итогу, Старый?

– Две тыщи баксов у тебя накопилось, – я хмыкнул. – Да шучу, держи на память. У меня тут от каждого расписка есть. Я же всё собирал.

– Да, были времена, – Царевич осторожно разгладил несколько листочков ладонью. – О, Шопен, ты же тут больше всех проигрался тогда?

– А? А, ну я и играть-то не умел, – он взял свои расписки, но не убрал, а смотрел на них с лёгкой улыбкой, будто вспоминая другие времена.

– Ты-то не умел? Да кто бы говорил, – Руслан убрал свои в карман. – Самый первый шулер на деревне. Но вообще, я уж забыл про них. И ты сохранил.

– Кстати, я вспомнил Моржова, про которого Шустрый говорил, – сказал я. – Фамилию спутал, а вот его самого я хорошо помню.

– Вот, я же говорю, – закивал Шустрый. – Меня-то он сразу узнал, и тебя тоже вспомнит.

– У него вот, – я положил руку на тетрадь, – пара расписок есть, мы с ним в госпитале как-то после отбоя поиграли несколько раз. Вспомним, контакт будет проще наладить. Знал бы тогда, что вы с ним пересекались, больше бы общих тем было. И тогда ещё он был, помните, когда Аверин ещё жив был. Помогали они нам выйти.

– Когда? – спросил Шустрый.

– Ну, помнишь, тогда колонна десантуры мимо проезжала? Сначала хотели дальше ехать, а потом передумали. И там как раз Моржов погрузкой раненых командовал.

– Точно! – Боря аж соскочил с места. – Он это был! А я даже не помню. Совсем не до этого было. Надо проставиться, он же того майора-то, видать, уболтал. И остальные, значит, там были. Подарок, может, купить?

– Кстати говоря, о деньгах, – Царевич подсел ко мне ближе и что-то протянул под столом. – Мой вклад в общее дело.

– Это общее дело, но не значит, что всё своё надо отдавать, – сказал я.

Он мне сунул пачку шершавых купюр, тонкую, но тем не менее денег там было достаточно. Тут тысячи полторы долларов. Явно больше, чем он получает на железной дороге.

– Ничего-ничего, – Руслан оживился. – Мне вот понравилась идея… что вот все заняты там будем. Как там, но чтобы спокойно. И вот, мой посильный вклад.

– К отчиму ходил? – спросил Шустрый, разглядев, что он передал.

– Ну а что такого? – он посмотрел на него в ответ. – Сам понимаешь – бабки нужны. Вот и пусть профинансирует со своей деятельности. Будет справедливо после того, что было.

– Он же тебе не просто так отдал, – сказал я.

– Мне, а не на фирму, – упрямо сказал Царевич. – Чтобы потом проблем не было, если что не срастётся. Да я и не объяснял для чего, просто сказал, что в дело, для меня. Под залог батиной машины, если что. Я-то всё равно верну потом.

– Отдадим, – поправил я. – Рассчитаемся за тебя, не боись, Руся, доходы будут. Тачку отдавать не придётся.

Это он крепко загорелся, раз даже пришёл к отчиму, которого, мягко говоря, избегал. Но ради других он через себя переступал.

– Лишь бы выгорело, – с волнением сказал Шопен. – А то ещё немного, и придётся ходить, опять бутылки собирать и сдавать.

– С работой туго, – согласился Шустрый. – Уже все ноги стёр, пока по разным конторам ходил. Никуда не берут. О, уже пора, – он посмотрел на часы, висящие на стене. – Девять часов. Моржов должен явиться, сто пудов.

– Погнали, – сказал я.

* * *

Вообще, мы собрались не для того, чтобы всей толпой идти в милицию. Сначала я хотел поговорить с Моржовым, чтобы понять, сможет ли он нам подсказать что-то дельное. Туда мы пошли вдвоём с Шустрым.

После этого мы сообща хотели прогуляться по городу, прикинуть, где будет помещение, а заодно – пообщаться с афганцами, которые держат компьютерный магазин. Но пока не озвучивать что нужно, а просто уточнить цены, чтобы знать, плюс-минус, сколько потребуется для старта. Ну и убедиться, что у них так и нет ко мне вопросов по той старой истории.

Интернета под рукой нет, как и компа, поэтому всё надо или узнавать самому, или выискивать в газетах и спрашивать. По старинке, короче.

В ГОВД попасть оказалось легко – двери открыты, нет даже вертушки, заходи кто хочет. Разве что толстый усатый мужик в милицейской рубашке, сидящий за стеклянным окошком с надписью «Дежурная часть» с недоумением посмотрел на нас, когда мы прошли мимо.

– В 204-й, – уверенно сказал Шустрый, и дежурный тут же потерял к нам интерес.

Здание милиции внутри выглядело не ахти: тут и стены требовали побелки, и штукатурка на углах осыпалась, и линолеум давно протёрт насквозь во многих местах, и видно грязный бетон.

Свет тусклый, будто никто и никогда не вытирал пыль с лампочек, а на лестнице так вообще была полная темнота. Прокурено, но в 90-е курить в кабинетах не запрещали, да вполне могли выпить в рабочее время, на это смотрели сквозь пальцы.

В 204-м кабинете на втором этаже знакомых не оказалось. Там стояло четыре стола, заваленных бумагой. За одним, где была серая пишущая машинка, сидел мрачный мужик в джинсовой куртке, а к ободранной трубе отопления был прикован какой-то алкаш с разбитым носом. Пьяный мотал головой, будто постоянно засыпал.

На стену на металлические кнопки были прилеплены какие-то листы с записями, графики, один календарь с голой женщиной, один с Жириновским, всё висело без всякой системы. За спиной опера стоял выкрашенный в белый стальной сейф с кактусом на нём. Стены отделаны деревянными панелями, но они уже потемнели от старости.

– Не спать! – рявкнул опер и продолжил что-то набивать на широкой писчей машинке одним пальцем.

Алкаш вздрогнул и открыл глаза. Опер продолжил печатать.

– Моржов на месте? – спросил я.

– В красном уголке посмотри, – не глядя на нас, сказал мент и рявкнул пьяному: – Не спать!

Красный уголок был недалеко, и больше он напоминал склад, куда стащили всё ненужное: сломанные столы, шкафы-пеналы, лавки, стулья, стоящие друг на друге, пачки бумаг и картонных дел, связанные бечёвкой, газеты, журналы, плакаты про советскую милицию и откуда-то здесь взявшееся пианино. В углу из-за потёртого шкафа, накрытого красным флагом, выглядывал большой белый бюст Ленина, который будто укоризненно смотрел на этот бардак.

В красном уголке было два человека. Одному лет двадцать, молоденький пацан, совсем щуплый, как Шопен. На скуле у него ссадина, губа разбита, но уже заживала.

Второй постарше, крепкий широкоплечий парень в рубашке, стриженный под машинку почти под ноль. Он и в госпитале казался широким, а сейчас будто ещё сильнее вымахал и расширился.

– Ну ты если чё, – по-свойски говорил старший, – дай ему в рыло. А если не дойдёт, то… о, здорово, Борька, – он заметил Шустрого, – там твой тёзка, говорят, чёт не скопытился недавно. Слыхал?

– Сердечко пошаливает, – философски заметил Шустрый. – Тяжело ему.

– А кому сейчас легко? – Моржов пожал плечами, а потом его взгляд скользнул по мне. Лицо прояснилось, губы расплылись в широкой улыбке. – О, так вот про кого он говорил. Андрюха! А я думаю – что за Старый?

– Здорово, Василий! – я поднял руку в знак приветствия. – А я тут вспоминал тебя вчера, с Дашкой, медсестрой нашей. Помнишь её?

– Она тоже сюда приехала? – Моржов обрадовался ещё больше. – Ща, пацаны, закончу, – он повернулся к тощему. – Слушай, Игорёк, дай ему просто в хавальник сразу, как полезет. А если чё – меня подтянешь. Он меня ссыт. Они там все только на словах дерзкие, а как по чушке получат, так сразу съезжают.

– Понял, – робко промычал тощий.

– Не ссы, косой, будет день другой, – «подбодрил» парня Моржов.

– Я в сортир, – объявил Шустрый. – Тут Старый с тобой побазарить хотел, насчёт… сам знаешь чего.

– А чё не побазарить? – мент развёл руки в стороны.

Тощий ушёл, Шустрый тоже, ну а мы с Моржовым остались наедине.

– Ну что, товарищ лейтенант, – я шагнул к нему. – Как мирная жизнь на гражданке складывается?

– Завязывай, Андрюха, ты меня на три года всего младше, – он крепко стиснул мне руку. – Там я был летёхой, а ты простым бойцом, но по факту – два пацана напуганных.

Друзьями мы не были, да и как это возможно? Мы там буквально неделю находились в одно время, причём в разных палатах. Тем более, он лейтенант, офицер. Но иногда разговаривали, и в картишки перекидывались, когда никто не видел. Земляки же, когда не надо было соблюдать субординацию, мы общались на равных.

Просто я знаю, что он пытался подкатывать к Даше, поэтому и крутился рядом с ней на нашем этаже, ну и я был поблизости, чтобы ничего у него не вышло. Вот и пересекались.

В итоге, ничего у него и не вышло. Впрочем, злобу он не затаил, так что мы расстались мирно, без всяких проблем. Но в памяти почему-то упрямо засело на все эти годы, что он Васильев, а не Моржов.

Ну а когда виделись во второй раз, там было не до разговоров.

– Вот смотри, парню двадцать лет, – Моржов показал на дверь. – Там какая-то банда дворовая ему прохода не даёт, так и лезут, бабки тянут. Сначала думаю, ну пацан, чего с него взять, не всем же драться уметь? А сейчас думаю: так и тебе сейчас двадцать, а тогда, – он выделил это интонацией и продолжил с грустью в голосе, – всем пацанам по восемнадцать было, и все обычные, никто там крутым Уокером не был до этого. Ровесники с ним… вот только он теперь совсем другой, робкий. И вот, сейчас его гопники задрочили, и мне – разбираться, потому что работа теперь такая… Не понимаю я эту жизнь, короче.